Так сильно волнуется море

Саша, нагнав, наконец, группу учеников, все равно плетется в конце, то и дело подгоняемый тычками острых кулаков Инги. Она наскакивает на него и тут же несется дальше - впереди лениво волочащих ноги студентов, впереди планеты всей. Тени подняли обитателей библиотеки на тренировку ни свет ни заря, не дав даже позавтракать. Лишь вложили в руки Ядвиги карту, что должна была привести их к пункту назначения. Времени до начала остается совсем немного, а они только выходят к пустырю, обозначенному на помятом чертеже. Пройти через него - окажутся на заброшке, где и начнется тренировка. Или что бы то ни было, что придумала глава библиотеки - назвать-то это она могла как угодно. — Да-а-а, у Ангелины Евгеньевны свои методы воспитания, - с нескрываемым раздражением тянет Тамара из-под руки обнимающей ее на ходу Зои. — Больше на пытки похоже, - закатывает глаза Антон, попинывая редко встречающиеся на дороге камушки. У них больше не было перьев, не было кураторов, не было, черт возьми, команды. Из всех испытаний, которые выпадали на участь книгочеев, возвращаться в строй оказалось сложнее всего. Потому что возвращаться не хотелось. Сидящие первое время по своим комнатам, как сычи, они привыкли избегать друг друга, молчать о том, что наболело, привыкли тихо страдать. Никакого желания убиваться громко, прилюдно и друг об друга ни у кого не было. Особенно у Саши, который со своими невыносимыми терзаниями заперся в квартирке вдалеке от библиотеки, да так и захлебнулся бы болью, опустился бы на самое дно океана своих мучений, если бы каждое утро его не будил мягкий щелчок по носу и солнечная улыбка Соловья. Саша брыкался неделями, огрызался, пытался укрыться в своем коконе из одеяла и сделать вид, что мира не существует. Мир может быть и исчез тогда - покрылся непроглядной тьмой или ухнул в пропасть Сашиных мрачных мыслей, пожиравших его изнутри. Только Соловей все равно никуда не исчез. "Вставай, Шура, уже утро" - каждый раз он слышал одни и те же ласковые слова, каждый раз чувствовал то этот самый щелчок по своему кончику носа, то тепло обклеенных пластырями длинных пальцев, которые дурашливо лохматили Сашины волосы. Саша болезненно морщился, молчал, не мог найти в себе силы встать утром и просто быть. День, два, неделю. Иногда ближе к вечеру ел и пил то, что оказывалось на тумбочке, иногда ходил в уборную и потом подолгу стоял над раковиной, глядя на струю воды невидящим взглядом. "Вставай, Шура, уже утро" - с такой добротой, с какой он один во всем мире может, пел Соловей, разводя в стороны занавески. Одним холодным утром босые ноги Саши, наконец, коснулись пола, из его горла вырвалось хриплое "Привет", и Соловей одарил его такой лучезарной улыбкой, такими яркими искорками, заплескавшимися в золотых радужках глаз, что у Саши голова закружилась. В него, мертвого, будто вдохнули жизнь. А теперь, когда Саша еще не опомнился до конца от кошмара, как и все жертвы его непоправимых ошибок, они вновь должны были как ни в чем не бывало выполнять свою работу. Безоговорочно. Безошибочно. — Без глупостей, - придирчиво бросает вслед Ангелина, только что отправившая свору студентов на охоту за выпущенным ей же персонажем одного из романов сэра Артура Конан Дойла. — Испуганные такие. Я бы сказал, что они боятся стегозавра, но ведь нет! Что перед ним трусить, он же травоядный, - Артур поворачивается к Ангелине и беззлобно улыбается. — Они боятся тебя. — Пусть, пусть. Им на пользу пойдет... страх перед непоколебимым авторитетом. — А может не стоило? Я бы провел тренировку сам. — Не в этот раз, - вздохнула Ангелина, пристально глядя в грустные спины некогда жизнерадостных молодых людей. — Не доверяете мне, Ангелина Евгеньевна? - нарочно поддевает Соловей, разминая плечо. — Не глупи, Артур. Знаешь ведь, что доверяю. Хочу сама посмотреть, на что они способны после... - Она вдруг запинается и достает портсигар из кармашка приталенного пиджака. Чертовы дети. Как будто ей легко. Как будто она не норовит рассыпаться на мелкие кусочки в любой момент под тяжестью треклятого синдрома выжившего. Все те, кто пожертвовал собой в библиотеке, были ее коллегами, они были ее людьми, а не случайными жертвами случайной катастрофы. Ангелина прикуривает и выпускает сквозь зубы блеклый дым. — Тем более, ты слишком мягок с ними. — Мне быть пожестче? - игриво приосанивается Соловей, и Ангелина мерит его чуть повеселевшим взглядом, хмыкнув. — Будь собой. Как будто бы у Соловья был выбор, кем ему быть. Как будто Соловья не написала своей рукой стоявшая рядом с ним женщина, бывшая некогда маленькой девчонкой. Он следит за ее взглядом, устремившимся вдаль, и ноги сами отчего-то делают пару шагов вперед. "Шура" - одними губами шепчет Соловей, с которого будто вмиг осыпалась вся привычная радость. Саша бежит поодаль, не равняясь с остальными. Цель - яснее некуда. Персонажа надо скорее выловить, книгу - запечатать. Он делал это десятки раз, сделает и сейчас. Так ведь? Сделает, не смотря на то, что другие студенты, его друзья, шарахаются от него. Сделает, не смотря на то, что в последний раз, когда его руки касались сошедшей с ума книги, они окунулись в кровь ни в чем не повинных людей по локоть. Он сможет? Сможет дальше быть книгочеем? Сможет дальше жить? Чувствуя, как с каждым вдохом все меньше кислорода наполняет его легкие, как в голове шумит, а сердце опасно барабанит в грудной клетке, жмется внутри неприятно, Саша замедляет бег. Его охватывает паника. Он пытается дышать, но не выходит. Такое простое действие, вдох-выдох, а он даже этого не может сделать. Только судорожно ищет взглядом опору и со стуком приваливается к ближайшей стене, медленно съезжая по ней вниз. Упасть окончательно ему не дают вовремя подхватившие руки. Эти руки бережно обнимают, и Саша даже в агонии своего неконтролируемого приступа знает, кому они принадлежат. Знает еще до того, как над ухом раздастся тревожный шепот. — Шур, ты как? Саша не успевает выдавить из себя ни слова, лишь опирается взмокшим лбом о прохладный бетон полуразваленной постройки. Его сильно трясет прямо в руках Соловья. — Алиновский, соберись! - Ангелина Евгеньевна с грохотом вбивает костыль в пол в опасной близости от пяток Саши, все так же скрючившегося у стены, тяжело дышащего, будто загнанный зверек. У него бы в глазах потемнело от беспрекословного, грозного тона главы библиотеки, но они и так закрыты - Саша жмурится настолько сильно, что на внутренней стороне век пляшут красные пятна. Грудь резко вздымается, страх душит за горло. Сжаться бы в каменный шарик, неуязвимый, невосприимчивый ко всему, что происходит вокруг. Ангелина Евгеньевна нависает над ним, и Саша беззащитным затылком чувствует ее разъяренный взгляд, ее нескрываемое разочарование в нем, таком слабом и проблемном. — Не дави на него! - вдруг пронзительно, отчаянно выкрикивает Соловей в сторону рассерженной Ангелины, и Саша вздрагивает, хватаясь ладонями за холодную гладь стены. Глаза расширяются от удивления, и он спешит оглянуться на Артура, все еще обнимающего его за понурые, худые плечи. Соловей - птица певчая, невольно думает про себя Саша. Привычно дружелюбный, мягкий голос персонажа, обернувшись звонким криком, с силой разре́зал пространство, хлестнул по всем присутствующим, словно плетью. Как если бы не просто Соловей, а какой-то Соловей-разбойник из ветхих былин засвистел оглушающе, отталкивая мощью своего гласа вмиг поверженных богатырей среднего звена. Только вот перед Артуром стоит не противник, а Ангелина. Гнев на ее лице сменяется шоком, оно вытягивается. Она смотрит на Соловья не отрываясь, молчит, и это молчание леденит воздух вокруг них - до мурашек. Соловей смотрит на нее в упор, и в его глазах - истинный страх. — Артур... - зовет Саша тихим, сиплым голосом. Как можно спокойнее, как можно тактичнее, чтобы не привлекать и без того мучительное внимание окружающих. Теплые ладони Соловья больше не покоятся на плечах заботливо, как и много раз до этого, - они без всякого злого умысла, стихийно сжимают Сашу с такой силой, что каменная броня постепенно обнимает предплечья, локти, доползает до запястий. Шея одевается в камень, на крепко бронированных плечах ползут трещины. — Артур, отпусти. Соловей, в момент опомнившись, разжимает пальцы, и Саша выдыхает, едва ли начав волноваться. — Прости, Шура, - растерянно шепчет в ответ Артур. С его лица не сходит детский, пробирающий до костей испуг. Будто ребенок, нечаянно нагрубивший матери и осознавший последствия. Он порывисто вскакивает на ноги, отступает от Саши, пытается растопить ледяную стужу вокруг них своей теплой улыбкой - губы растягиваются неловко, но что-то не так, что-то не складывается. Глаза не улыбаются. Студенты, не успевшие убежать далеко вперед, стоят как вкопанные, поглядывают украдкой и постепенно отмирают, шепчутся, но все же бегут дальше, не смея обращать на себя гнев Ангелины Евгеньевны. А она будто бы и не замечает смятение подопечных, только все смотрит внимательно на своего Соловья.

***

Книга запечатана, что означает окончание тренировки. Книгочеи стоят группкой вымотанных бойцов, опираясь друг на друга, тяжело дыша, переговариваясь вполголоса. Кто-то хмурится, кто-то демонстративно игнорирует подошедшего Алиновского, опоздавшего на этот сомнительный праздник жизни. Отстающий - такой он теперь. Аутсайдер, некогда бывший лидером. — Еле справились, - сухо резюмирует Ангелина, обводя взглядом студентов. — В следующий раз постарайтесь не быть такими жалкими. Вы можете лучше, вы можете намного лучше. Я-то знаю. В голосе - чрезмерная острота, неоправданная. Она разворачивается, чтобы уйти через мерцающую дверь, и не глядя добавляет: "Соловей, за мной". Артур по инерции подается за ней, будто неведомая сила тянет его чернильными нитями за создательницей. Он следует мимо Саши молча, не встрепав белую челку по пути, не одарив щедро счастливой улыбкой. Совсем не так, как обычно. Портал закрывается, и висящую в воздухе неловкую тишину никто не смеет нарушить. Позже в такой же давящей тишине Саша возвращается домой, почти бесшумно отпирает дверь ключом, беззвучно, машинально открывает холодильник. И только тогда в голове оглушительным колоколом бьет мысль: Он же за м е н я заступился. Наспех сделанные бутерброды в горло не лезут, чай остывает, пока Саша медленно гладит каемку кружки, прокручивая снова и снова в своих воспоминаниях тот безрассудный возглас Соловья. Особенно остро чувствуешь тепло протянутой руки, когда ты посреди враждебной, заслуженно ненавидящей толпы. Саша трет глаза и отпивает уже невкусный, холодный чай. Он неправ. Инга с ним, но разве за этой бешеной угонишься. Инга живет на других скоростях, и каменному, полумертвому Саше сложно, чертовски сложно успевать за этой вспышкой света. Он же теперь словно прикован к месту, недвижим, как изваяние, как Моаи на острове Пасхи. Саша до чертиков, до злости на себя самого не хочет быть тем якорем, что тянет Ингу за собой вниз. Часы на кухне громко тикают, и это до ужаса непривычно - то, что сильнее всего в их с Соловьем квартире шумят часы. Стрелки уверенно ползут в ночь. Артура все нет. Ложась в свою постель, опуская бедовую голову на прохладную подушку, Саша не может выкинуть из головы испуганное лицо Соловья. Что это было? Стыд за то, что ударил словом по своей создательнице? Страх наказания? Пустяки, да что Ангелина Евгеньевна может с ним сделать? Погрозить мундштуком и состроить обиженную гримасу? - в мыслях Саши вдруг вспыхивает озарение, и вместе с ним неприятно колет в груди. Это чувство вины. За то, что обидел. За то, что снова дал ей почувствовать себя маленькой беззащитной девочкой. И тут же Саша чувствует свою вину тоже, ведь Соловей - за него... из-за него. Немыслимо. Автор всегда, абсолютно всегда значит для своего творения больше, чем все остальное. Ангелина будет занимать в чернильном сердце Соловья важнейшее, никем неоспоримое место. Кем бы она ни была для него. Любимой маленькой принцессой, строгой матерью, злоупотребляющей гиперопекой, мудрой напарницей, нуждающейся в помощи того, кто знает ее лучше всех, понимает лучше всех, кто всегда на ее стороне. Всегда ли? - думает язвительно Саша и пугается своих мыслей. Пугается, потому что вслед за мучительным «Соловей - ее персонаж», он эгоистично думает: жаль, что не м о й. Саша судорожно вздыхает и переворачивается на другой бок, скидывая с себя душащее одеяло. Ему жарко, а в груди ноет. Часы показывают немногим за полночь. Ему неуютно в квартире одному, ему боязно за Соловья, и в то же время не вспоминать бы о нем хоть одну чертову секунду, хоть одну, пока его рядом нет - шумного, энергичного, приставучего. Саша прячет лицо в ладонях. Входная дверь скрипит, когда на часах в районе двух ночи. Свет фонаря пробивается в окно через занавески и ложится будто лунной дорожкой на постель Саши и дальше - на плотный мягкий ковер, бежит по паркету. Саша мается от бессонницы и ждет, когда Артур зайдет в гостиную, по привычке не удосужившись убрать за собой скинутые по пути к дивану вещи. Как скрипнет этот самый диван, а потом снова и снова - пока Соловей не устроится удобно для того, чтобы не спать. Персонажи ведь не спят, зачем ему кровать в самом деле - обходится уютным диваном, пледом, стопками новых книг. Вот бы всем книгочеям способность бодрствовать круглыми сутками, насколько бы подскочил коэффициент начитанности, - часто думал уставший Саша, с зевком наблюдая, как Артур впивается в новую книгу глазами. Ни одного из привычных звуков возвращения Соловья Саша так и не слышит, и плохое предчувствие скручивается неприятным узлом у него в груди. Что же там у них случилось? А вдруг это не Соловей вовсе? Слишком тихо, слишком... Из панических мыслей Сашу вырывает приглушенный стук коленей об пол, натянувшийся краешек его одеяла и тихое дыхание рядом. Саша легко разлепляет веки и упирается взглядом в знакомую макушку, разметавшиеся по его постели светлые пряди волос, напряженные плечи. Артур вжимается в матрас лбом и не издает ни звука, только дышит, дышит осторожно, не шумно, едва-едва. Сашу это пугает, и он тянет руку к Артуру, неуверенно касается его волос и кромки уха - куда уж попал в полутьме. — Соловей, - зовет он дрогнувшим голосом и тут же проклинает себя за бушующее в груди беспокойство. Артур нехотя поворачивает голову, прижимается к постели щекой и смотрит на него своими золотыми глазами, в которых погасли солнечные искорки - то ли от ночного мрака, то ли от невыносимой грусти. — Я думал, ты спишь, - бесцветно отзывается Соловей, и Саше его голос кажется совсем другим - низким, серьезным. Совсем не похожим на его обычные заливистые трели. Это жутко. — Я тебя разбудил? Саша сглатывает и мотает головой. И почему-то не убирает руку, запутавшись пальцами в шелковых прядях волос. "Что-то случилось?" - хочется спросить, но Саша понимает, как это глупо прозвучит. Явно же что-то случилось. — Хочешь... поговорить? - нерешительно начинает Саша, на что Артур отрицательно качает головой - слабо трется щекой о мягкую кровать. У Саши внутри чувство вины расцветает все сильнее, заполняет пространство грудной клетки. Это все из-за его бесконечных страхов, немых истерик, неспособности себя собрать воедино из бестолковых кусков разбитого каменного монолита. Даже самое сияющее счастьем существо на планете довел. Подвел. — Мы можем посмотреть фильм. Или сыграть в тетрис, - перебирает Саша варианты бездумно, лишь бы перекрыть поток самобичевания у себя в голове. И лишь бы стереть с красивого лица Соловья эту не пойми откуда взявшуюся скорбь, такую чуждую для него, неправильную. — Просто полежать? Соловей вдруг оживляется - приподнимается чуть и падает рядом с едва успевшим отстраниться Сашей. Он что, сидел на полу здесь... потому что ко мне в постель просился? - думает ошарашенно он, делясь с Артуром подушкой и, смутившись, прячет глаза. Легкая, немного грустная улыбка трогает уголки губ Соловья. Он изучает взглядом потолок, а потом глядит на сонного уже Сашу, и ощущение такое, будто изучает, будто смотрит в первый раз. Да что ж такое? Они лежат молча какое-то время. Соловей отлепляет и снова клеит разноцветные пластыри к своим пальцам, а потом, когда дыхание Саши, свернувшегося калачиком рядом, становится размеренным, тихо говорит: "Спи, Шура", и сползает со скомканных простыней.