Симфония пражской зимы

Нет никакого золота в реке, Где я целую вечность омывал руки. Зато я знаю: в этих водах есть надежда, Но я не могу заставить себя плыть, Когда захлёбываюсь Тишиной ©

      Ян знал, что иногда во сне тоже можно заснуть, но не настолько крепко! Когда корочка его сновидений треснула и забрезжило пробуждение, он сладко вздохнул и, не открывая глаз, потянулся. «Наконец-то вчерашний бред закончился!» Мысль оказалась поспешной, как только он разлепил веки. Шторы были закрыты неплотно, и в комнате отцветали серые сумерки. Но даже так Ян разглядел силуэты отельного номера — в котором вчера и заснул.       Он резко подскочил на кровати и сдёрнул с себя одеяло. Реальность уже не прикрыть сном — сегодня он соображал лучше, мысли в голове вырисовывались ярче и чётче, а тело отлично отдохнуло. Его пронизало ужасом, сердце опутали первые тошнотворные плети ледяной паники. Ян взглянул на соседнюю кровать — там до сих пор беспечно спал Томаш, раскинув руки в стороны и тихо посапывая. Всё его лицо — сплошной шедевр умиротворения, чего как раз не хватало самому Яну!       Значит, и вчерашний разговор, и всё происходящее ему не привиделось! Но почему все вчерашние бредни Томаша должны быть правдой? Вдруг… ну, вдруг они с ним где-то случайно встретились после концерта — в баре, например? И слово за словом… Бывает же так. Ян на пьяную голову превращался в дьявола, который плевал на пол собеседника. К тому же Томаш выглядел привлекательным. Тогда всё хорошо объяснялось этой версией. Правда, Ян не чувствовал, чтобы вчера был пьян…       Он скорее прогнал эти мысли и поспешно поднялся с кровати. Всё обдумает потом! Сейчас нужно срочно идти домой. Там, в родных стенах, станет спокойнее, и он придёт в себя. Ян посмотрел на часы — девять утра. «Для монаха Томаш спит долговато!» — тихонько прыснул от смеха и ещё сильнее убедился в том, что всё случившееся с ним вчера — одна большая затянувшаяся шутка.       Короткий прохладный душ окончательно прогнал сон. Ян с наслаждением смыл тонну косметики и расчесал влажные растрёпанные волосы, которые больше не лежали красивыми кудрями. Когда посмотрел на себя в запотевшем зеркале, то не заметил в глазах и изгибе губ безумия или помешательства. Скорее, он выглядел жалко и потерянно.       Затем он быстро оделся — чёрные элегантные штаны и вязаная кофта от Томаша ему отлично подошли, — собрал свои вещи в рюкзак, набросил пальто и выскочил из комнаты. В последний момент кинул взгляд на спящего Томаша — неловко вышло… Так тихо прощаться — подло, но умел ли Ян по-другому?       Прага подстёрлась туманом, будто сигарным дымом, а в остальном ничем не отличалась: люди шли по ней всё те же, Големы из-под земли не выскакивали, ведьмы зелья не варили, а дома выглядели по-прежнему — цветасто, помпезно и устало. Улицы почти опустели — работяги уже доковыляли до офисов, а туристы встречались редко и то самые безумные.       Ян шагал быстро, подгоняемый коварной тревогой внутри. Мимо церкви Святого Николая он пробегал, глядя на неё с опаской. Когда вышел на улицу Мостечка — нарядно туристическую, но безвкусную без людей, как чёрно-белая раскраска без цветов, — и увидел Малостранскую Смотровую башню в начале Карлова моста, то облегчённо выдохнул и сбавил шаг. Верхушку башни съел капризный туман, но чёрный старинный кирпич и зубчатые стены вместе с массивной аркой вселяли в него спокойствие. Ян не приглядывался, но пока что мир казался ему прежним. Прага как Прага: пропахшая слоёным сладким тестом для трдельника, колючая от башенок, заплывшая от маслянистых пятен фонарей и подъеденная сверху туманом. Всё, как бывало прежде. Ян даже усмехнулся: впервые за долгие годы кому-то удалось навести смуту в его сердце! Обычно это делал он сам…       Туман расступался перед ним с каждым шагом, и, когда Ян дошёл до апартаментов, в небе кто-то неряшливой рукой очистил клочок сизого солнца — и на том спасибо. Когда остановился перед домом цвета топлёного масла с аккуратной и скромной лепниной по фасаду и широкими балкончиками с пилястрами, то в который раз за день выдохнул от облегчения и помянул Томаша нехорошими словами. Не ожидал он встретить монаха, сумевшего заплести интригу так ловко и взволновать его! Ступая по знакомому подъезду (который, к счастью, сегодня был открыт), Ян всё больше убеждался, что его глупо разыграли. «В этом ничего удивительного, — думал он, отсчитывая этажи. — Я же известная личность. Только раньше как-то умел это пресекать, вчера же что-то поддался». Вот его дверь — обитая тёмно-красной кожей, с выломанным звонком, который так никто и не удосужился починить.       Ян даже не потерял ключи во вчерашней суматохе. Связка брякнула в руке, пальцы отыскали нужный ключ и вставили его в замок. Точнее, попытались вставить. И попытались ещё раз. И ещё. Пытались уже панически впихнуть этот чёртов ключ туда! Но ничего. Не подходил, хоть выламывай! Ян перебрал все ключи и все замки — иногда закрывал ещё и на верхний. Впустую! Тогда он пригляделся к связке: может быть, где-то обронил свою и взял чужую? Да нет же — все ключи ровно как те, что он помнил, да и подвеска в виде прозрачного кармашка со старым трамвайным билетом внутри была здесь! Но Ян и не думал падать обратно в сладчайшее море паники — ещё успеет, и решил попробовать заново. Только вот терпение подвело его: вместо спокойных движений он судорожно скрежетал по замку всеми своими ключами. Звон поднялся такой, что должно было быть слышно и на улице. В квартире слева что-то зашуршало. Дверь приоткрылась, и оттуда выглянула соседка — седовласая приятная женщина, взволнованная и с накинутой на плечи шалью.       — Вы чего творите? — испуганно, но всё-таки строго спросила она; дверь на всякий случай оставила закрытой на цепочку и говорила сквозь широкую щель. Ян удивился, хотя ему казалось, что с этой соседкой они здоровались и она даже знала, кто он.       — Я здесь живу, вообще-то. Но ключи никак не подходят! — Он хотел бы разозлиться на соседку, но был так расстроен, что не смог. Однако женщина неожиданно нахмурилась и плотнее прикрыла дверь.       — Вы не можете там жить, хозяин буквально вчера сказал мне, что собирается ремонтировать там что-то, — соседка вдруг осеклась, поняла, что проболтала лишнего, и замолчала. — Уходите отсюда! А иначе я позвоню в полицию и сообщу, что вы вор и пытались взломать замок!       Она резко захлопнула дверь. Хотя её угрозы прозвучали вполне убедительно, Ян всё же попытался вернуться к замкам. Но за дверью соседки послышались возня и, наконец, щёлканье барабана телефона. Это был первый зарубок на огромном снежном склоне паники, лавина которого могла смять под себя Яна. Смять под толщу снега безумия, льдинок страха и грязи сомнения. Но сейчас всё было ещё спокойно. Ян просто перепугался и, не желая связываться с полицией, рванул вниз по лестнице. И ещё долго, долго бежал от апартаментов и шарахался в тёмные переулки со стучащим сердцем, если слышал где-то вдалеке сирены машин — даже не зная, полицейских или скорых.       Он так бездумно нёсся по улицам, что очнулся только на Староместской площади, рядом с грузными Пражскими курантами и демоническими шпилями Тына. Розовые и янтарные домики, нарядные, как пирожные, успокоили его. Да и толпы людей, бродящих вокруг лавки с жареным мясом до вертела с трдло, убедили его в том, что в мире ничего не поменялось. Однако какое-то слагаемое упорно не хотело вставать на выделенное место, как огромный никчёмный кусок пазла, никак не втискиваемый в маленькую ячейку красивого пейзажа. Ян ощущал себя таким куском, но проглатывал это чувство. Наконец в животе жалобно заурчало, и он решительно направился к любимому кафе.       «Милани» на Капровой улице — пожалуй, слишком попсовое заведение для жителей Праги, обычно выбирающих тёмные грязные пивнушки подальше от туристических троп. Но Ян ничего с собой поделать не мог — обожал это кафе: его маленький светлый зал с раскосыми книжными полками, синий прилавок, красные кожаные сиденья, покрашенную на старинный манер тёмно-зелёную стену у окна, где ещё висели самые забавные часы в Праге. На большом старинном блюде каждый час отражался выпуклой фигуркой чашки, торта, тарелки, заварного крема и прочего, связанного с кафе. Ян уже предвкушал аппетитные запахи слоёных пирогов, малиновых чизкейков и липких сладких круассанов, как его остановил афишный столб.       Он точно знал, что плакаты о его выступлении были расклеены по всей Праге: ни одну тумбу не обошла эта участь. Но сейчас — ничего. Снова это пустое и звенящее отчаянием слово — ничего! В Праге жили не такие уж пунктуальные работники, и они не торопились снимать афиши даже недельной давности. Вон до сих пор висело объявление о концерте пианиста, игравшего две недели назад! Так где же его? Может, вновь чья-то шутка или случайность?       В кафе Ян вошёл расстроенным и отчаявшимся. Кофе с круассаном немного приободрил его. Он сел у окна и стал раздумывать, во что же вляпался. Похоже, будто его разыгрывали — и сразу всем миром. К собственным вещам и деньгам у него доступа не было — ключи не подходили к квартире. В рюкзаке у него сейчас лежали вчерашняя смятая одежда, потрёпанные ноты, блокнот, две тысячи крон, плеер, шапка и раскладной нож. Ни одного документа! Даже любимый шарф он оставил в церкви. Сотовый же телефон Ян редко брал с собой — новомодные устройства, потихоньку внедрявшиеся в пражское общество, его не прельщали.       «Итак, у меня нет доступа к своей квартире с документами и вещами, — подытожил он, сложив руки перед собой и в упор разглядывая пустую кофейную чашку с рыжеватой пенкой на дне. — Старуха из квартиры рядом, видимо, тронулась умом, раз не узнала меня. Афиши сняли со столбов неизвестно почему, ну и чёрт с ними! Самое лучшее, что я могу сейчас сделать, — это позвонить арендодателю и рассказать всё как есть. Если получится, он подъедет уже сегодня и даст мне дубликат, заодно и посмотрим, почему же мои ключи не подошли. Надо найти телефонную будку, а номер, слава богу, у меня записан в блокноте!»       Ян впервые за долгое время похвалил себя за скрупулёзную привычку записывать все номера телефонов в пожелтевший блокнот, который вечно таскал с собой. И ведь пригодилось! Он мог бы, конечно, сразу пойти к матери и рассказать о проблеме, к тому же вчера она наверняка оборвала все провода, дозваниваясь до него после концерта. Но к ней бы он пошёл только в самом крайнем случае…       Ближайшая телефонная будка оказалась закрыта на ремонт, поэтому он спустился к Вышеградскому району. Здесь к единственной будке тянулась очередь из семи человек. И только тогда до Яна дошло: он может позвонить, но уже из другого места, заодно и тяжёлый рок над собой развеет.       Одна его… знакомая жила недалеко, на улице К Карлову, рядом с музеем Дворжака, в уютном кирпичном домике с лепниной. На последнем этаже, как сейчас помнил. Не то чтобы Ян так желал встречи с Хеленой, но другого выбора у него не было. Прошлое склеивало их непростые колючие судьбы, но однажды один элемент из него пропал — по вине Яна, определённо — и они распались. Элементом этим был другой человек, о котором юноша тоже не желал вспоминать — не сейчас. В общем, с Хеленой — талантливой пианисткой — они общались теперь редко и по исключительным случаям. Она не держала на него обиды, но и не смотрела больше, как прежде, с обожанием. Она была не против поговорить, но все беседы заканчивались одинаково скомканным молчанием и трусливым смущением, от которых Ян вскоре убегал. Хелена уже долгие месяцы не выступала и, Ян слышал, лечила депрессию. Тем невыносимее становились их встречи, потому что он знал: это всё его вина.       И вина столь болезненно оголяла его уязвимую душу, что он предпочитал скорее её захлопнуть и обратиться жестоким человеком. В последние годы, правда, думал: точно ли он именно обращался в жестокого человека? Не стал ли уже им сам?       Ян быстро вспомнил номер её квартиры и позвонил. Надеялся застать её дома — ведь она не так часто теперь выходила на улицу… Эта встреча заранее тяготила его сердце мукой. Но он даже не ожидал, насколько сильной она будет.       Спустя долгие две минуты, за которые Ян порывался уйти раз десять, дверь щёлкнула и приоткрылась. «Ну конечно, она так долго открывала, потому что не знала, готова ли меня увидеть. Надо будет с ней помягче…» Ян постарался взять себя в руки, хотя нервы уже с утра были расшатаны ни к чёрту. Но дверь открылась не полностью — только на щель, в которой показалось утомлённое бледное лицо с настороженным взглядом.       Ян в подробностях помнил его милую Хелену, и её вид разбил ему сердце сильнее, чем он полагал. Ростом она была не ниже самого Яна, но всегда казалась такой хрупкой и изящной, что напоминала блестящую фаянсовую статуэтку балерины. Густые чёрные волосы струились волнами по плечам и пахли горько-сладко, её собственным ароматом. Светлые голубые глаза, маленький рот, родинка на щеке, гладкая кожа — она походила на изящную милую куколку, которые смотрели с витрин на Йилской улице. Да и сама Хелена была не против этого сравнения: ей очень шли аккуратные платья с рюшами и повязанные на волосы банты. Когда она играла, правила рушились и музыка становилась неотделима от исполнителя, а сплеталась с его образом и красотой.       Но потом всё изменилось, и куклу сломали. Ломали понемногу, в конце швырнув наотмашь. Её хрупкое фарфоровое сердце разбилось. С тех пор музыка больше не звучала в её квартире.       Однако Ян пришёл не затем, чтобы ворошить прошлое. Этим они успешно занимались много лет подряд. Сегодня его намерения звучали вполне чётко.       Но подготовленная речь и уверенность расхлестнулись вдребезги о подозрительный, почти враждебный взгляд и полуприкрытую дверь. Через неё он видел лишь часть её лица и неровный пучок волос на голове.       — Вы кто? И что вам нужно?       Ян чуть не рассмеялся и попытался открыть дверь пошире, но та крепко висела на цепочке. В глазах Хелены мелькнул страх, и она отошла глубже внутрь комнаты.       — Хелена, ты чего? Это же я! Не узнала? Мне… мне нужна твоя помощь. Надо позвонить от тебя арендодателю, у меня ключи не подходят к квартире, не могу попасть. Разрешишь войти? — пролепетал он на одном дыхании. С каждым его словом сердце трепетало всё испуганней. Но подозрительность в лице девушки так и не исчезла.       — Я вас не знаю. Уходите, — прошипела она и сверкнула озлобленным взглядом. — И как можно скорее, пока я не вызвала полицию.       Ян чувствовал себя в фантасмагоричной трагикомедии. Второй раз за день ему грозили полицией — рекорд для его порядочной жизни! Это было бы смешно, если бы не было так грустно…       Злые слова Хелены расплавили печать терпения на его сердце, и ответная злость грубой лавиной полилась на бедную девушку.       — Да вы что, все с ума посходили?! — воскликнул он и дёрнул дверь на себя; цепочка натянулась, но не поддалась. — Никто не знает меня, ну конечно! Это что, розыгрыш? Хелена, давай вспоминай меня, не придуривайся. Совсем, что ли, память тебе отбили эти антидепрессанты? А Матиаш?.. — вдруг злорадно добавил он. — Матиаша-то ты помнишь, а?       Зря он его упомянул — это было подлым ударом под дых, которого несчастная Хелена не заслуживала. Лицо её побледнело, как у привидения, глаза покраснели и налились слезами, губы затрясло в немом припадке. Она вскрикнула — коротко и пронзительно. Яна этот крик отрезвил. Сколько в нём слышалось боли… Он пристыдил себя и уже ненавидел: и за то, что пришёл, и за упоминание Матиаша. Хелена не была виновата, даже если вдруг забыла его; она уже долго болела, и лечение вполне могло побочно отозваться на её памяти. А он продолжал ломать остов её куклы сквозь собственную корысть, не разбирая чужой боли…       В проёме двери блеснуло остриё ножа. Хелена просунула руку с ним и отмахнулась, чтобы Ян отскочил подальше. Её глаза горели жуткой ненавистью и смертельной тоской. Губы кривились, как будто от кислого сока. По щекам струились слёзы.       — Проваливай отсюда! Кто бы ты ни был! Откуда бы ни знал имя Матиаша! Пошёл вон! — орала она, размахивая ножом сквозь щель. Ян испугался не того, что на крики сбегутся соседи, а возможной погони — Хелена могла выскочить и броситься за ним с ножом; ярость одурманивала её, как наркотик. Не думая ни минуты, он развернулся и просвистел по этажам вниз. Ещё долго перед его мысленным взором стояли её горящие красные глаза — глаза, некогда полные любви и нежности. Встреча так выпотрошила его, что он совсем забыл о втором зарубке на снежном склоне своей паники; воздух уже наполнился льдистым предчувствием ужасной лавины, снежинки взметнулись кверху и яростно оцарапали его спокойствие.       Но поведение Хелены всё ещё укладывалось в хилый скелет его мира. «Мало ли насколько она сейчас плоха, — удручённо думал, шагая по набережной; Влтава тихо перекатывала свои угрюмые серые воды рядом. — Наверное, всё из-за лекарств… Ведь могут быть от них провалы в памяти?» На подкорках зудело, что даже в самые свои отчаянные дни Хелена узнавала его, но… Он отмахнулся. Правда, печальные совпадения уже кроили его сердце нитями страха, и он никак не мог остановить это кровавое шитьё.       Ян облокотился о перила и взглянул в воду. Оставался только один вариант, самый нежеланный.       Его могла не узнать соседка, могла забыть давняя подруга. Но родная мать — нет, никогда, как бы он к ней ни относился и как бы она его ни понукала. Идти к ней всё равно что признать поражение в их войне обвинениями, признать свои многочисленные слабости. Но пусть так, чем… чем тот мир, о котором рассказал ему загадочный Томаш.       Ведь наступление этого мира Ян уже ощущал у себя на затылке.              Спустя час юноша, раздробленный, опустошённый, сидел на берегу Влтавы, в том месте, где булыжная набережная уходила под воду. Камень был холодный, а от волн брызгало пеной, но Ян не замечал этого. Он разглядывал противоположный берег: Смотровая башня, вдалеке — купол церкви, где он вчера выступал, а над ними возвышался зубчатый Пражский Град. Всё как прежде, ничего не изменилось, здания стояли на своих местах. Только вот сам Ян был не на своём месте — и не знал, было ли оно где-то вообще. Он сжимал в руках нотные листы со своими карандашными пометками — только эта вещица ещё напоминала ему о том, что он не сошёл с ума, что концерт вчера был реален, а он действительно умеет играть на органе и читать все ноты. Но с каждой минутой всё сильнее хотелось пустить их по ветру, по реке и пойти сдаться в сумасшедший дом.       Третий зарубок на снежном склоне оказался решающим. Лавина давно погребла его под собой. Встречу с матерью он не пересказал бы даже под страхом смертной казни. Рыжеволосая фурия встретила его с такой же настороженностью, как и Хелена, но тут же оборвала на полуслове, когда он назвал её матерью. Взъярилась, пронзила его своими холодными глазами и прогнала, заявив, что у неё никогда не было сына. «И к счастью, — кричала ему вслед, словно вымещая давно скоплённую злость, — а то вырос бы, как папаша!»       Да, семейка у него тоже была непростая. Но какой сейчас толк об этом вспоминать? Один чёрт он теперь никто.       Когда Ян уже замахнулся, чтобы выбросить нотные листы, его руку задержали. Он обернулся и увидел рядом с собой Томаша, пригнувшегося, чтобы перехватить его кисть. Пальцы тут же разжались — скорее от удивления, но Томаш быстро поймал все листы и опустился рядом, чтобы собрать их.       — Так и думал, что найду тебя здесь! Прага изменилась с тех пор, когда я гулял по ней в прошлый раз, — улыбался бывший монах; теперь он был одет в элегантное чёрное пальто с серебряными пуговицами и стоячим воротником, а волосы аккуратно зачесал назад. — Прости, это моя вина, мне надо было раньше проснуться и заново всё тебе рассказать… я совсем не подумал, в какую панику это могло тебя вогнать, — его лицо резко помрачнело — этот переход пугал Яна сильнее, чем его ужасные шрамы на шее. «О боже, — расстроенно выдохнул. — Я их запомнил…»       — Наверное, меня бы убедило только личное доказательство, как на самом деле ты оказался прав… — Ян так устал и измучился, что даже удивился, как ровно звучал его голос и какие осмысленные фразы он произносил. Томаш вернул ему нотные листы, встал и подал руку.       — Предлагаю обсудить это в тепле ресторана, за вкусным обедом. Как я вчера и говорил, у меня есть план. Уверен, что твой случай не уникальный и кто-то уже встревал в это. Что ж, попытаемся разобраться!       После сегодняшнего озлобленного утра, криков, настороженных взглядов, угроз вызвать полицию и даже ненависти Ян впервые увидел, что к нему питали добрые чувства, и в сердце пристыженно заскрипела благодарность. В глазах застряли горькие колючки, и Ян поскорее опустил голову, чтобы не расписаться в слабости, схватился за протянутую руку и поднялся.       Сейчас во всём мире он, кажется, нужен был только Томашу — загадочному незнакомцу, который уже дважды спас его от погибели. И это было таким странным, неправдоподобным и безумным, что казалось почти чудом и ввергало в судорожный приступ радости. Ян не понимал, на кой чёрт вообще сдался этому прекрасному юноше — неупокоенной душе, если быть точным, но мысленно горячо благодарил его и вот теперь, наверное, был готов следовать за ним преданно и неотступно. Никаких больше побегов, обещал себе и ему. Томаш, правда, это уже и так знал.       Они вернулись на пешеходную набережную и двинулись по Карлову Мосту. Ян не знал, с чего начать, ощущал себя пристыженным и глупым ребёнком, которого сотни раз предупреждали, что нельзя убегать от взрослых, а он взял да сбежал и попал в крупную неприятность. С другой стороны, вчерашний рассказ Томаша показался бы бредом любому человеку, не имеющего прописки в сумасшедшем доме. Но и сбегать утром, не попрощавшись, стало опрометчиво…       — Как ты? — первым нарушил молчание Томаш и внимательно посмотрел на него. При дневном свете он казался ещё роскошнее и ярче; да такие глаза и улыбку вообще было бы грешно прятать! Когда он задумывался или внимал, то неосознанно и мелко щурил глаза — совсем капельку, которая дразнила его собеседника своей привлекательностью. Ян же чувствовал себя при дневном свете настоящей замухрышкой — которой он, откровенно говоря, и был, пока не прятался за линзами, красивой укладкой и блестящей кожей. Поэтому он поглубже спрятался за воротник своего пальто и оттуда пробурчал:       — Дерьмово, если честно. Мне всё ещё кажется, будто всё вокруг — это один большой и уже злой розыгрыш. Но мать не могла мне солгать — я прекрасно вижу её ложь. А ещё противно от себя самого и от того, что, не думая, я причинил боль человеку, который её не заслужил… — Ян тяжело вздохнул и поёжился от холода. — Я разбит, Томаш, — наконец признался он незнакомому человеку и осмелился посмотреть ему в глаза. — Разбит и выжжен, и только ты можешь мне помочь. А если даже не помочь, то хотя бы остаться рядом — потому что иначе мне начинает казаться, будто я сумасшедший, безумный и место моё только на дне Влтавы! — не хотел, но в конце распалился и не заметил, как голос задрожал от бессилия, а сердце покрылось трещинками. Они даже остановились — в середине почти пустого моста, между величественными статуями. Где-то здесь стоял его тёзка — Ян Непомуцкий. Мать назвала его наверняка в честь этого святого, желая, чтобы сын вырос добрым и преданным. А он вырос кем вырос — хуже лишь его мысли… Видимо, таким, как он, только и место, что в легендах Праги.       Томаш смотрел на него мягко и сочувственно, не улыбался и подошёл ближе. Дотронулся до локтя и потянул за собой — ласково и уверенно.       — Я буду рядом, Ян, — пообещал, глядя прямо в глаза — твёрдо и доверительно. — Ты очень помог мне, и я чувствую себя обязанным помочь тебе в ответ. К тому же, ты попал в откровенно ужасную ситуацию… — Томаш повёл его за собой, поддерживая за локоть; тепло его тела рядом немного успокаивало, и Ян облегчённо выдохнул. Теперь он винил себя за то, что сбежал от такого человека утром и списал все его речи на бред. «Интересно, отличается ли чем-нибудь физически неупокоенная душа от… настоящего человека?» — хотя Ян себя и спрашивал, но уже давно мог ответить, что внешне — ничем. Сейчас у Томаша так горели глаза и розовели от холода щёки, что среди них двоих на умершего сотни лет назад походил только он сам. Происхождение его спутника ещё першило вопросами на языке, но Ян понимал: такое спрашивать он не вправе. Кому охота рассказывать про свою смерть?       Его душу пробрало ледяным ливнем от этого. А Томаш, вновь повернувшись к нему, искренне улыбнулся. Затем неожиданно сказал:       — Мне кажется, у тебя доброе сердце, Ян. Я буду чувствовать себя виноватым, если не помогу такому человеку…       О, Ян бы на это ответил самыми саркастичными и жестокими словами, но не хотел разочаровывать человека, который относился к нему так по-доброму. Человека, в котором он отчаянно нуждался в этой новой реальности.       Ян плохо запомнил, в какой ресторан отвёл его Томаш. Сейчас он бы последовал за ним беспрекословно куда угодно. Здесь густился сумрак из-за того, что помещение находилось где-то в подвале. Пахло специями и шоколадным порошком, а верхние оконца просеивали свет через решето и пускали внутрь только серые крупицы. Но Ян почувствовал себя как дома и расслабился. Гуляш с кнедликами и крепкий чёрный чай поглотили его волнение целиком. Румянец согрел щёки, и принять любую правду теперь стало гораздо проще. Томаш только и ждал этого момента. Он подался вперёд и положил локти на стол в раздумье, что сказать. Только сейчас Ян разглядел их одинаковые кофты, и чувство общности, пусть банальное и глупое, рассеяло одиночество и пригрело его обледеневшее сердце.       — Итак, Ян, — Томаш сложил голову на ладони, — расскажи, что ты сам понял.       «Всё, что я понял — это то, как отвратительно жалок, когда остался ни с чем, и какой же, в сущности, шелухой была моя якобы роскошная и богатая жизнь». Вслух говорить не стал — а то ещё надоест Томашу со своими вечными жалобами, и тот покинет его. Теперь уже навсегда. Пожалуй, сейчас этого Ян боялся больше всего. На смазливом полумонахе держалась его вера в то, что он не тронулся умом.       — Каким-то странным образом я потерял своё прошлое и своё окружение, даже вещи, — хрипло произнёс Ян и задумчиво обвёл по чашке пальцами. — Никто меня не помнит, словно меня и не было. И кажется, роковым событием стал мой вчерашний концерт. Сначала я думал, что просто напился, вот и очнулся в неизвестном отеле. Но затем ключи не подошли к квартире, которую я снимал, затем соседка не узнала меня. Потом подруга. Но когда меня не узнала мать… — Ян грустно усмехнулся, — я понял, что дела плохи. Однако Прага вокруг кажется совсем обычной. Я немного вспоминаю твой вчерашний рассказ — там было что-то про призраков и всякое такое. Но весь день мне встречались самые обыкновенные люди. Ну, с первого взгляда, конечно…       — Ты молодец! — ласково улыбнулся ему Томаш и кивнул. — Почти всё понял!       Он казался таким ободряющим, этот Томаш, что всё существо неосознанно тянулось к нему — к его улыбке и широко распахнутой душе. Ян стыдился этой мысли, но теперь боязливо знал, что всю жизнь искал такого, как Томаш, всю жизнь тосковал по такому другу. И никогда не был его достоин — вот что истинно горько.       — Что там случилось в церкви, во время концерта, теперь уже никто не скажет, — продолжил Томаш серьёзнее и сомкнул ладони. — Но в остальном ты прав: ты потерял всё, чем был, это и называется человеческим обличьем. Точнее, так его называем мы — теневые жители Праги, — Томаш мелко улыбнулся и поспешил объяснить: — Ты верно подметил, что с виду Прага совсем обычная, да и жители по улицам мелькают те же самые. Но всё интересное, как водится, происходит ближе к вечеру. Герои легенд и сказаний Праги — от самых известных, например, рыцаря с отрубленной головой, до совсем уж местечковых, — выходят из своих закутков и гуляют по улицам, словно обычные жители. Иные заметны, других примешь за костюмированных артистов. Что-то похожее случается и с местами… Эх, ты легенд не читал, но, например, если верить старинному сказанию, раньше вместо одной из улиц Нового Места был красивый пруд, где жила изумительная русалка с трагической судьбой. И, как знать, если свернуть среди улиц не туда, то можно вдруг обнаружить под ногами воду и камышовый берег… — Томаш интригующе понизил голос, а в уголках губ скопилось сладкое лукавство — раздражающее бы в любом другом человеке, но не в нём. Ян совершенно вымотался и чувствовал себя не готовым к умопомрачительным рассказам о волшебной Праге, но Томаш высек в его душе улыбку, и она коротко тронула его губы. — В любом случае, — Томаш даже распрямился и вновь вернул голосу серьёзный тон, — не буду тебя мучить пока этими легендами, всё равно вскоре увидишь всё сам. Кстати, иногда и люди забредают в такие места, — Томаш возвёл указательный палец вверх, будто хотел заострить на этом внимание Яна. — Но потом, сам понимаешь, никто им не верит, да они и сами навряд ли ещё когда попадут туда…       — Это всё, конечно, здорово, и я рад за тех людей, которым удалось посмотреть за изнанку реальности, но есть ли возможность вернуть мне прошлую жизнь? — Ян прикидывал, насколько невежливо прозвучал вопрос, и поправил себя: — Просто я… — он вздохнул и опустил плечи, — я и правда расстроен. Это мягко сказать. Карьера… далась мне нелегко. А сейчас всё рухнуло. И я не уверен, что готов начать всё сначала.       Томаш мягко пододвинул ему под нос тарелку с ароматным горячим штруделем и вилку. И как-то же успел незаметно заказать, хитрец! Знал, чем выбить из Яна его жалобные причитания… Хотя штрудель и не решал проблемы, но, как и всё сладкое в мрачную простуженную осеннюю пору, делал мир вокруг приемлемее.       — Не буду врать, что понимаю тебя целиком, Ян, — тихо и вкрадчиво начал Томаш, когда он принялся за десерт, — но вообразить, как тебе больно, могу. Поэтому, ладно, отложим на потом погружение в мир мистической Праги, я расскажу тебе свой план.       Томаш разумно подождал, пока он закончит с едой. Ян заметил его короткие жадные взгляды на штрудель и быстро понял, что его спутник тоже обожал сладкое, но был жестоко лишён его в церкви. Поэтому оставил половину, пододвинул тарелку обратно Томашу и сказал, что отказ обидит его. Тот смущался, пытался подобрать нужные слова, но всё-таки потом с головой ушёл в сладкое, и рассказ пришлось ещё немного отложить.       — Вот же парадокс, — расслабленно откинувшись на стуле, Томаш прикрыл глаза и улыбнулся. — Вроде бы неупокоенные души и так не могут умереть, а всё же им требуется, как и обычным людям, еда. И вкусности их волнуют, как прежде. Ну, не всех, конечно, но меня-то точно! — на его нижней губе осталась липкая крошечка, и Ян отвёл от неё взгляд, только когда Томаш облизнулся и лениво приоткрыл один глаз. — Прости, снова я отвлёкся! Давно просто не ел такого лакомства… Грустно даже вспомнить, когда это было в последний раз. Здесь ещё наверняка не стояло этой таверны… — почему-то в последней фразе Яну послышалась грусть, но Томаш быстро умел срывать сдёргивать её со своего лица, как устаревший плакат, комкать и бросать в мусорную корзину.       — В общем, сейчас мы поедем на Петршин, — решительно заявил он и вновь подвинулся ближе к столу. — Там живёт одна ведьма-заклинательница. Говорят, она знает вообще всё и не раз помогала людям вернуть всё обратно. То есть, таким, как ты, — в зелёных глазах заискрилось пламя надежды; оно даже обогрело вечные льдинки в самом Яне. — Но женщина эта, несмотря на род занятий, очень строгая и даже суровая. Тем, кто не заслужил, помогать не станет. Ну и к тому же, думается мне, вся эта затея будет непростой… — Томаш нервно усмехнулся, сцепил пальцы между собой и перехватил его взгляд; между его бровями легла извинительная наивная складка. Дескать: прости, что раньше времени обнадёжил, всё не так просто!       — Но я уверен, что мы выпутаемся, — тут же заверил его и подмигнул. — Я разбираюсь в местных легендах, если они нам вдруг понадобятся, так что мы уж как-нибудь выживем. И обязательно постараемся вернуть тебе тебя.       Ян только вздохнул и кивнул — кроме как довериться этому юноше, он больше ничего не мог.       — Пойдём! У нас сегодня много дел, — Томаш отсчитал пачку крон и оставил на столе; Ян хотел было возразить и добавить своих денег, но напарник решительно покачал головой. — Нет-нет, позволь мне угостить тебя. У тебя и так осталось немного денег, я правильно понимаю? Да ещё и банковского счёта теперь нет…       Яну пришлось со смущением принять эту жестокую правду. Раньше он не знал нужды в деньгах, разбрасывался ими направо и налево, да и думать об экономии ему было ни к чему: всё равно он прилично зарабатывал. Теперь же, когда у него в кармане остались крохи от его бывшего богатства, он чувствовал себя неуклюжим и пустым.       «Вот если бы я попал домой, — думал Ян, — и там всё ещё лежала моя наличка, то не так стыдно было бы перед Томашем»       Незаметно пролетели полдня, и вот уже небо перекатывалось медленными, чёрно-синими волнами облаков, нагоняя тоску, ночь и озноб по телу. Ян не любил такую погоду: будто они все разом оказывались под толщей бушующего океана и больше никогда не могли увидеть солнце и вдохнуть чистого, не отравленного солью воздуха. Но Томаш разбивал его ужасное настроение — одним лишь своим сияющим видом. Пока они шли, он развлекал его рассказом о том, почему ненавидел просыпаться так рано (просто праздная привычка, которая всю его сознательную жизнь считалась роскошью) и как днём долго плутал по городу, потерявшись в родных улицах.       — Ведь хоть и прошло всего сто пятьдесят лет, и многие дома стоят там же, где и раньше, а всё равно — будто в другой мир попал! — искренне изумлялся Томаш, пропуская его вперёд на лестнице. — И вроде улицы-то прежние, а что-то неуловимое поменялось во всём облике города. Так забавно это — помнить, как блистали некоторые дворцы в моё время, а теперь видеть только осыпавшуюся штукатурку и заколоченные окна.       — Но ты ведь мог наблюдать Прагу с колокольни?       — Конечно, и это, честно говоря, было моей отдушиной! — согласился Томаш; голос его звучал звонко, но губы не улыбались. — Только так я хоть немного удерживал себя от отчаяния… — в глазах мелькнула топкая засасывающая тоска, и Ян вздрогнул, увидев это. — Впрочем, зато я мог постепенно наблюдать, как менялась Прага, и, когда вышел, не был так удивлён, — как только светлело лицо Томаша, светлел и мир вокруг. Ян пока с ужасом думал о том, что именно пережил его напарник. Он уже не сомневался, что умер тот насильственной смертью… «Кто же… кто же, чёрт возьми, вообще мог сделать ему больно?» — удивлённо размышлял Ян, глядя на его лучезарные глаза и нежно округлые щёки.       А потом почему-то вспоминал Хелену, которая погибла — пусть и не физически — от его же рук, и вопрос застывал болью в сердце. Ненависть всколыхнулась внутри него, подобно лавовой волне, и обожгла хрупкие мостики самопрощения, которые он едва настроил за последние годы.       Опять и опять всё сводилось к их святой, как шутил Матиаш, троице. Но Ян бы назвал её скорее про́клятой…