Симфония пражской зимы

Я боюсь самого себя Мой разум словно незнакомая страна ©

      Ян поморщился от холода и запрыгнул в подъехавший старенький трамвай номер пятнадцать. «Повезло же наткнуться на эту развалину, — недовольно фыркнул юноша, прокомпостировал билет и упал на первое попавшееся место у окна. — Главное, чтобы она не рассыпалась, прежде чем я доеду!» Недовольство Яна было напрасным и больше надуманным — в день концерта он всегда немного нервничал, а сегодня его с самого утра не отпускало плохое предчувствие. Местные же трамвайчики всегда были надёжны и точны, даже такой, который вёз сейчас Яна: прямиком из прошлого века!       Он мог бы пойти пешком, и так бы получилось быстрее: из Старого Места Праги до Малостранской площади идти совсем недолго. Но он желал успокоиться и надеялся, что мерная поездка по стучащим рельсам ему поможет, да и вышел намного раньше. Окно запотело от разницы температур, и Ян протёр его рукавом. Город болел ноябрём, мерзким туманом и издевательской моросью.       Город двигался к унылой, холодной и безвкусной зиме.       Ян не любил позднюю осень в Праге, хотя и вырос в ней, и старался избегать здесь концертов в это время года. Но иногда случались исключения — такие горькие, как сегодняшнее, и он принимал их, словно необходимое лекарство.       Трамвай ехал резво, но без отчаянной спешки. Юноша начинал проникаться его скрипом, позвякиванием и неровным тормозом. Он объезжал Прагу по мосту Штефаника, а дальше — по набережной рядом с Летенскими садами. Ян и сам не знал, почему среди всех живописных маршрутов по Праге выбрал этот, самый неказистый и серый. Точнее, знал, но ответ ожидал его ближе к концу пути.       А пока слева разливалась чёрная угрюмая Влтава, а справа уходили ввысь холмы Летенских садов — точнее, то, что от них осталось после укусов ноября. Рыжая обглоданная земля, чёрные крючковатые ветви, засохшие лозы винограда и красноватые листья кустов. А ведь прежде полные растений сады будто распухали от живительной зелени и грозились выпасть на дорогу рядом с набережной.       Далеко впереди, за поворотом Влтавы, краснели старые черепицы города. Их разбавляли светлые пятна зелёных куполов — среди них, вероятно, и та церковь, в которую сегодня ехал Ян. Но позади них величественно возвышались и прорезали хмурь неба зубцы Пражского Града — места, перед которым Ян испытывал настоящий трепет, настолько оно ему каждый раз казалось невозможным, оторванным от остального города.       «Я снова думаю не о том, — одёрнул он себя и зачем-то проверил стопку нот в рюкзаке — мог бы не таскать их, ведь в церкви имелись свои, но так уж вошло у него в привычку — выступать с личными, потрёпанными и старыми. — Я должен сконцентрироваться и хорошенько порепетировать!»       Удивителен был путь пятнадцатого трамвая в Праге: сначала в отбеленных домах вокруг трудно узнать сам город! Кажется, что это вовсе не он, а какой-то спальный район — унылый, печальный, полностью отвечающий своему названию: в нём только и хочется делать, что спать. А затем всё как-то резко преображалось: мощённые мелким булыжником площади, широкая лестница, ведущая к знаменитому метроному на верхушке Летенских садов, потом несколько поворотов, и вот уже улицы пусть, как и прежде, безвкусные, но по старинке узкие.       Ян усмехнулся и вновь протёр стекло — знал, что совсем скоро трамвай повернёт на Летенскую улицу, а значит, цель его долгой двадцатиминутной поездки будет оправдана. Но трамвай неловко остановился именно около тумбы с афишами. Среди прочих плакатов выделялся один, снятый на синем фоне.       С него на прохожих взирал молодой человек, и взгляд к нему приковывался мгновенно. Поначалу казалось, что юноша красив — и с этим нельзя было поспорить даже спустя часы разглядывания портрета. Молодость вкупе с разбросанными симпатичными деталями по лицу делали своё. Заострённый кверху нос, очерченные тенью и румянцем скулы, очаровательные губы, так и не сложенные в улыбку — при этом нижняя шире верхней. Ясный и чарующий взгляд неестественно ярких зелёных глаз и рыжие, самые настоящие рыжие волосы, подстриженные хоть и коротко, на прямой ряд, но спереди опущенные до линии щёк и умело закрученные в кудри. Такое сочетание — колдовское, очаровывающее — сразу расшевеливало что-то потаённое внутри и располагало к артисту.       Но потом, когда первое ослепление проходило, становилось ясно: красота этого юноши не таила в себе ни капли тепла. Во взгляд закралось презрение, в тени скул спряталась холодность, на губах застыли жестокие слова, а в волосах запуталось не солнце, как принято описывать такой цвет, а лунное сияние одинокой ночи. Но, будучи очарованными юношей в первый момент, вы уже не можете убить в себе привязанность к нему и продолжаете глубоко в душе его любить — но тихой и опасливой любовью.       Ян же только поскорее отвернулся от афиши и пересел на другую сторону трамвая. Что ему толку смотреть на плакат с самим собой — от него уже тошнило, стоило лишь вспомнить, как долго они его снимали! Он и понятия не имел, какие эмоции вызывал у людей, взглянувших на эту фотографию. Да ему и не было до них дела! Всё, что он хотел, — это созидать из-под своих пальцев музыку. А слушали его или нет, ему было всё равно.       С таким отношением к аудитории Ян мог бы быстро затеряться в толпе юных музыкантов — сколько их выползает из-под массивных сводов музыкальных академий каждый год! Но он выбрал не банальное фортепьяно.       Буквы на афише гласили, что этот хрупкий рыжеволосый юноша — молодой талантливый органист, подающий большие надежды. И о нём, откровенно говоря, уже тихонько говорили во всём музыкальном европейском сообществе. Яну Гораку было двадцать два года, назвать его совсем юным дарованием не получалось, но, с другой стороны, сколько умелых органистов его возраста было известно миру? Инструмент, на котором он играл, заметно расчищал соперников на его пути, но достался таким ужасным трудом, что только сейчас Ян научился залечивать эти раны той музыкой, которую воспроизводил…              Впрочем, Ян совсем не хотел окунаться в прошлое — особенно сейчас, когда до концерта оставались считанные часы и он должен был собрать всё своё самообладание в кулак. Он так задумался, что едва не пропустил момент, из-за которого и сел на пятнадцатый трамвай. Вот что было удивительным на Летенской улице: дорога проходила ровно под домами, в которых специально вырезали широкую арку отдельно для машин и трамвая. И эта полоска словно разделяла две совершенно разные Праги! Ещё секунду назад Ян разглядывал скучную выбеленную улочку с одним лишь костёлом, вылизанным до блеска современными реставраторами, а теперь, уже с восторгом, — на тёмную средневековую площадь с башенками, скользкими булыжниками и красавицей-базиликой чуть слева от центра.       Ян так загляделся, что едва не пропустил остановку, и выбежал из трамвая, кутаясь в синий шарф. Сегодня город лихорадило горьковатой, пахнущей опавшими листьями дымкой, и церковь Святого Николая расплывалась по краям, как отретушированное старое фото. Но Ян всё равно на минуту остановился, чтобы издалека посмотреть на место, в котором сегодня будет выступать: надо всеми возвышался большой, круглый и белый, купол со светло-зеленоватой крышей, а рядом его спокойствие оберегала стройная барочная башенка с часами. Ян не стал обходить собор и прилегающие к нему здания, потому что они квадратом опоясывали маленький двор внутри и идти вокруг них было долго. Да и зачем ему смотреть на фасад, который он видел много раз? Его восхищение в последнее время стало первично; вскоре оно уходило, сменяясь усталостью и отрешённостью. Он бы с радостью назвал это выгоранием, но мать считала, что он просто пресытился хорошей жизнью и выдумывал себе проблемы.       Ян зашёл через чёрный вход, для персонала. Его здесь уже знали — он приходил репетировать на этой неделе, хотя выступал в соборе впервые. Церковный орган — существо своевольное, если не сказать хитрое. Хорошо, что тот инструмент, на котором Ян будет играть сегодня, не так стар, как был один из его прошлых. Чем древнее орган, тем меньше он поддаётся дрессировке и тем желаннее выкидывает всякие капризы.       Но Яна это не пугало. Его вообще никогда не пугал этот огромный, массивный инструмент, переплетение труб, несколько рядов клавиш, сложные переключатели и само звучание, которое с лёгкостью устрашило бы ребёнка. Но не его.       На улицах темнело быстро, и церковные залы утопали в сумраке. Густой малиновый свет растекался по боковым галереям. Синева улиц очерчивала фрески через верхние оконца. Ян остановился в середине зала, между рядами скамеек, и запрокинул голову. Внутреннее убранство церкви в темноте напоминало обгоревшее богатство — казалось, ещё немного, и нос учует едкий дым. Почерневшие потолки, оплавленное золото, стекающее по колоннам, красноватые прожилки накалившегося мрамора. Днём эта церковь поражала нежными красками, роскошным декором, дорогой облицовкой и искусными картинами. Но вечером казалась уязвимой и побитой. У Яна разыгралась фантазия, и он встряхнул головой. Затем обернулся налево — на втором этаже в первой от алтаря нише и спрятался его белоснежный орган.       Пока он шёл к винтовой лестнице, его неприятно кольнуло смятение. Он будто ощутил на себе чей-то взгляд и резко обернулся. Но — никого, лишь тени вгрызались в последний клочок серого алтаря на западной стороне. Ян поморщился. Он ненавидел такие шутки разума. Сейчас в соборе ещё никого не должно быть — от посетителей он закрыт, а персонал знал о его репетициях и никогда не мешал ему. До концерта ещё больше двух часов. Ян тяжело вздохнул и дотронулся ладонью до ближайшей колонны; ледяной мрамор приободрил его. «Возможно, я просто нервничаю и не отдаю себе отчёта, — наконец решил он. — Поиграю, и всё пройдёт!»       Так он думал всю жизнь.       Если внизу в церкви пахло терпким ладаном и пылью, то наверху этот запах слегка рассеивался, оставляя лишь цветочный налёт. Ян бросил одежду и рюкзак рядом с инструментом и зашёл в небольшую каморку, специально отведённую под него в этот вечер. Сюда даже принесли громоздкое старое зеркало — оно понадобится, когда приедет гримёр, Хедвика. Ян устало упал на стул и поглядел на себя. Да уж, работы у Хедвики будет навалом — едва ли утончённый юноша с афиши походил на сегодняшнее привидение!       Именно поэтому Ян так ненавидел ту фотографию — она слишком идеализировала его. Слой пудры и тонального крема делал его кожу сияющей и красивой, в реальности она была бледной и неровной. Рыжие волосы были уложены прядка к прядке, спереди завиты в тяжёлые кудри, а сам цвет сделали насыщеннее через редактор. И это не шло ни в какое сравнение с его настоящим, тёмно-медным цветом и встопорщенными прядями. А самое главное — глаза. Вовсе они не сверкали тончайшим изумрудным цветом! Серые, сине-серые глаза — вот его настоящий цвет, который получится, если смешать простуженное ноябрьское небо с грязью из-под колёс. Ян надевал линзы, чтобы соответствовать обложке, которую подкладывали к его товару, музыке, но если бы хотел — оставался бы таким, как сейчас, взъерошенным, нелюдимым, с кругами под глазами и обкусанными губами.       Это всё из-за матери. Именно она желала продать его подороже, показать миру не только его талант, но и подать под сверкающей этикеткой — и тот факт, что он рос некрасивым ребёнком, чуть не угробил её намерения.       Ян покачал головой и быстрее покинул комнатку. В который раз за день падал в бессмысленные размышления — так больше не могло продолжаться! Он сел к органу и на автомате сыграл пару аккордов. Потом вытащил ноты и поставил их на подставку. Занёс руки над клавишами и, дрогнув, остановился.       Снова его поразило чувство, будто чьи-то глаза впились в него. Он поднялся и оглядел сначала нишу, в которой играл, а потом выглянул из-за балюстрады, отделявшей его от зала внизу. Никого! Лишь одинокие тени, моргающие электронные подсвечники да скулящий детёныш ветра, что-то забывший в стенах грозной церкви. Ян заставил себя отбросить дурацкие предчувствия и вернулся к инструменту. Когда своды потрясли первые глухие, даже будто утробные раскаты, его душе полегчало. Его душе всегда легчало, стоило ей пойти вслед за тяжёлой музыкой — по кладкам стен, по сиянию мрамора, по золотым звёздам и трещинкам в старой краске.       Ян ненавидел обстоятельства, которые вынудили его выступать, подобно цирковой собачке, красивой и услужливо милой, на сцене перед разными людьми, но он обожал музыку. Звонкие органные переливы уносили его туда, куда не смогло бы ни одно живое создание. Бархатный отголосок старинного инструмента доставлял ему столько удовольствия и любви, сколько бы ни доставил ни один человек в мире.       Так он думал. По крайней мере, тогда.              Его остановил приход Хедвики — а это означало, что до концерта оставался ровно час. Ян послушно оторвался от органа и ощутил приятное тепло в пальцах. Он немного размял их, и это было лучшим чувством перед выступлением. Пока Хедвика, женщина тридцати лет с проколотой губой и вытатуированными розами на шее, раскладывала в их временной гримёрной косметику и разные кисточки, Ян опёрся о балюстраду и разглядывал тёмную залу, которая вскоре наполнится людьми. Он уже давал концерты в Праге и за её пределами. Цену за вход пока ставили символическую — сто крон, но мать планировала вскоре повысить её — так же как и усложнить программу. Обычно он исполнял классические фантазии Моцарта и токкаты Баха длительностью всего в пятьдесят минут, так чтобы обходиться без ассистента и не уставать. Сегодняшняя программа не сильно отличалась. Скоро он подготовит новую — мать, конечно, постарается вмешаться, но он её не подпустит к программе ни на шаг.       Хедвика тихо позвала его. Он уселся на стул перед зеркалом, и женщина, одарив его понимающим взглядом, только ободряюще похлопала по плечу и приступила к делу. Вообще, они неплохо ладили. Хедвика понимала его настроение с одного взгляда и никогда не приставала с расспросами или пожеланиями удачи. Однажды он её спросил почему. «Твоё мастерство выше всякой удачи, она тебе и не понадобится, — задорно фыркнула она. — Удача — дешёвый допинг. Твой талант питается не им». Ян ожидал любой ответ, кроме такого, и с тех пор относился к Хедвике теплее.       Спустя двадцать минут из зеркала на него смотрел тот искусственный юноша с плаката. Тёмно-синий костюм особенно хорошо контрастировал с рыжими волосами, теперь аккуратно расчёсанными и завитыми. Ян поморщился, но всё-таки поблагодарил Хедвику. Последний штрих — зелёные линзы — он добавил сам. Женщина же собрала все свои баночки, кисти и палитры и, кивнув на прощание, покинула его. Она готовила его к концертам вот уже пять лет и никогда не лезла в душу — наверное, именно поэтому он её терпел, не выкидывал за борт, как некоторых своих близких друзей…       «Да что же это сегодня со мной!» Со злости Ян сжал кулаки, вернулся к органу и яростно забренчал на нём что-то невразумительное. Музыка, как он и думал, снова вернула его душе спокойствие. Наконец церковь начала наполняться людьми, и вот уже объявили его имя. Он спустился на нижний ярус и поклонился публике. Когда вновь стоял наверху, рядом с органом, то посмотрел на людей ещё раз. Отсюда толпа казалась внушительной, почти ни одно место на скамье не пустовало! Ян уселся за инструмент и закончил последние приготовления. При этом отрешённо думал: «Столь разные люди, и все ведь будут мечтать о чём-то своём, пока я буду играть!..»       Его всегда интересовало, о чём именно размышлял каждый человек, пока слушал его музыку. Кто-то не думал ни о чём, кто-то растворялся в бархатистом небытии, кто-то посыпал голову осколками прошлого, а другие вообще крутили перед глазами свои утёкшие любовные истории, как красивые киноленты… Но были ли те, кто пропускал музыку через себя, стремился познать боль, блестящую между её крохотных нот? Ощущал ли кто-то музыку так же остро, как Ян? Была ли она для них горьким невразумительным избавлением или, как и для многих, только простой радостью?..       В последнее время Ян уже и сам не знал, чем именно была для него музыка. Осталась ли её сила такой же внушительной для него? Или превратилась в обычный способ заработка, как для продавцов — выдача товара? Он всё ещё находил в ней отдушину, но всё менее ощущал, что этого теперь хватит, чтобы сделать его мысли свободными, а сердце — таким же открытым и незлобным, как в детстве.       Он заиграл и повёл слушателей за собой, в янтарно-солнечное сплетение нот до-мажор и в леденящую, одинокую пустыню нот до-минор. Ян не делал отличий для своих спутников — будь они мужчинами или женщинами, глупыми или подлыми, развращёнными или смиренными. Все они были для него безлики и потому одинаково достойны виртуозного приключения. Это блаженное чувство, к сожалению, проходило почти сразу, как только пальцы покидали клавиши. Музыка заглушалась, и он больше никогда ни с кем не хотел ею делиться. Он давно жил в противоречии — оно успело крепко вплестись в его будни.       Когда-то всё было не так. Когда-то было проще.       Но сейчас Ян играл вдохновенно, не жалел себя и игнорировал струйки пота, стекавшие по лбу. Иногда его спрашивали, чем отличается музыка вдохновлённого музыканта от обычного, который выполнял свою работу? Он знал чем, но никогда бы не смог описать. Сегодня он за долгие недели вдруг ощутил себя настоящим творцом, настоящим ценителем и достойным пересказчиком тех историй, что писали авторы сотни лет назад, вычерчивая одинокие точки на нотной бумаге и беспрестанно напевая получавшийся мотив. Его слушатели были довольны, и он слышал это, когда заканчивал одно произведение и останавливался. Искренние аплодисменты тоже легко отличались от вымученных, обязательных, вежливых; Ян выступал слишком долго, чтобы научиться этим хитростям.       Последние минуты он почувствовал, как в сердце запульсировала страсть — не жгучая, наоборот, приятная и ласковая, как руки, в которые можно было уронить лицо и зарыть свои страдания. Как руки, которых он никогда не знал… Ян улыбнулся: вот что делала с ним музыка, проглоченная в огромных дозах! Как обезболивающее с седативным эффектом.       Пальцы уже горели от напряжения и усталости, спина давно затекла от долгого сидения, и последние аккорды Ян завершал в экстазе, улыбаясь безумно и ощущая, что скоро его выпотрошат — и чувство это было прекрасное. Последний глухой звук разбился о сводчатый потолок, застрял в нимбах ангелов и затрещал в электрических лампах. По крайней мере, так Яну показалось. Он закрыл глаза и блаженно поднял голову. Разбросанные по церкви звёздочки звуков уже подтаивали, как первые ломкие снежинки поздней осенью, а аплодисментов так и не следовало. Ян удивился и открыл глаза.       Не закричал он только потому, что играл до полного изнеможения.       В церкви стемнело, даже крохотные светильники больше не горели, лишь свечи на алтарях. Но и в таком сумраке он разглядел залу. На скамьях вместо прилично одетых дам и господ в тёмных пальто и красивых шарфах сидели девы. Настоящие, прекрасные девы с распущенными волосами, в белых развевающихся платьях из полупрозрачного шёлка. Ян бы подумал, что просто упал без сознания после выступления и сейчас видел изумительный сон, но… Кровь. Девушки были заляпаны кровью, словно только что спаслись от зверского убийства или… или же сами совершили одно такое. Но если это их кровь, им должно быть больно, однако девы тихонько щебетали между собой и много-много смеялись.       Когда последние отголоски органа смолки, они все разом уставились наверх, туда, где сидел Ян. Их взгляды больше не светились такой беспечностью и смехом, как прежде. Ян ужаснулся. В них он прочитал извращённую жадность, желание смерти и презрение. «Они хотят меня убить…» — пронеслось в голове, пока его ослабленное тело замерло над органом. Над инструментом, которому он посвятил жизнь и который в итоге свёл его с ума…       Так он думал, пока откуда-то со стороны не раздался мягкий, но уверенный шёпот:       — Сыграй что-нибудь. Неважно что. Быстрее!       Ян подчинился голосу — он показался ему доброжелательнее озлобленных девических лиц, залитых кровью. Пальцы на автомате забренчали по клавишам этюды для разминки — простые и лёгкие. Музыка возымела эффект — девушки снова расслабились, будто даже забыли про него и защебетали своими негромкими, певучими голосами. Ян шумно выдохнул и быстро утёр пот со лба; в ту секунду он родился заново. Теперь он уже не сомневался, что девы были вовсе не так дружелюбны к нему, как к его музыке, и убили бы его не задумавшись.       Но кто же спас ему жизнь?       Ян обернулся — на органе он мог играть и почти вслепую, если это что-нибудь простое. Его тело билось в хорошо скрываемой судороге, молнии щекотали сердце, и сегодня он часто фальшивил, но кровожадным девам это нравилось — они, видимо, не очень-то разбирались в музыке. Рассмотреть спасителя удалось не сразу — он хорошо спрятался в сумрачной нише, но тут же вышел, как только заметил на себе взгляд Яна.       — Тебе придётся поверить мне, Ян Горак, — сказал он улыбаясь.       Ян ему уже давно поверил — в тот момент, когда тот спас его жизнь. Фальшивые ноты долгие секунды разбивали сердце каменным ангелам, пока он рассматривал незнакомца. И всё равно выхватил его образ из сумрака поверхностно — как смотришь на попутчика в вагоне метро, вроде разглядев его, но всё равно оставив безликим в своей памяти. Юноша казался его ровесником и равным по росту. Его одежда — чёрная сутана монаха, подпоясанная обычной верёвкой — никак не гармонировала с лицом. Монахи должны же быть суровыми, благочестивыми или уродливыми, в конце-то концов? Этот не был ни одним из них. Дерзкое симпатичное лицо, обрамлённое тёмно-каштановыми волосами, ровно подстриженными до уровня подбородка — ни дать ни взять лицо аристократического отпрыска, который жил в далёких годах, когда ещё существовало деление на сословия! Умные, задорные глаза — того зелёного цвета, о котором глупый Ян только мечтал.       Но на этом портрет его спасителя заканчивался, потому что до Яна начала доходить абсурдность происходящего. Точнее, он осознал, что либо сошёл с ума, либо всё-таки свалился без сознания прямо на концерте. Будет очень стыдно! Мать изведёт его упрёками…       — Не останавливайся, играй! — обеспокоенно напомнил монах и подошёл ближе; Ян совсем потерял клавиши, звуки уже растворялись в воздухе. Он оглянулся в зал, увидел всё более ожесточавшиеся лица и заиграл усерднее.       — Послушай, Ян Горак, — тихо продолжил монах и серьёзно посмотрел на него, — надо действовать быстро. Они хотят тебя убить, ты уже знаешь это. Нам нужно убежать из церкви. Я помогу. Только придётся играть до последнего или как-то продолжить музыку, но уже без тебя — ду́шечки падки на любые звуки музыкальных предметов.       — Они не погонятся за нами? — Ян начинал включаться в игру своего больного разума. Да и как тут не включишься, когда твой спаситель — неестественно смазливый монах? Будто и не монах вовсе, а актёр!       — Нет, не погонятся. Душечки приходят в день мёртвых в церкви, их никто не должен трогать. Тебе не повезло привлечь их раньше времени своей искренней музыкой, — монах говорил это и шарил на ближайшем столике, перебирая разные предметы. Наконец нашёл тяжёлую вазу и притащил её к органу. Ян не разделял его воодушевления. Он вообще ничего не понял из того, что ему сказали.       — Вот это поставим на клавиши! Но нужно бежать сразу, — серьёзно заявил монах и снова внимательно посмотрел на Яна. — Только оставь пиджак, ты ещё пахнешь человеком, а они их не любят на своей территории. Пускай поживятся пиджаком и успокоятся!       Ян не хотел спрашивать, что значило «поживятся». Продолжая играть попеременно то левой, то правой рукой, он стянул с себя пиджак и уронил на пол. Потом кивнул монаху и прекратил играть. Тот сразу же поставил вазу на клавиши, и церковь разразилась несуразным созвучием, от которого Яну стало не по себе.       — Теперь бежим! Времени всё равно немного! Скоро они догадаются…       Монах, не задумываясь, взял его за руку и потащил за собой. Ян едва успел схватить рюкзак и пальто — они валялись грудой рядом с органом.       От равномерного, тяжёлого звука вибрировали стены церкви. У Яна кружилась голова, пока они неслись по винтовым лестницам вниз, дальше по бесконечным каменным галереям и коридорам, сверкающим от лунного света. Стоп, что? Лунный свет? Уже ночь? Ян не нашёл времени, чтобы обдумать даже это. Они с незнакомцем бежали и бежали, не давая телам и вспомнить об усталости.       Когда лёгкие уже сжало горячими колючками, а кровь застучала в висках, они оказались на улице. По ощущениям, бежали они недолго и скоро остановились. Монах отпустил его руку и согнулся пополам, тяжело дыша — пробежка тоже далась ему нелегко. Ян не удержался на ногах и упал на ближайший бордюр. Только сейчас ночной морозец стал покалывать кожу. Ян отдышался и оглядел улицу. Фонари работали через один, но, судя по всему, они добежали всего лишь до середины Снемовни — улицы, что упиралась в собор Святого Николая и уходила от него к Пражскому граду. Вон по правую руку от них вниз уходила крохотная площадь со знаменитым старым деревом посередине. Да, это точно Снемовни! Сориентировавшись, Ян чуть успокоился. Он узнавал местность вокруг, а это значило, что пока он не совсем тронулся умом.       Наконец его прекрасный спаситель отдышался и распрямился. Вопросы подпирали горло не меньше, чем страх, что же вообще произошло. Но любопытство в нас всегда стоит выше.       — Вижу, у тебя много вопросов, — монах мягко улыбнулся и подошёл ближе. — Я готов ответить, но не на все, потому что нам следует найти ночлег. Шататься по улицам в день мёртвых — не лучшая затея. И да, кстати, — оживился он и протянул ладонь, — меня зовут Томаш. Хотя у меня монашеские одеяния, я вовсе не монах и никогда не любил церковную жизнь.       Ян сжал протянутую ладонь и что-то промямлил в ответ. Томаш подтянул его к себе и заставил подняться с холодного камня. Тёплая ладонь, подумал Ян. Сегодня он уже когда-то вспоминал о ладонях…       — Что… что вообще случилось в церкви? Кто все те девушки? Почему они пытались меня убить? И… куда делись мои обычные слушатели?       Томаш посмотрел на него с сожалением, словно только теперь догадался, как мало понял Ян. Этот взгляд уничтожил в юноше последние надежды на хорошее, но вместе с тем открыл путь к лицу его спутника — уже близкому и освещённому лучше.       Томаш и правда не сочетался с монашеским одеянием. Он был хорош собой, даже выше, чем предположил сначала Ян, и неустанно нёс в себе пламя страсти и желания. То пламя, о котором Ян мог только мечтать, искрами которого довольствовался только в такие воодушевлённые концерты, как сегодняшний. Тонкие розовые губы, которым шла улыбка и которые она любила ласкать. Щёки вовсе не худые, как у самого Яна, но изящно очерченные и с лёгким красивым румянцем. Прямой, чуть вздёрнутый нос. Две родинки на левом виске. Глаза хоть и изумительного цвета, а всё равно уставшие — это Ян разглядел только что. Под ними залегала едва видимая печальная тень, и ничто так не пугало, как этот контраст. Но Ян ужаснулся, когда спустился взглядом к шее Томаша: шрамы! Кольцо шрамов сжимало нежную кожу на шее, словно… словно кто-то душил его верёвкой, но так и не убил. Яна пробрало смертельной дрожью. Теперь он догадывался, что его монах не так-то прост, а скорбная тень под его глазами — вовсе не обман сумрака…       — Ян, у меня плохие новости, но тебе придётся поверить мне, — наконец выдал Томаш, стараясь придать голосу уверенности. — Ты потерял человеческое обличье. То есть тебя больше нет для людей. Почему — могу лишь только предполагать. Может быть, так несчастно сложились для тебя обстоятельства — ты играл на день мёртвых в церкви, в излюбленном месте душечек, и призвал их раньше срока, и они перетянули тебя… А может, здесь что-то другое, более глубокое, — Томаш внимательно посмотрел на него и мягко улыбнулся. — Ты мне не веришь.       — Есть чувство, будто я проснусь и всё окажется только кошмаром, — признался Ян и подобрал с булыжника свои вещи. Пальто пришлось накинуть — всё-таки он выбежал в одной рубашке. — А ещё кажется, будто я слышал подобное — только ушами героев из книжек, которые ненавидел.       — Понимаю, — Томаш грустно улыбнулся и вздохнул. Взъерошил волосы и недолго задумался. Затем вновь взглянул на Яна, будто оценивая его состояние. — Тогда давай поступим так: не откажись пройти со мной до ближайшего отеля, а там, в ресторане, я постараюсь всё рассказать. Всё равно концерт окончился, а к тем кровавым леди ты точно не захочешь возвращаться. Согласен?       Многое в сегодняшней речи Томаша казалось Яну бредом, но уговаривать он умел — его спокойного голоса хотелось слушаться. Но едва они прошли пару шагов, как Ян вдруг кое-что осознал:       — Погоди, ты сказал, что меня больше нет для людей. Но кто же тогда ты, позволь спросить? На мифическое создание не похож!       Томаш разделил его стремление отшутиться и легко улыбнулся. Но серьёзность застыла в его глазах мертвенным блеском.       — Я — неупокоенная душа, Ян. Когда-то, давным-давно, я умер, но моя душа не отошла в мир иной. Так иногда бывает, и не всегда понятно, почему это происходит: или человек не выполнил что-то при жизни, для чего был рождён, или его смерть сокрыта тяжёлой тайной. Мой случай явно первый… Идём скорее, Ян! — Томаш встрепенулся и потянул его за рукав. Зашагали они быстрее. Где-то вдалеке почудилось пение, глухое и печальное. — Я уже говорил, что сегодня день мёртвых и просто так по улицам ходить нельзя…       Если все мёртвые были как те прекрасные девушки в крови, то Ян их уже обожал и одновременно смертельно боялся. Томаш упорно и со знанием дела вёл его по тёмным кривым улочкам. Прага казалась прежней, но Ян не припоминал, чтобы в ней когда-нибудь было так мрачно и недружелюбно, даже ночью… Он часто спотыкался о неровные булыжники и этим тормозил Томаша. Но тот не выказывал раздражения, только терпеливо помогал ему и поддерживал за локоть. Один раз Ян обернулся и разглядел позади них, в начале улицы, силуэт в белых одеяниях. За ним вышел ещё один и ещё. В руках они несли фонарики, горевшие бледным, неестественно холодным светом. С тех пор Ян внимательнее глядел под ноги и нагонял Томаша.       Они брели долго и должны были добраться уже до Пражского града, не меньше. Но его зубцы всё ещё виднелись где-то в вышине, а это значило — они от него далеко. Наконец они оказались перед вывеской какого-то отеля, но Томаш ловко свернул во двор.       — Если войти сюда не через главный, а побочный вход, то там найдётся место и таким, как мы, — объяснил он и ободряюще улыбнулся ему. Ян не смог состроить даже кислую улыбку в ответ — голова уже гудела от развороченных, хаотичных знаний, а внутри клубился страх: вдруг он всё-таки тронулся разумом?.. Это ведь значило крах всему, что он зарабатывал долгие годы…       Холл отеля ничем не отличался от сотни других. Ян даже не нашёл в себе сил удивиться тому, почему он с разных входов выглядел одинаково… И был ли это вообще один и тот же холл?       Томаш оставил его рядом с окном, а сам ушёл к администратору — сонному, но нисколько не изумившемуся его внешнему виду. Только здесь, при рыжеватом свете ламп, Ян разглядел, что у его спутника была при себе большая чёрная сумка, перекинутая через плечо. Оттуда он достал пачку мятых крон и отсчитал ровную сумму. «Ничего себе монах! — Ян даже усмехнулся. — Подготовленный».       Но смеялся он скорее от горя, чем искренне. Мысли разорвались на сотни противоречивых кусков, что он отчаялся поймать хоть одну. Голова казалась тяжёлой, в ней будто перекатывался массивный шар. Тело же готовилось сдаться в любой момент — руки уже не могли ничего удержать и тряслись, ноги подкашивало после резкой сумасшедшей беготни. Ян хотел упасть головой на мягкую подушку, отоспаться и встать прежним Яном, которому это только приснилось. Жаль, конечно, терять этого миленького монаха — уж больно он неординарный, но Ян бы это точно пережил.       «Правда ли моя жизнь настолько важная, что я за неё так цепляюсь? А вроде бы недавно был всем недоволен». Опять противоречия! Но он радовался, что хоть что-то здесь напоминало его прежнего.       Томаш вернулся. В его ладони блестела связка ключей.       — Пойдём в ресторан, он в следующем зале. Постараюсь рассказать всё. Теперь мы в безопасности.       Ян устало кивнул. Ресторан больше походил на пустой паб поздней ночью, который покидали даже самые отпетые гуляки, насытившись алкоголем и драками. Ряд широких деревянных столов со скамьями, исцарапанная пустая барная стойка, одинокая лампочка только над кассовым аппаратом, уснувшая кофемашина и этикетки дорогих вин на полке, больше похожих на алхимические жидкости. Пахло сеном, и Ян не сразу понял почему: пол устилала сухая жёлтая солома. Это ещё больше добавляло ресторану сходства с деревенской пивнушкой — даже не верилось, что это центр Праги.       Томаш уверенно повёл его к столу в углу. Ян подошёл ближе и разглядел дымящиеся кружки и нарезку из колбас и сыра в качестве закуски. Кто-то успел подготовить всё так быстро… Ян устало плюхнулся на скамью и изумился вновь: его нос учуял приторно-сладкий дымок. Горячий шоколад — его любимый напиток.       Томаш проследил за выражением его лица и опередил с ответом на незаданный вопрос:       — Я знаю, что ты любишь горячий шоколад. Ты ведь долго репетировал в церкви… Я вовсе не следил за тобой! — тут же объяснил он и примирительно поднял ладони кверху. — Просто аромат шоколада доносился даже до моих покоев…       — Не знал, что ты всё это время… был рядом со мной, — Ян смутился, как только подумал обо всех тех репетициях; они были для него слишком личными.       — Ну конечно, ведь я неупокоенная душа и умер в этой церкви! — беззаботно произнёс Томаш, пододвинул к себе чай и высыпал туда сахара. Ян устало вздохнул, закрыл глаза и покачал головой. Каким бы милым ни казался этот монах, его речи уже начинали раздражать! Ян ничего не понимал, а с ним говорили так, будто он должен был.       Томаш верно расценил его мученическое выражение лица и жалобно сверкнувший взгляд и тут же всё терпеливо рассказал:       — Все неупокоенные души, Ян, продолжают существовать в тех местах, где умерли, и не могут шагнуть дальше. Ты разве никогда не читал пражских легенд? — увидев его отрицательное покачивание, Томаш ласково улыбнулся. — Ладно, ничего страшного, будем вдвоём исследовать их — ведь теперь мы и сами своего рода персонажи таких легенд. И кстати, я твой должник.       Ян подал голос лишь потому, что это было единственно сложившимся в его мозгу в логическую цепочку. Но и оно теперь поддавалось сомнению.       — Почему? Это ведь ты меня спас…       — Да, но ты помог мне взамен покинуть церковь спустя сто пятьдесят лет после того, как я в ней умер. Считай, я был обречён вечность торчать в ней, пока кто-нибудь искренне не захочет выпустить меня оттуда, рука об руку. Ты захотел, и я тебе благодарен.       Искренность Томаша заставляла выворачивать наизнанку тёмную, глухую душу Яна. Он так не привык, он так не умел. Его тянуло к этой открытости и одновременно его пугала эта доброта. В своей беспечной уверенности Томаш казался таким несуразным, таким оторванным от настоящего мира! «Наверное, и логично, — мысленно насмехался над собой Ян. — Ведь он же просидел сто пятьдесят лет в церкви!»       — Надеюсь, я не выпустил в мир какое-нибудь древнее зло… — только и ответил на это Ян и попробовал сладчайшего напитка. Шоколад не мог исправить ситуацию, но делал мир вокруг чуть менее дерьмовым. Томаш усмехнулся и помотал головой.       — Если бы я был древнейшим злом, то уже давно бы прорвался в мир и уничтожил его. Не стал бы ждать так долго.       Ян только приподнял брови и поджал губы — логично, ничего не скажешь. Горячий шоколад казался чересчур прекрасным для сна, но это недоразумение наверняка можно как-то объяснить. Да, Ян уже решил, что просто уснул. А теперь захотел поддаться игре и послушать, что ему скажет монах — ну не оставлять же такой шедевр без логического финала! Жаль будет только, если он к утру всё забудет… Томаш заметил, как он успокоился, и правильно решил, что это лучшее время для рассказа.       — Наверное, тебе будет сложно принять правду. Я пойму, если первые дни ты не поверишь и будешь куда-нибудь убегать. Но только не этой ночью, поэтому мы здесь. Сегодня день мёртвых. Душечки — это духи погибших от предательства невест, совсем ещё юные девушки, — выходят из мира мёртвых и следуют на ночную мессу. В это время ни одна живая душа не должна быть там, иначе душечки разорвут её в клочья. У них отличный нюх на живого человека, и они их не любят, потому что завидуют. Но душечки падки на музыку, ею их можно отвлечь. В мире мёртвых нет ни звуков, ни красоты, ни чувств. Поэтому музыка — самая тонкая из всех искусств — поражает их сильнее всего.       — Недурно! — позволил себе вставить Ян и легонько прыснул от смеха. — Уже умерли, а всё равно тянутся к музыке!       Он обхватил себя одной рукой, а другой держал кружку с шоколадом, который неспешно попивал. Если честно, он уже расслабился и теперь был готов выслушать что угодно. Всё равно завтра это превратится не более чем в сонную чепуху. Томаш слегка нахмурился, и сомнение мелькнуло в его взгляде. Но ничего спрашивать не стал и только подхватил его улыбку.       — Да, это правда. Все тянутся к прекрасному. Так вот, сегодня улицы полны душ мёртвых, они идут к церквям. Но уже с первым рассветом они исчезнут и всё будет, как прежде.       — Зачем мне нужно было оставить пиджак? — Не то чтобы Ян жалел о нём — всё равно его раздражал этот синий оттенок, но хотел проверить, насколько будет логичен в своих рассуждениях его великолепный сонный проводник.       — Душечки не так глупы, как мы думаем, и если учуют человека, который помешал им во время мессы, то будут преследовать его хоть по всей Праге. Поэтому при встрече с ними всегда советуют оставлять верхнюю одежду перед тем, как убежать, — она достаточно большая и пахнет человеком. Душечки раздерут её в клочья и успокоятся.       «Для моего сновидения он неплохо справляется с логикой! Что ж, посмотрим, почему же я теперь исчез для людей. И как звучит-то!»       Ян задал свой вопрос — если честно, с этого и стоило начинать. Томаш взъерошил волосы и поправил ворот одежд, чтобы скрыть шрам — инстинктивное движение. Почему-то Яну стало даже жаль его в тот момент: ощущать утекающую сквозь пальцы жизнь и безуспешно ловить губами воздух — смерть от удушения наверняка была мучительной. Но Томаш, как ему показалось, неохотно поведал свою короткую историю, и потому давить на него Ян не желал.       — Я тоже понял немногое, поверь. Могу лишь предположить, что произошло. Но факт остаётся фактом: ты теперь пропал для людей. То есть физически ты всё ещё существуешь и даже видим всеми, но… твоя история, Ян, — Томаш с сожалением сжал губы и мельком на него посмотрел, — твоя жизнь, друзья и семья, всё это разом пропало. Исчезло. Нет больше и твоей блестящей карьеры. Никто тебя не знает. Даже родная мать. Ты… боюсь, что ты стал своего рода преданием. Легендой, если хочешь. Если войдёшь завтра в церковь Святого Николая, где играл, то не найдёшь своих афиш и никто тебя не узнает, а если повезёт, то услышишь, как люди вокруг пересказывают друг другу какое-нибудь предание о призраке-музыканте, игравшем здесь когда-то на органе. Но, кроме этого, раз теперь ты — часть этих легенд, то ты можешь видеть всех героев пражских мистических рассказов, которые когда-либо звучали на её улицах. Призраки, проклятые души, ведьмы, водяные, гномы, заколдованные дома, озёра посреди дворов, пещеры с древними сокровищами — всё это теперь ты можешь видеть без труда. Когда ты был человеком, то тоже мог их видеть, но редко и при исключительных обстоятельствах. Ведь не зря же все эти легенды живы! Призраки редко появляются на улицах, в темноте или ночью, и своим видом пугают прохожих. Но чтобы увидеть эту сторону Праги полностью, надо стать ею — как бы глупо это ни звучало. К несчастью, у тебя это вышло.       — Так это какая-то… иная Прага? — Ян надеялся, что Томаш правильно поймёт его вопрос — в любом случае все его сегодняшние слова звучали криво.       — Нет, вовсе нет! — Томаш выглядел оживлённым и казался «в своей тарелке» — взгляд горел заинтересованно. — Это та же Прага, в которой ты жил. Просто теперь тебе видно чуть больше, чем остальным, вот и всё…       — Ладно, допустим… — задумчиво хмыкнул Ян и допил шоколад. — Но как это произошло? Возможно ли такое, что я стал никем буквально… за секунды? Ведь я точно помню, что перед финальной партией смотрел на зрителей и они выглядели восторженными и одухотворёнными… А потом… — Если бы Ян знал, что это реальность, то со злости запустил бы кружку в стену. Это было бы горько и бессмысленно, даже иронично — потерять всё за считанные секунды и стать какой-то дешёвкой для пересказов! Пожалуй, этот сон научил его важному: ценить. Бросало в жуть при одном лишь упоминании, будто он потерял всё. Его путь на вершину музыки стоил слишком дорого; падение оттуда не только бы изломало его душу, вывернув все жуткие костяшки секретов наружу, но ещё и обесценило бы саму боль, превратив в гротескную банальность о несчастном детстве.       Голос Томаша вырвал его из ржавых цепей страха.       — Я уже говорил, что толком и сам понять не могу, хотя всё произошло на моих глазах… Я рассказывал про своё предположение о душечках, и вроде в чём-то оно подходит ситуации. Недалеко от той церкви, где ты играл, стоит Клементинум — а это известный портал душ мёртвых, обычно они приходят оттуда. Возможно, что их привлёк звук органа — играл ты по-настоящему одухотворённо. И как-то они тебя перетянули — то ли оттого, что их было слишком много, то ли потому, что на время мессы, которую они начали раньше положенного, церковь становится их собственностью. В общем, я и сам толком не знаю. Для меня тоже время проскочило быстро, ведь помнишь, мы бежали уже ночью? А закончил ты намного раньше десяти вечера. Такие провалы иногда бывают, если в храм заходят душечки.       — А что же настоящие слушатели? Как всё обернулось для них? — Ян не сдержал зевоту и прикрыл ладонью рот; его всё ещё интересовала эта изумительная в своей бредовости история, но уже будто для галочки: послушать симпатичного монаха во сне про какую-то ерунду — выполнено! «Может, всё-таки удастся записать это, как проснусь? Я, конечно, нисколько не писатель, но почему бы не попробовать? Снищу славу в сети — слышал, что там много форумов для таких самоучек, как я!»       — Думаю, слушатели тебя уже давно не знают. Они теперь помнят только органную музыку, а её можно крутить в записи через динамики — многие церкви так делают. Все слушатели ушли из собора ещё до прихода душечек. Твоя пропажа никого не обескуражила. Ведь ты уже пропал.       — И что же теперь мне делать? — Ян подпёр щёку рукой и поморгал, чтобы согнать пелену с глаз. — Как всё вернуть?       Видимо, его тон — небрежный и подозрительно спокойный для человека, который только что получил порцию отборной чуши — насторожил Томаша, и тот нахмурился.       — В этом-то и проблема, Ян, — улыбка пропала не только с его губ, но и из глаз. Ян завидовал таким людям: всё, что у них на душе — тут же и на лице! А завидовал, потому что отчаянно желал стать таким же… стать наивным счастливым глупцом — пускай, зато хотя бы искренним. Но фальшь всю жизнь отдавливала ему пятки. — У меня идей никаких, но я знаю одно место в городе, где нам помогут. Завтра сходим туда. Ты же… согласен?       Томаш внимательно на него поглядел. Казалось, вопрос был совсем не про это. «Поверил ли ты мне?» — наверное, он звучал как-то так. Ян бы ему поверил целиком, но устыдился того, чтобы так всецело отдаваться своему сонному видению. Поэтому кивнул и даже не постарался скрыть ложь в этом кивке. Томаш заметно расстроился, но тут же ободрился и снова нарисовал на своём лице улыбку.       — А откуда тебе столько известно про город, если ты всё это время сидел в церкви? — Ян понял, что это-то и являлось его проводником в мир реальный: что бы сейчас Томаш ни сказал, оно всё равно нисколько не объяснит этой неточности. Тот лишь усмехнулся.       — Я же не тратил времени попусту! Много читал, собирал знания, заодно вещи и деньги — для того дня, когда наконец-то уйду оттуда! — Лукавство до одури шло этим глазам, поджигая золотые искры на радужках. Не будь они в таких обстоятельствах, Ян бы подумал, что бывший монах с ним заигрывал.       — А теперь, Ян, тебе нужно отдохнуть, — Томаш вдруг посерьёзнел и поднялся из-за стола. — Я снял номер, там две кровати и места хватит. Нам обоим нужно хорошенько выспаться — завтра предстоит много дел. Заодно и ночь мёртвых переживём без проблем. У меня в сумке, — он похлопал по её чёрной ткани, — есть запасная одежда, думаю, твой размер найдётся, хотя, если честно, я не предполагал, что у меня будет спутник.       Ян почувствовал себя таким вымотанным и раскисшим, что больше не сопротивлялся и позволил бы уговорить себя на что угодно. Он понимал: конец сна близок, всё идёт к финалу. Сейчас он ляжет на вымышленную кровать, закроет глаза, а проснётся уже где-нибудь у себя. Ну, или в чужой квартире — смотря кто приютил его обмякшее тело.       В номере было не по-отельному уютно: пахло нежной лавандой и подушками, на полу лежал вязаный коврик, на стенах висели яркие панно, а окна выходили в тихий двор, полный кошек. Деревянные панели и вязаные вещицы придавали комнате почти ностальгический вид, будто ему снова семь лет и он только что пришёл к бабушке в гости. Томаш вручил ему стопку с одеждой, наконец сбросил с себя ужасные чёрные одеяния монаха, под которыми оказались простые штаны и футболка, ополоснул лицо и тут же лёг под одеяло. Заснул он очень быстро. Ян даже не успел ничего спросить — да и зачем теперь. Глядя на спину Томаша, он стянул с себя неудобную узкую рубашку и синие брюки, вынул из глаз ненавистные линзы. Затем подумал и решил: зачем он вообще делает всё это? Надо просто нырнуть под одеяло и поскорее проснуться!       «Я постараюсь не забыть эту чудесную историю, — обещал он себе, засыпая. — И тебя, Томаш…»       Ну, по крайней мере, это его желание сбылось точно.