Так сильно волнуется море

Тьма за окном густая, как смола, поглотила все далекие зимние звезды, такие редкие в мегаполисе. Кажется, протянуть в это черное небо руку, и она увязнет, попадет в ловушку, из которой нет спасения. Тревожный ночной звонок и тревожное, словно бездна, небо тянут за собой страх, накидывают беспокойство на Сашины плечи, как колючее покрывало. Соловей суетится, шуршит теплой одеждой на своей полке в шкафу и, что самое пугающее, не роняет ни единого слова больше. Невыносимо. — Я поеду с тобой! - выпаливает Саша, покидая горячую постель. По ногам ползут мурашки, босые ступни холодит скрипучий паркет, и батареи продуваемой всеми ветрами панельки издевательски не греют. Тепло закончилось там - в робком сплетении рук, их осторожном касании под одеялом. — Ага, конечно, - весело хмыкает Соловей и, поймав Сашин серьезный взгляд, добавляет совсем иначе. — Нет. Да, думает Саша решительно и сгребает со стула свою одежду, принимаясь судорожно собираться. Черта с два он отпустит Соловья одного ночью упаковывать бешеного персонажа в неведомую и, судя по всему, крайне опасную книгу. Они столько раз работали вдвоем, что этот отлаженный рабочий ритуал стал совсем естественным. Как утренний чай, помятая постель и иней на окне. Как дышать. — Шура, ты остаешься, - говорит Соловей безапелляционно, останавливая Сашину руку, упорно пихающую ремень в петельки джинсов. Саша вскидывает голову и даже не собирается слушаться. — За дурака меня держишь? Там что-то серьезное, я слышал! — Во-первых, подслушивать нехорошо. — Мы вообще-то были в одной комнате, когда ты разговаривал по телефону, - ошарашенно разводит руками Саша, хмурясь еще сильнее. — Во-вторых, из нас двоих пока я решаю, кто выезжает на вызовы, - продолжает Соловей без единой нотки превосходства и стягивает волосы на затылке в узел. Саша лихорадочно перебирает аргументы в пользу своей правоты, но Артур придвигается еще ближе, совсем близко, и его пальцы, предвосхищая занудный бубнеж, касаются Сашиной щеки, заставляя замереть. — Без обид. С каких пор он использует запрещенные приемы, - кипит Саша, стушевавшись, и злится на себя за то, что так беспомощен. Ни от возможной опасности уберечь, ни поцеловать нормально не может. Ни в горести, ни в радости. Его плечи понуро опускаются, тяжелый взгляд следует за Соловьем, не отрываясь. Саше бы подумать, сколько в два часа ночи будет стоить такси до центра Москвы, но в мыслях только предчувствие беды. Он смурной тучей плетется за Артуром в прихожую и оборачивается на окно. Небо все еще тягучее, черное и опасное. Как будто чернильное. Артур дергает за ручку входной двери, прощается мимоходом и охает удивленно, когда уже в вечно сыром подъезде, этажом ниже, на пролете с мигающей лампочкой в его спину влетает Саша. — Шура... - вздыхает Соловей грустно. — Я вызвал такси, - непоколебимо отвечает он, демонстрируя горящий экран телефона. — Куда едем?

***

Высокие чугунные фонари отбрасывают свет на мокрый асфальт. То ли короткий мартовский дождь прошел, то ли поливальная машина чистила красивые, кукольные центральные улицы. Ночь темна, и время столь позднее, что светофоры на перекрестке, все как один, мигают желтым. От коротких ослепляющих вспышек становится неуютно. Саша, чтобы отвлечься, цепляется взглядом за крыши изящных домов, уходящих плавным изгибом в глубину улицы, за их резные балконы и коринфские колонны. Все здесь и без того книжное, как будто нереальное, из другого мира. Он оглядывается и встречается с глазами Соловья - те поблескивают в свете фонарей. Они стоят на пересечении Ермолаевского переулка и Малой Бронной, а время вокруг будто остановилось. Притаилось в засаде что-то. — Патриаршие пруды, - резюмирует Саша, озвучив очевидное. Перейти через пешеходный переход, и начнется прогулочная аллея. За ней едва заметно отражает ночной свет тихая, черная вода. — Ага, - коротко подтверждает Артур, ступая шлепанцами вдоль бордюра, балансируя и останавливаясь у самого края тротуара. — Есть идеи? — Не понимаю, - хмурится Саша, не успев подумать как следует, замечая лишь то, как напряжен голос Соловья. А тот обрывает его тут же. — Чувствуешь книгу? Прислушайся, пока мы ждем. — Чего ждем? - откликается Саша, ощущая себя ужасно глупым. Опять плохо ориентируется в ситуации, будто его отбросило на год назад и все аналитические способности рассеялись, словно их и не было. Артур, наверное, будет ужасно им недоволен - столько сил угробил на то, чтобы заставить Сашин неподвижный котелок варить. Сколько раздражающих задачек давал, сколько раз отвечал вопросом на вопрос и бесил до зубного скрежета, сколько колкостей, прикрытых добродушной улыбкой, отвешивал, когда Саша безбожно тупил. — Наша подружка уже разлила масло? - слышится позади Саши, и он вздрагивает даже от знакомого девичьего голоса. Твириновы появляются из ниоткуда, из мрака переулка, как два бесплотных привидения - тонкие и бледные. Сашу вся эта мистическая атмосфера нервирует все сильнее, но он заставляет себя приветственно кивнуть близнецам. Яда и Ян смотрят как-то странно, загадочно и становятся рядом с Артуром. Опять какие-то дошкольные байки что ли? — Нам запрещено разговаривать с незнакомцами, - парирует Соловей без нотки веселья. И тут Сашу точно окатывает ледяной водой. — Нет... - отрицает он неизбежное и отчаянно мотает головой. — Да вы шутите?! Твириновы смотрят безразлично, Артур - с сожалением. Он припечатывает Сашу к скользкому асфальту расстроенным "Говорил же тебе оставаться дома" и отворачивается. Саша не трус, но по спине бежит холодок. Ему нужно найти книгу как можно быстрее, и тогда, может быть, они покончат с этой чертовщиной к утру. Они с Соловьем вернутся домой, они, возможно, начнут снова с того момента, где остановились. Сердце пропускает удар, на кончиках пальцев от волнения - камень. Всего этого может не произойти, если они оступятся хоть раз. Саша вдруг с ужасом думает, что Твириновы - искусные выживальщики и лекари, потому Ангелина Евгеньевна и отправила их в помощь Соловью. Они будут выживать и лечить того, кому придется усмирять эту книгу. В затылок дует холодный ветер, лохматит волосы и промозгло лезет за шиворот. Саша всматривается в полумрак - через голые еще деревья проступают очертания детской площадки. Ох, лучше бы это были детские страшилки про черный-черный город. — Кажется, я знаю, где книга, - с мрачным озарением говорит Саша и уверенно шагает на широкую полосу перехода. — А вот нашу Аннушку придется поискать, - задумчиво сообщает Соловей, следуя за Сашей. — Продуктовые магазины поблизости закрыты. Трамвайных путей больше нет. — И не было никогда, - Январь выдыхает облачко пара в прохладный воздух ранней весны. — Именно. Пассажирский трамвай на Патриарших вообще не ходил, - подхватывает Ядвига флегматично и пихает брата плечом. Одними глазами они ведут какой-то понятный лишь им безмолвный диалог, пока Саша впереди, не обращая ни на что внимания, срывается на бег. Он несется мимо площадки, запинаясь, и резко тормозит кроссовками о мелкую щебень перед деревянным шкафчиком. Тот похож на большой скворечник - на тонкой ножке, с покатой крышей и двумя скрипучими, иссохшимися от времени и непогоды дверцами. Саша тянет руку к потертой щеколде и тут же отдергивает пальцы - книжный домик угрожающе дрожит, стекла в дверцах предупреждающе дребезжат. — Летняя библиотека, - подмечает Артур за его плечом и с гордостью улыбается. — Молодец, Шура. Саша тяжело выдыхает, собрав силу воли в кулак, и распахивает дверки "скворечника". Белая с красным книга бросается на него моментально, Артур отскакивает в сторону, и страничная пасть смыкается на Сашином окаменевшем предплечье. Он ругается от души под осуждающее цоканье Соловья и хватает дьявольский роман за корешок, как за шкирку. — Спасибо, что не в твердом переплете, - бурчит Саша, сжимая озверевшую книгу сильными руками и смотрит по сторонам. — Артур, а где... Договорить он не успевает. Мимо пролетает долговязый Ян и ударяется о землю в метре от рельефа одной из басен Крылова. Ворона и лисица застыли, глядят с интересом друг на друга, а Январь под ними едва приподнимается на локте и переводит дыхание. Сгруппировался, но спину все равно отбило при падении на каменные плиты. Саша срывается с места, спешит к нему, но по пути попадает в крепкие, свинцовые объятия Соловья. "Без резких движений" - тихо, сдержанно говорит Артур и пристально, враждебно смотрит куда-то за его плечо. Саше вдруг становится страшно. Страшно сталкиваться с обезумевшем персонажем снова, страшно видеть сумасшествие и то, что несет гибель. Страшно оглядываться. Он, кажется, еще не готов смотреть в россыпь одержимых глаз после того, что случилось в библиотеке с Агатой, с преподавателями, с его другом. Саша испуганно утыкается носом в напряженную шею Соловья и жмурится, усиленно отгоняя панику, вдыхая тонкий чернильный аромат, ни на какой другой в этом мире не похожий. Артур все еще держит его, Артур пахнет родным и знакомым. Рядом с ним бояться нечего - кошмар больше не повторится. На раз-два-три Саша оглядывается. — Да, добрые граждане, где? Где... - хриплый женский голос до ужаса безумен. Светлая, цветастая косынка сползает с макушки, обнажая жуткие глазницы по всей голове. Изломанный позвоночник Аннушки гнется неестественно, жилистые руки тянутся к земле, становясь гротескно длинными, пальцы - когтистыми и уродливыми. Глаза моргают невпопад и враз устремляются к Саше и Соловью. — Где мне купить подсолнечное масло?

***

Ступор длится не долго. Они видели таких изуродованных бедняг сотни раз, и Ядвига нападает со спины, проворно ловит бешеную Аннушку в захват. Волосы Яды растрепались, ботинки глубоко увязли в грязи, но хватку она и не думает ослаблять. Только дыхание затрудняется, воздух вылетает сквозь зубы со свистом. Через мгновение чернильная паутина Соловья стремится к Аннушке, сковывая ее беспокойные, уже готовые нанести удар лапы. — Книгу сюда, быстро! - повышает голос Яда, бросая острый взгляд на Сашу. — Или хочешь, чтобы из нее еще кто пострашнее вылез? У Саши начинают дрожать руки. В романе прячутся герои посерьезнее неосторожной Аннушки. Жуткие, пугающе умные и хитрые. Ждать, когда из тома полезут беснующиеся обитатели нехорошей квартиры - все равно что подписать себе смертный приговор. Если только на аллею у Патриарших прудов ступит нога того, о ком Саша думает, это станет концом, вероятно. Здравый смысл подсказывает, что с демоническими силами, будь они хоть трижды книжными, шутки плохи. Саша впивается в переплет так крепко, что костяшки пальцев белеют, и, преодолев оцепенение, срывается с места. — Если уже не вылез, - предупреждает Соловей, натягивая толстые нити чернил. Саша, в два прыжка оказавшись рядом с Ядой, рывком открывает книгу, плотоядно шелестящую страницами, и впечатывает разворот прямо в многоглазое лицо несчастной, чудовищной Аннушки. Тело каменеет, отражая хлесткие удары преображенных рук и ног, они вырываются из крепкой хватки Соловья и Ядвиги, как бы сильно те не держали. Книга, к счастью, принимается с аппетитом поглощать свою бедовую жительницу. Все у них идет по плану, все самое сложное позади. Все. Кроме того, что оклемавшийся Ян предельно быстро и бережно обхватывает сестру за талию и оттягивает в бок с воинственным, не предвещающим ничего хорошего криком: "Осторожно!" Книга дожирает Аннушку. Саша, проследив за взглядом Января, оборачивается и видит возвышающуюся над Соловьем исполинскую, заслоняющую ночное небо монструозную голову Берлиоза. Она медленно открывает свой зубастый рот, из которого вырывается утробный стон, похожий на предсмертный вой дикого зверя. Клыки в три ряда, острые, как бритва, рвут сотканную Артуром чернильную сеть, даже не сомкнувшись полностью. — Твою мать!! - вопит Саша во все горло и толкает Соловья в сторону из-под хищных челюстей. Каменные ладони молниеносно обхватывают заточенные клыки, с которых на Сашу премерзко капают вязкие чернила. Он держит пасть изо всех сил, не давая ей захлопнуться, валится на землю, упирась окаменевшей ногой в самых простых резиновых кроссовках в клацающие зубы отрезанной головы. Запыхавшись, Саша успевает закричать. — Несите книгу! Но книга до Саши, воюющего с этой громадной мясорубкой, некогда бывшей Берлиозом, так и не добирается. Вместо этого он слепнет от брызнувших в глаза чернил и непроизвольно разжимает пальцы. На секунду Саше кажется, что он погиб - в глазах темнота, вокруг ни звука. Умирать вдруг становится до жути обидно, потому что впервые так ярко хочется жить. Перед ослепшими глазами стоит их маленькая, плохо отремонтированная кухня, залитая лучами утреннего солнца. Соловей в этих лучах всегда нежится так славно, с наслаждением щурится, морщит нос смешно. Аккуратно причесанные волосы блестят золотом, на них даже больно смотреть - такие светлые. Соловей улыбается всегда наяву и улыбается в Сашиных мыслях. Говорят, на пороге смерти вся жизнь проносится перед глазами. Значит, вот она какая, Сашина жизнь? Но спустя три тяжелых стука сердца он слышит поблизости глухой, тяжелый звук падения. Земля под ним сотрясается. Саша трет глаза, осознавая свое на удивление не прекратившееся бытие, и первое, что он видит, - зияющая дыра в здоровенной глазнице. — Это было... не обязательно, - заключает Яда, подступая ближе и придирчиво осматривая мертвую голову. Из огромного глаза Берлиоза на прогулочную дорогу густо хлещут чернила. Остальные глаза, нетронутые, закатились под веки. — Технически, он, конечно, уже был мертв, - рассудительно замечает Ян. — Да не совсем. — Артур? - шокированно зовет Саша, забрызганный чернилами убиенного зазря персонажа. Что теперь делать, он не знает. Они только что с треском провалили свою миссию, хоть до серьезной опасности дело так и не дошло. Ангелина Евгеньевна, пожалуй, размажет их по стенке быстрее, чем это мог бы сделать кто-то из сбежавших героев "Мастера и Маргариты". — Что-то я и позабыл, что ты у нас каменный, - с коротким смешком отзывается Соловей, обращая на себя одинаково пораженные взгляды троих студентов. Он отмахивается и уверяет, что все под контролем, хоть Саша и понимает, что никакого контроля тут в помине нет. Соловей опять бросился устранять опасность, пусть в этом не было никакой необходимости на этот раз. Соловей даже не дал себя защитить. Соловей за него готов убить. Саше становится тяжело дышать, он хочет подойти к нему, но ноги тяжелые, окаменевшие - пристолбили к земле. — Да восстановлю я его. Будет как новенький, - уверяет Артур, с завидным старанием не глядя на Сашу. А у Саши от нового сезона этого рыцарского фэнтези чувства пускаются в пляс. Соловья хочется встряхнуть хорошенько, чтобы глупости не творил опрометчиво, и не менее горячо Саша желает его обнять так крепко, как только может. Но сейчас даже не подступиться, Соловей вдруг почему-то возвел незримые стены, отстранился, закрылся наглухо. Он ошибся, переборщил, излишне перестраховался - это правда, но Саша не злился даже под страхом показательной словесной порки от главы библиотеки. Почему он тогда отворачивается упорно? — Ну да. Какими жертвами, - бесцветно замечает Ядвига, и Саша непонимающе смотрит на нее. — Я пойду с тобой, Артур. Соловей с Ядой ныряют в книгу, пока Ян педантично подлечивает Сашины ладони. Чертовы зубы башки-убийцы от долгой борьбы сумели протаранить броню и оставить на коже кровавые порезы. Саша морщится, когда стягиваются раны и кожу жжет, но не издает ни звука - стыдно мямлить и раскисать перед Январем, которого Аннушка пнула так сильно, что он летел метров десять. А каменной брони у Яна, в отличие от Саши, абсолютно точно нет. Он вдруг думает, не считает ли Январь все произошедшее Сашиной виной. Как это было тогда, когда он действительно совершил непростительную ошибку. Ладони зудят, он смотрит на Яна в сомнении и все же говорит: — Прости, что так вышло. — За что извиняешься? - с дежурным интересом спрашивает Январь, не отрываясь от своего занятия. — Снова... Снова там, где я, там - смерть, - трагично выдает Саша. — Не ты прикончил персонажа, а Артур, - спокойно отвечает Ян, выпуская Сашины руки из своих. На ладонях ни царапинки. — Что с того, что из-за тебя. У него, по крайней мере, был выбор. Из книги Соловей с Ядой возвращаются спустя полчаса. Тридцать с лишним минут, тянувшихся мучительно долго. Ядвига выглядит озадаченной, кивает коротко брату - снова что-то на их персональном языке, доступном лишь им двоим. Артур бледный, почти что белый, как мел, но ноги держат его, ведут бездумно к Саше. Никогда раньше Саша его таким измученным не видел, как будто паразиты присосались и вытянули из него жизненные силы, оставив горстку, чтобы не помер. Даже когда прошлой ночью Артур приходил к его постели, такой потерянный, странный, в нем было меньше чужеродной грусти. Искристый взгляд потух, под глазами расцвели еле заметные чернильные синяки. Даже золото в волосах померкло. Яда, поддерживая Артура за спину, одаривает Сашу взглядом, который он смутно может расценить, как сочувствующий. — Что с тобой? Соловей не глядит на вскочившего ему навстречу Сашу. Он клеит новые цветастые пластыри на растерзанные пальцы, накрепко оборачивает их выше фаланг, пряча свежие порезы. — Тебе нехорошо? Может пойдем домой? Не обязательно же в библиотеку... да? - с сомнением выспрашивает Саша, пребывая в ужасе от мысли, что их ждет во время отчета, но тут же осекается, когда Артур смотрит на него в упор - так, как никогда раньше не смотрел. В его глазах тот же испуг, что был тогда на заброшке. Та же боязнь чего-то, когда он заступился за него перед своей незаменимой создательницей. С ним что-то не так. — К Ангелине - отвечает Соловей. — Я должен идти к Ангелине.

***

Библиотека, по вине Саши утратившая свой статус Настоящей, давно стала напоминать то большой лазарет, то и вовсе замок ужасов. Так было даже не после тех роковых событий, так было всегда. Пугающая комната с массивным стулом, к которому кожаными ремнями крепили дрожащие руки и ноги зараженных чернилами, карцер в подвале, где коротали дни и ночи те, чей дар переставал поддаваться контролю, койки в больничном крыле, занятые студентами-книгочеями после миссий - там то и дело был аншлаг. Тени, бывшие когда-то обычными людьми, заполняли библиотеку днем, расползались ночью. В этом замке жизни было куда меньше, чем казалось, над его башнями висела болезненная, смертельная аура. Саша так привык к светлым комнатам небольшой квартиры, визгу малышни в подъезде, лаю собак во дворе, ко всему живому, что находиться в библиотеке стало слишком тяжело. Особенно когда Соловей, с россыпью извинений и оправданий переданный ими в руки Ангелины, даже не посмотрел на прощание и взглядом Сашу не оживил. Из последних сил он прошмыгнул в кабинет сурово глядящей покровительницы, в свою крепость. Туда Соловей всегда заходил, залетал, заползал, как в единственное убежище. Его все равно каждый день магнитило к кабинету Ангелины, как бы ни менялся мир вокруг, как бы ни менялся мир для Саши. Как иронично, что другое место, ставшее для Саши домом, для Соловья таковым быть перестало. А скорее и не было никогда. Глупый мальчик, наивный мальчик. Персонаж всецело принадлежит автору, о чем ты вообще думал? Саша с огромной тяжестью на сердце осознает их с Соловьем иначе. Как жаль, что за такое короткое время придумать он себе успел катастрофически много волнующего. А они-то просто оказались вместе случайно - сожители по несчастью. Соловей - в ожидании того, что когда-то останется один, без самого важного человека, а Саша… возможно (только возможно) тоже. Ему просто стоило оставить привычную картину мира в покое, не тревожить ее, не лезть долгими взглядами и тихими вздохами в то простое и незамысловатое, что было раньше между ними. Да он первый все начал, - вдруг с досадой думает Саша, следуя к выходу за Твириновыми. Злость горит в груди, поднимается вверх к горлу, давит. — Ладно. Я пошел, - выплевывает Саша, мечтая остаться в мрачном одиночестве, и сует руки в карманы грязных джинсов. — Что, не посидишь у больничной койки? Не подержишь за руку? - интересуется Январь ровно, а в голосе сквозит сарказм. Сашу этот тон режет больно, и он стискивает зубы, чтобы не наязвить в ответ. При чем тут вообще это? Кому это нужно? — Сол... Артур все равно под присмотром Ангелины Евгеньевны. Зачем мне его ждать, если он не вернется в квартиру, - говорит он и с ужасом замечает, какой жгучей обидой пропитан его ответ. И это при посторонних. Вырвалось, не удержал внутри горечь и тупую ревность, на которую у него даже права нет. — Он вымотан, Саша, - говорит Ядвига строго и резко, будто дает пощечину. И Саша, этим ударом сбитый с толку, останавливается. Конечно, он заметил, что Соловей бледный, утомленный даже. Как заметил и то, что Твириновы, всегда на зависть всем спокойные и идеально уравновешенные, говорят с ним сейчас хлестко. Будто они знают намного больше, чем известно Саше. — А ты думал, восстанавливать персонажа легко, как пером об асфальт? - спрашивает Ян, и Саша вдруг понимает, что он об этом не знает ровным счетом ничего. Никогда не вникал, не расспрашивал Артура, как это происходит, даже не удивлялся, когда с лица Соловья однажды сошли краски после этого неведомого ритуала. Инга тогда разогналась на своих световых скоростях так сильно, что протаранила сбежавшего из повести беднягу насквозь. Студенты обступили мертвеца со всех сторон, будто медики на первом выезде в морг, и труп перед ними - ни что иное как учебный образец. Мороз по коже, но страшно интересно и познавательно. Инга тараторила, что все вышло случайно, а Соловей только улыбался, надвинув ей перепачканную бейсболку на глаза. Через несколько минут он просто вышел из книги, точно такой же, как прежде, только немного уставший. Саша не придал этому никакого значения. Видимо, зря. Он и о физиологии Соловья в целом знал лишь в теории, то, что вычитал в библиотечных книгах. Знал самую малость и на практике, потому что следил за Соловьем взглядом, посматривал искоса, как тот ступает в сланцах по снегу и не ежится ничуть, как почти не жжется рукой о раскаленный чайник, не спит ни минуты. И это поначалу пугало жутко. Саша каждый день разделял с Артуром самый простой человеческий быт, а Артур в большинстве составляющих обычного жизненного уклада не нуждался. И все равно Саша хмыкал с хорошо скрываемым интересом, когда Соловей совал свой красивый, острый кончик носа в незатейливое мастерство кулинарии, устройство ванных ритуалов и прочую чушь, которую люди делают ежедневно на автомате. Саша, понаблюдав за этим рвением юного натуралиста, стал как бы и не нарочно вовлекать Соловья в то, что казалось ему рутиной. Артур в эту скукоту утренней чистки зубов, чаепития на кухне и вечерней дремы на диване привносил особое очарование, какую-то смешную и нежную "соловеистость". От нее и начало тянуть в груди впервые. От нее за ребрами шевелилось что-то. Только вот чернильная составляющая Соловьиной сущности никак не поддавалась Сашиному безусловному принятию. Вытесняя из головы мысли о том, что течет по венам Артура, он платил неведением и осознанным безразличием за хрупкое ощущение нормальности. До сжатых в камень кулаков хотелось, чтобы все, что происходит, казалось нормальным. Чтобы между ними было не дико, и Сашины взгляды не были постыдными, неправильными. А в сухом остатке - ничего он о Соловье не знает. — Да я как-то и не думал, - честно признается Саша, и ему становится стыдно. Стыдно за свою неопытность, за свою обиду на Соловья, который принял решение расправиться с персонажем и расплачиваться потом за это, лишь бы не рисковать Сашей. Конечно он рвался к Ангелине, кто ж еще его может привести в чувства? Конечно он прятал глаза. Саша, заигравшись в своих фантазиях, нелепо пропускает самое важное - Соловью плохо. Соловью, который несколько долгих дней преданно сидел подле каменного изваяния, безмолвного и безжизненного, потому что знал - обернувшийся недвижимой статуей Саша вернется. Соловью, который верно, смиренно раздвигал в стороны темные шторы и говорил "С добрым утром, Шура", пусть Саша целую неделю отказывался жить, мучил его молчанием. Соловью, который с достоинством защищал его ото всех рухнувших на каменные плечи бед, ничего не прося взамен. — Это заметно, - говорит Яда. — Он же свои чернила тратит. Так и умереть можно, - пространно замечает Ян. У Саши сердце мчится в свободном падении прямиком в пятки. — Чего? - переспрашивает он с трудом, чувствуя, как немеет язык, не слушается. Ядвига фыркает, смотрит на него долго, с недовольством, как на умалишенного, и тут ее брови ползут вверх. — Ты серьезно? Вы же живете вместе, как ты мог не знать? - ошарашенно спрашивает она. Каждое слово вбивает Сашу в пол библиотечного коридора. От беспокойства темнеет перед глазами, его пробирает ледяной озноб, начинает мутить. Как я мог не знать? Голова кружится так, что он бы упал, да прирос к месту. Страшная мысль проносится в голове, Саша последним усилием гонит ее, но та впивается в мозг навязчивым паразитом - сейчас он окаменеет, как тогда, после Костяного дома. Он окаменеет на дни, на недели, и когда очнется, то Соловья уже не будет. Артур исчезнет, испарятся его чернила, а Саша даже не сможет проститься - будет каменным истуканом посреди коридора распугивать мимо ходящих студентов. Скорбящих, попрощавшихся навсегда, уже даже переживших потерю. Потому что горькие утраты здесь не редкость, кого ими уже удивишь? А когда Саша отомрет, сбросит гранитные осколки, то больше никогда не услышит: "Просыпайся, Шура! Уже утро". От панического беспокойства так дурно, что трясет. Сашу воротит от суеверий, но сейчас верится легко. Вот она, беда. То черное-черное небо ее принесло. Страх парализует. Жить вообще так мучительно трудно. Только Саша, вопреки всему, должен. Они же как в рыцарском романе, разве нет? Тут судьбы вершатся, тут некогда бессильно замирать. Что же я тогда стою? Придурок. Саше стоит невероятных усилий сдвинуться с места, заставить свое остолбеневшее тело шевельнуться. Кроссовки скрипят по начищенному щетками, годами натоптанному каменному полу. Он набирает в легкие воздух и мчится к кабинету главы библиотеки.

***

— Доигрался? - сухо говорит Ангелина, швыряя в руки Соловья книгу. — Ешь давай. Артур ловит ее налету и жадно дерет страницы, запихивая себе в рот скомканные листы, жует без малейшего удовольствия, но рьяно. Попавшие на бумагу чернила вяжут, скрипят на зубах, да и вкус у них не многим слаще тех, что в маркерах на спиртовой основе. Соловей ежится и сглатывает. Не самая приятная процедура, еще и муторно, бумага застревает между резцами зубов, но с каждой страничкой тело крепнет, по нему разливается жизнь. Цвет приливает к щекам, волосы набираются золотом, в глазах - чернильные точки. — Один персонаж - не десять. Поешь и восстановишься, - продолжает Ангелина, успокаивая скорее себя, чем Соловья. Ему и так не плохо. Легкий упадок сил, голова кругом, но это совсем не страшно, это он уже проходил. Новое - это когда волнуется что-то там, где солнечное сплетение, как будто качается на волнах. Новым оказывается тянущее чувство за грудиной, влекущее за собой другие - слишком сильные, яркие, оттого пугающие до ужаса. "Убери это из меня", - хочет сказать Соловей, со скрытой мольбой глядя на Ангелину, но она не смотрит, сердится. Будто бы Соловей сам не испугался того, что натворил. Будто не понимает, что не к добру это. Если он начнет косить сошедших с ума книжных героев направо и налево, потому что эти бедолаги с Шурой рядом оказались ненароком, никакая трапеза из старых списанных книг ему уже не поможет. В голове от прилива сил становится яснее, осознание того, что Ангелину он довел, загорается желтой лампочкой. — Ты запрешь меня теперь? - с опаской спрашивает Соловей и встречает скептический взгляд, слышит легкое цоканье кончика языка о небо. — А толку-то, - хмыкает Ангелина, поджигая сигарету от огонька белой свечи на столе. Она клялась себе, что бросит курить, но куда уж там с Соловьем, выкидывающим фокусы раз за разом, и с этими несносными студентами. Руки сами тянутся к портсигару. Она вечно прячет его от себя с четким осознанием, насколько это бесполезно, запихивает в дальние углы шкафчиков, сует между книгами на полках, да повыше, чтобы самой просто так не дотянуться. А потом жестяная коробочка как по волшебству оказывается в кармане в нужный момент. Дым проникает глубоко в легкие, приносит секундное успокоение и возвращается через приоткрытые губы со всей той дрянью, что скопилась в душе. — Ты мне только скажи, Соловей, - начинает Ангелина ровно, но Артур неловко расчесывает ранки, зная прекрасно, что это - затишье перед бурей. Его ошибки Ангелина не пропускает никогда. В ее глазах вспыхивает буйный огонек, черты лица напрягаются, становятся острыми, колкими. — Ты какого черта Берлиоза прикончил? — Голову Берлиоза, - поправляет Артур между делом и получает в ответ осаждающий взгляд. Ангелина шикает на него, а он виновато улыбается. Оправдание у него ровно одно, только признаться, оказывается, гораздо тяжелее, чем выпотрошить безумного персонажа. Он думал, что так ловко лавировал все это время, не договаривая о вздымающихся внутри волнах, только вот неизбежно его настиг девятый вал. Можно скрыть рябь на воде, но никак не цунами. Отшутиться уже не получается, когда на веках отпечаталось, как клыки чудовищной головы вспарывают каменные ладони. Соловей был уверен, что Шура внутри только неожиданно хрупкий, нестабильный какой-то, но его броня, значит, тоже ломается. — Да просто там, на Патриарших я... - Соловей спотыкается на своей мысли, противясь ей. Сказанные слова обратно не вернешь, все озвученное имеет не сравнимую ни с чем силу. Вылетит - не поймаешь. И все же он решается с коротким смешком. — Я, кажется, испугался. По кабинету расползается гробовое молчание. Это нежданное откровение висит между ними несколькими минутами неспешного осознания. Ангелина, наконец, понимающе мычит и выдыхает едкий дым в потолок. Ей требуется на одну сигарету больше, чтобы признать - испугался Соловей не за себя, конечно. И уже не за нее, Ангелины ведь там попросту не было этой ночью. Кажется, она так и не бросит курить. — Ну всё, теперь все чернила в тебе высохнут, - драматично качает головой Ангелина, пока Соловей бледнеет снова, ухватившись за ковёр. — Правда?! — Нет конечно, что за глупости! - она вздыхает, трет переносицу, задумавшись на пару секунд. — Привыкай. Волноваться тяжело. Артур кивает. Действительно тяжело, непонятно, и давит изнутри штормовое море. Волноваться тяжело на задании, когда Шуру пытается сожрать отрубленная голова, волноваться тяжело в постели, когда рука в руке и ни одного слова не произнесено, только дыхание у Шуры тяжелое, сбивчивое почему-то. От этого нового, противоречивого ощущения то плохо, то хорошо. Соловей решительно не понимает, как такое возможно. — Это навсегда? - спрашивает он. Ангелина пожимает плечами. Она даже не знает, навсегда ли он. Насколько вечным позволит ему быть жестокий мир, готовый раздавить все самое лучшее, самое светлое. Как долго судьба будет благосклонна, раз есть кто-то, за кого всего себя отдашь от душащего страха потери. Где бушуют инстинкты, там слишком много риска. Одно Ангелина знает точно - она сама не навсегда. Знает и все никак не смирится. — Понятия не имею, насколько у тебя это всё… - Ангелина что-то рисует, изображает в воздухе зажатым между пальцев мундштуком, наставив его на Артура, прицельно в грудь. «Серьезно», хочет продолжить она, но поджимает губы. — Сам-то что думаешь? Артур молчит, пихая за щеку очередную скомканную страницу, жуёт усиленно и рассматривает узоры на ковре, будто крайне в них заинтересован, будто они таят в себе ответы на вопросы. Сам он думает, что сегодня малодушно от Шуры сбежал. Не так, как мчит обычно от Зиновия, стащив что-то ценное из шкафчика его стола, или приголубив новую тенюшку, не желая расставаться так скоро. Сбежал, потому что растерялся. И потому, что искренне хотел домой, с ним, да не мог. Соловей в который раз замечает, какая сложная эта их человеческая жизнь, не книжная. Запутаннее детективных серий, фэнтезийных эпопей. Самое легкое в ней - это, определенно, преферанс, в который он изысканно обыгрывает теней. Соловей, так и не ответив, подбирается к Ангелине на корточках и ластится к ее руке, а она приглаживает его светлые волосы и вдруг напряженно оглядывается на дверь. — Да кто там скребется, черт возьми? Ангелина подхватывает покрепче костыль и пересекает кабинет, пока Соловей, окрепший и набравшийся сил, вскакивает на ноги. Он закрывает глаза, чтобы сморгнуть чернильные пятна, заправляет прядь волос за ухо. И снова едва ощутимо волнуется, потому что знает, кто за дверью. — Ты что тут делаешь, Алиновский? - сердито выплевывает Ангелина, оглядывая своего студента с ног до головы. Саша, привалившись спиной к стене, сидит в коридоре, поджав к груди острые колени. Он поднимает голову, и Ангелина видит знакомое уже в этом мальчишке отчаяние. — Давно здесь сидишь? — Я не... Я просто хотел узнать, как Соловей, - говорит он, встает, мнется перед Ангелиной Евгеньевной, получая в лицо облачко сигаретного дыма. Саша морщится, отворачивается и с неудержимым возмущением понимает: она это специально. А ему и ощетиниться никак нельзя. Их наставница распространяет вокруг себя такую властную ауру, что рот лишний раз открывать - себе дороже. Матвей как-то сказал, что на портрет Ангелины Евгеньевны даже мухи боятся садиться. Он был как никогда близок к истине. — Ужасно, - подытоживает Ангелина, оценивающе оглянувшись в глубину кабинета. Когда она оборачивается к Саше снова, на нем лица нет. В глазах - нет жизни. О, - запоздало думает Ангелина, взглядом пристально изучая убитого всего одним словом Алиновского. Понятно. Все становится так кристально ясно, что эти ее неловкие разговоры с Соловьем в попытке что-то выяснить кажутся теперь бестолковыми, лишними. На что они время тратили? Достаточно было уловить это зеркальное волнение, такое же льющееся через край, как у ее Соловья. Такие же задумчивые глаза, такой же взгляд сквозь, будто они оба где-то не здесь вовсе. Теперь понятно. Вместе с неизменным горьким чувством Ангелину, наконец, посещает хоть какое-то смутное облегчение. По крайней мере, теперь она знает. — Чудесно! - уверяет переливистый, жизнерадостный, такой знакомый голос. Саша неосознанно шагает вперед. Соловей, совершенно точно живой, протискивается под рукой Ангелины, упершейся в косяк, просачивается в коридор и сияет перед своей создательницей самым милейшим лицом. Она придирчиво его осматривает и качает головой. — Со мной уже все в порядке, видишь? Все в порядке! Сашино сердце, дрожа, отряхивается от камня. Соловей действительно цел, он больше не цвета мела для школьной доски, светит ярче, чем сотня солнц. И он, наконец, смотрит на Сашу. Смотрит щемяще ласково, словно обнимает одним взглядом его, успевшего от беспокойства погибнуть. Соловей будто смутно догадывается, почему Саша пришел, почему сидел под дверью. — Кстати, Шура дома тоже подсушивает, - простодушно выдает Артур, тут же удостоившись Сашиного шокированного взгляда. Да чтоб тебя! — Ну все, нам пора. Ангелина все так же внимательно смотрит на своего книжного подопечного, не произнеся ни слова, а он хватает Сашу за куртку и со всех ног стартует в бесконечность темного коридора.

***

Артур знает этот замок наизусть, каждый его острый поворот, каждый тёмный уголок, каждую стёсанную ступеньку. Он, быть может, и вслепую пробежал бы по его высоким этажам. Но Саша так хорошо библиотеку не чувствует и все равно понимает - они на пути к башне. Соловей ведёт его туда, где прячется от пыхтящего Зиновия, где с широкого балкона учатся летать тени. Когда они бегом преодолевают еще две лестницы, взобравшись на этаж выше, Артур останавливается у высокого витражного окна и выпускает из пальцев рукав Сашиной куртки. До балкона башни совсем немного, но Саша хватает ртом воздух, задыхается от этого внезапного марафона. Соловей, у которого веселый ветер в голове свистит и слова срываются с языка быстрее мыслей, иногда становится удивительно чутким. Понимает, что Саше надо отдохнуть. За разноцветным стеклом из-за верхушек деревьев в парке поднимается рассвет. Саша смотрит на то, как темноту бесконечной ночи прогоняют оранжевые краски, и слабо выдыхает. Оперевшись руками о подоконник, он чувствует затылком пронзительный взгляд. — Вчера ты хотел спросить насчет вчерашнего. Получается, позавчерашнего? - шутливо, ребячески напоминает Соловей. — Кажется, уже не хочу, - задумчиво говорит Саша, наблюдая, как первые лучи весеннего солнца касаются елей. Ему бы в себя прийти после такого оглушительного стресса, какие тут вопросы. Близнецы, может, и преувеличили слегка последствия потери чернил, напугав Сашу до смерти, но все ужасы произошедшего он додумал сам, без посторонней помощи. Воображение у книгочеев яркое, подвижное, рисует пугающе живые картины на зависть живописцам-реалистам. Иначе они бы не были книгочеями. У Саши так всегда - мысли ткут образы, будто рвущиеся вот-вот стать материальными. Всю неделю придется выжигать с подкорки умело надуманные страхи. Хочется, пожалуй, держаться за Артура, чтобы знать наверняка - он здесь и с ним все в порядке. — Ты заметил, да? - вдруг серьезно спрашивает Соловей, становясь рядом и заглядывая в помрачневшее лицо. Он осторожно, едва касаясь, берет Сашу за локоть, заставляя взглянуть на себя. Золотые глаза смотрят так проникновенно, что Сашу ведет, он опять замирает, как под гипнозом. На лестнице тихо, в лучах солнца видно, как кружат и зависают в воздухе пылинки, как подрагивают у Соловья ресницы. — Ч... Что заметил? - Саше кажется, что Артур уже все знает, специально волнует. Светлячки из глаз Соловья прорываются прямо в душу, горят там невыносимым светом. Саша едва ли что-то понимает в этих глазах, вмиг отупев, и опускает взгляд ниже. Соловей сжимает его тесно под локтем. Губы медленно растягиваются в хитрой улыбке. — Что ночью в библиотеке столько теней, да все не те. Артур заливисто смеется, и Саша, очнувшись, поспешно зажимает ему рот рукой, раздраженным шепотом бормоча: "Тише! Все спят уже". У Соловья лучики в уголках глаз, на радужках по-прежнему танцуют светлячки. Он такой беззаботный, словно то, что несколько часов назад они могли умереть, для Соловья какая-то шутка. И все же его смех лечит, как волшебная флейта выводит из круговорота страхов в красивый рассвет. Напряжение потихоньку отпускает, и вместе с тем ноги становятся ватными, руки слабеют, как будто все это время Сашу крепко стискивала невидимая лапа, а тут вдруг выпустила из тисков. Как Соловей сжимал его во время недавней тренировки до хруста брони, но все равно отпустил. Для Саши хоть когда-то расслабиться - раздел фантастики, ему всегда неспокойно. С Соловьем тоже, но иначе. А он ведь не выдумывает - восходящее солнце действительно отбрасывает их силуэты на пол рядом, рисует их тени. — Дурак, я так волновался за тебя, - дрожащим шепотом говорит Саша. Смех, этот невероятный перезвон рождественских колокольчиков, затихает, и Соловей хмыкает тихо. Он тянет к Саше ладонь и накрывает его глаза, заставляя опустить веки. Мир вокруг растворяется, а ощущения в темноте и тишине острые, чувства оживленно пытаются что-то считывать. — Море волнуется раз, - слышит Саша голос на расстоянии вытянутой руки. Он сперва с трудом соображает, что это значит. Что Соловей снова затеял, то пугая, то дурачась так, что из себя выводит? — Море волнуется два, - говорит Соловей, не отнимая пальцев от Сашиных глаз. Уберет руку - он, конечно, станет подсматривать. Саша зануда, вечно сопротивляется шуткам и гасит весь кайф своими пессимистичными замечаниями. Обломщик, каких поискать. А голос Соловья звучит будто бы ближе. Все-то для него игра, - думает Саша, хочет скинуть руку упрямо, но не двигается, затаив дыхание. — Море волнуется три. Саша слышит быстрый шорох, ощущает кожей едва уловимое дуновение воздуха у своей шеи. В последний момент что-то мешает ему назло нарушить сокровенный ход этой глупой детской игры. Там дальше говорится "замри", но Саша и так стоит, не шелохнувшись, прикованный к месту прикосновением Соловьиных длинных пальцев. Море действительно волнуется. В груди штормит и мается от осязаемой, пугающей близости. А Соловей крепко прижимается сухими, искусанными губами к Сашиному горячему рту. Артур еле теплый от утренней прохлады и сквозняков в коридорах, но у Саши мурашки по позвоночнику бегут не от холода. Дыхание сбивается, сердце с трепетом шарахается о ребра. На губах - легкий привкус чернил. Адреналин бешено гонит кровь по венам, и она ритмично бьется под кожей на шее, оглушительно барабанит в ушах. Пульс взлетает под высокие своды башни. Охренеть. Соловей робко трогает его скулы, а затем держит крепко, и Саша чувствует, как он сглатывает. Чувствует, как уголка его губ касается острый кончик языка, и тогда он задыхается окончательно. Этого всего так много, так слишком, что еще чуть-чуть, и дрожать он начнет весь целиком. Саша распахивает глаза. Соловей рефлекторно отшатывается, выпуская его лицо из своих широких ладоней. Присматриваясь, пытается сфокусировать взгляд. Воздух между ними раскаленный. Судорожно вдыхая, Саша делает шаг назад на подкашивающихся ногах. Напротив светло-золотистая радужка глаз, потемнев, становится медовой, и у Саши от этого еще сильнее срывает крышу. — Это же значит, что ты меня волнуешь, да? - просто спрашивает Соловей с очаровательной хрипотцой в пересохшем горле. Он трогает свои губы с неподдельным интересом и поднимает взгляд на Сашу. Зрачки расширились, волосы неаккуратно лежат на плечах, растрепанные от того, как быстро, без оглядки он бежал недавно по замку. Саша впервые видит Соловья таким. И он ему, такой, нравится очень сильно, до головокружения. В груди жмет - уже привычно. — Да, - говорит потрясённый Саша и шумно выдыхает, слегка усмехнувшись. — Наверное, это значит, что я тебя волную. — Тогда идем. Покажу тебе кое-что, - говорит Артур, коротко поманив рукой. И Саша покорно идет. Поднимается по крутым ступенькам винтовой лестницы за Соловьем и незаметно сжимает куртку на своей груди. Там где-то под ней сердце все никак не уймется, сумасшедшее. Это что сейчас было? Губы все еще горят, во рту едва уловимо чувствуется чернильный вкус. Тело предательски лихорадит, жар стекает от лица по шее, застревает в груди и устремляется в низ живота. У Саши от этого всего не то что какие-то дурацкие бабочки, у него внутри ураганище, который и Элли унесет в страну Оз, и вообще Канзас целиком, со всеми соседними штатами. Саша думает, что, будь в нем чуть больше веры и мечтательности, он бы загадал желание в свой день рождения, сегодня. Что-то радостное и умиротворяющее, что сбывается вместе с падением звезды, как все почему-то верят. Но ни в одних стихийных мыслях он не позволил бы себе грезить о чем-то таком. О том, что между ними сейчас случилось, - близком до одури, на грани, а может даже за ней. "Что происходит у тебя с ним?" - вспоминает Саша вопрос Инги. Да ничего такого, просто он потрошит персонажей и душу мою заодно. И целуется так крепко, что голова кругом, дышать нечем. Саша как во сне. Надо себя за руку ущипнуть, проснуться. Становится даже жаль, что ничто подобное не приходило к нему в сновидениях. Если бы расцветающая в груди заинтересованность, сдружившись с гормонами, насылала горячие видения ночью, тогда он, наверное, был бы готов. Соловей оглядывается, задевая искрящим взглядом саму душу, и, удостоверившись, что Саша следует за ним, шагает на балкон. Саша переступает через каменный порожек, и его чуть не сбивает холодным вихрем с ног. Порывы ветра здесь, на головокружительной высоте, такие сильные, что так и сорваться с башни недолго. Ежась, Саша подтягивает ворот куртки выше, упираясь ногами в пол. «Смотри не улети» - громко говорит Соловей, перекрикивая ветер. Я уже, - думает Саша, цепляясь взглядом за широкую улыбку и хаотично взмывающие в воздух пряди золотых волос. Он не ровно дышит, во всех смыслах. Теперь, когда ломаются непрочные перекрытия, рушатся стены убеждений, он точно знает, что нет ничего невозможного. И это даже сойдет за пресловутую нормальность, если много не думать. В голове крутится кажущееся стыдным "ещё-ещё-ещё". Сашу вдруг обжигает воспоминание из детства. Там было море, белые барашки мерцали под теплыми лучами. Длинная полоса песка испещрена была следами разных ног, кто-то бросил на пляже надувной круг, чья-то собака носилась вдоль берега. Незнакомые ребята прыгали с пирса в соленую воду с громкими криками, кувыркались в воздухе, брызгались, а перед прыжком сильно разгонялись - чтобы со смехом взлететь прямо в небо, прежде чем ворваться в море. Саша, маленький еще, но уже со сведенными у переносицы бровями, выгоревшими на солнце, стоял в сторонке на этом длинном пирсе и глядел на это веселье якобы безразлично. Ему, на самом деле, тоже хотелось прыгнуть. Только было страшно. Деревянный пирс стоял на столбах, сырых и трухлявых, а под ним виднелись сквозь толщу воды покрытые илом камни, большие и гладкие. Саша с сомнением думал, ушибется ли он о них, если решится нырнуть. Вдруг нога соскользнет, и он ударится о толщу воды, вдруг его утянет волной к этим громадным булыжникам? Кто-то задел его мокрым плечом, пробегая мимо с радостной улыбкой во все лицо. Саша неуверенно наблюдал, бродил по пляжу, пока те чужие мальчишки и девчонки не разбежались, наигравшись. Теплые волны лизали его ступни, солнце опаляло плечи. "Слабо прыгнуть?" - услышал он высокий детский голос и фыркнул, зачерпнул ладонью морскую воду и плеснул в Ингу. Она с визгом и хохотом отпрыгнула. "Не слабо!" - с вызовом ответил Саша. Они помчались к пирсу наперегонки. В ноздри бил запах йода, волосы прилипли ко лбу, пока он бежал по деревянным доскам, громко шлепая босыми ногами. Ветер свистел в ушах, прогоняя страх. Он оторвался от края пирса, и сердце ухнуло вниз, в лицо летели соленые капли. Когда он нырнул и море захлопнулось над его головой, в груди все разорвалось восторгом. Бояться-то нечего, это было чертовски круто. Взмыв на поверхность воды, Саша думал только об одном - он хочет прыгнуть снова. Вынырнув из своих мыслей, как из того оставшегося в прошлом моря, он тайком смотрит на Соловья, купающегося в лучах солнца, сладко потянувшегося в неге. Я снова хочу нырнуть, - думает Саша вовсе не о морских волнах. Теперь, когда он знает, что это не страшно. Не "на слабо", а просто потому, что тянет к Соловью сильно. Что же ты натворил, - мысленно вздыхает Саша, когда Артур, насмотревшись на тянущийся к горизонту вид, накружившись по балкону, по-хозяйски проверив все его самые привлекательные уголки, теснит Сашу под навес. Говорит о том, как иногда тащит сюда новообращенных теней, возится с ними, и как ему их правда жаль. Говорит без умолку, доверяя Саше свои несерьезные секреты, свое почти-тайное-место, куда редко кто-то суется, потому что надо долго карабкаться по лестницам. Он садится у стены на корточки, и Саша опускается рядом. Гул стихает, ветер не треплет больше куртку, как парус. Всего один шаг в сторону, и они оказываются в тихой гавани. Артур все болтает о ерунде, а Саша все учится дышать, будто позабыв, как это делается. У Соловья в волосах - застрявшая веточка сена, одна из тех, что рассыпаны по полу вокруг них. Саша тянется рукой, чтобы убрать ее, бурчит что-то вроде "вечно цепляешь какой-то хлам" и видит, как устремляется к нему золотистый взгляд. То, что Саша в нем мимолетом видит, взрывается в груди фейерверками. До смешного глупо, как они отворачиваются друг от друга одновременно. Только Саша молчать уже не может. Не хочется эту уязвимую птичку выпускать из рук, пока она еще трепещет в ладонях, а то улетит ведь. И не вернется. — Соловей, ты меня поцеловал, - начинает осторожно Саша. — Хочешь еще раз? - бодро подхватывает Артур. И пока Саша снова пялится на него, пытаясь осмыслить вопрос и не сгореть целиком от незваного смущения, Соловей тихо смеется. Он шутит. Наверное. Совсем не понимает, что происходит, - думается упрямому Саше. Или понимает слишком хорошо. Но ведь грош цена Сашиному заполнившему душу теплу и дрожащему волнению, если он в Соловья не верит. Быть может, если им когда-то, хоть ненадолго, не придется запечатывать книги, биться с невидимыми всему миру беглецами и нести на трясущихся плечах гнетущую ответственность, можно будет глубже нырнуть в не такое уж страшное море. Можно просто попробовать. Только кого он обманывает? Спокойствие - это не про их безумную жизнь, никогда она не станет обычной. Мирные минуты умело прячутся в веренице катастроф, жестоких ран и тяжелых решений. Их минуты, как с будоражащим наступлением темноты, или как этим ранним, особенным утром. — Ты меня тоже почти поцеловал ночью, разве нет? - щурится улыбчивый Соловей, скосив взгляд на Сашу, и добавляет, не спрашивая, а утверждая. — Я тебя тоже волную. Еще как. То, что от внимания Артура его бездумный, жаркий порыв не ускользнул, заставляет верить сильнее. Может, даже больше, чем нужно. Саша честно отвечает кивком и возвращает в выбившуюся прядку волос Соловья соломинку, изо всех сил сдерживая улыбку. Артур шутливо морщит нос и трясет головой - такой красивый и забавный, вытянувший длинные ноги и как-то по-родному прижавшийся к Саше плечом. Если не подключать шестое чувство, то кажется, что ничего по большому счёту не изменилось. Они, конечно, никому не расскажут. Они, возможно, встретят рассвет на балконе башни еще раз, и еще два, принося в жертву Сашин крепкий сон и ценное спокойствие Ангелины. Кто-то обязательно заметит и поделится с другим вполголоса, на ухо. Поэтому им свинтить бы уже отсюда, пока весь замок не проснулся. Саша совсем не горит желанием расставаться с этим рассветом и знойным прикосновением, так и оставшимся на обветренных губах, как что-то призрачное. Только вот правда пора. Артур это чувствует тоже. — Шура, - говорит Соловей вкрадчивым шепотом и смотрит нежно. — Пойдем домой.