Симфония пражской зимы

      Вышли они после одиннадцати вечера. За день до этого отсыпались, а потом вовсю хлестали кофе — чтобы глаза не слиплись, а разум оставался чистым. До центра добрались на автобусе, там высадились у Карлова Моста и отправились пешком.       Прага непривычно пустовала. Воздух искрился от колких снежинок, цветных фонарных всполохов и тишины. Город будто замер в ожидании мистического концерта. Улицы заливал несозревший апельсиновый свет, булыжники блестели от влаги и прилипших рваных листьев. Прохожие шли быстро и ссутулившись, словно знали: совсем скоро улицы заполнят другие твари. Площади кутались в пышную рождественскую мишуру и выстраивали надёжную оборону в виде деревянных лавок и магазинчиков, будто игрушечные снеговики и ангелы могли уберечь их от жестоких призраков, охочих до мести. Пахло, в предвкушении главного праздника Европы, корицей и хвоей. Сами ёлки или их мохнатые ветви уже топорщились тёмными лучистыми пятнами на фоне светлых пряничных домиков, и всё это походило лишь на рождественскую сценку в витрине хорошенького магазина. Ян порой и ощущал себя не больше, чем марципановой фигуркой на леденцовом склоне. Ждало его только одно: или бесславно съедят, или выбросят испорченным.       Но не успели они с Томашем пройти и десятка метров по мосту, как услышали дребезжание и предупредительный звон колокольчиков позади. Широкая полоска света лизнула булыжник, и Ян с изумлением обнаружил под тонким слоем блестящие трамвайные рельсы. Томаш схватил его за рукав и оттащил в сторону.       Рядом с ними остановился красный старенький трамвай — выпуклый, короткий и пустой. Открытые двери, что регулировались вручную, приглашали внутрь. Яна что-то отчаянно смущало во всём этом, но Томаш выглядел расслабленным и даже спокойным. Улыбнулся и кивнул в сторону трамвая.       — Проедемся? Что-то неохота идти в такой ветер…       Он был прав: с Влтавы задувало так резко, что даже раскачивались фонари, а мелкий снежок завивался во вьюгу. Ян согласился, и они запрыгнули в нутро трамвая, на удивление тёплое. Машинист выглядел мрачным и сосредоточенным и был одет по старинной моде: в двубортный пиджак с серебряными пуговицами и фуражку.       И только когда они сели на жестковатые деревянные сиденья, до Яна дошло: по Карлову Мосту не ходили трамваи… Он тревожно дёрнул Томаша за рукав и уже набрал воздуха в грудь, чтобы шёпотом высказать свои опасения, но тот опередил:       — Да, я знаю, что здесь не ходят трамваи, — ласково улыбнулся и посмотрел на него; для верности перехватил ладонь, чтобы согреть в своей. — Но известно ли тебе, что ходили — правда, уже очень давно? — снова терпкая улыбка — Ян едва останавливал себя от того, чтобы попробовать её на вкус; хитрый Томаш знал, как хорош прямо сейчас, и без совести соблазнял его. — В конце девятнадцатого века, если быть точным. Придумали сложный механизм, специально для моста, чтобы не портить его внешний вид троллеями. В 1908 году уже демонтировали — побоялись, что тяжёлые трамваи разрушат старый мост, который уже когда-то падал.       — А сейчас что? Почему мы на нём едем? Опять тени прошлого? — прохрипел Ян и тут же стыдливо прокашлялся. Томаш неопределённо повёл плечами, качнул головой и ухмыльнулся.       — Возможно. Ближе к ночи чего только не встретишь в Праге: и давно исчезнувшие трамваи, и ведьм… Даже Голема можно!       Улыбнулся вновь соблазнительно и лукаво, и Ян уже стерпеть не мог. Поцеловал его в жадно-холодные губы, старательно согревая их своими, а ладонью скользил по горячей шее, с радостью нащупывая бешено стучавшую венку. Да, целоваться в трамвае, под дребезжание и стук, было совсем опрометчиво, но Ян хватал ускользающий момент, хватал его с невиданной смелостью и отчаянием. Опомнился только тогда, когда гладил Томаша по ноге, опасно соскальзывая к бедру, а тот вздрагивал, легонько отталкивал его и шептал в губы просьбы: не здесь, не сейчас…       Трамвай резко остановился, дёрнувшись вперёд, и страсть выпорхнула через морозное окошко. Ян отодвинулся и, слушая гулко стучащее сердце, пытался осознать, что же на него нашло. Губы горели, тело жаждало большего. Томаш, задумчиво потирая губы, смотрел на него удивлённо и нежно.       — Ну и ну, Ян Горак, — прошелестел он с улыбкой, — что вы себе позволяете!       Хотелось зацеловать его до бессилия, но трамвай ждал — видимо, когда они выйдут. Томаш взял его за руку, и они спустились по лесенке. Ноги приятно хрустели по нетронутому снежку Малостранской площади. Трамвай объехал её по кругу и повернул обратно к мосту.       — Нам туда, — Томаш кивнул на одну из улиц, разветвлявшихся от площади. От прежней страсти не осталось и следа — вся она словно замёрзла на ветру, что ещё доносился со злой Влтавы. Но это к лучшему, думал Ян, эмоции были сейчас совсем лишними…       Мимо входа на гору Петршин они не прошли: либо по извилистой тропке, освещённой лиловыми фонариками, либо на фуникулёре. Выбрали второй вариант — иначе устанут, едва начав путь. Кабинки здесь ездили старые, потёртые и мятые, ужасной чёрно-красной расцветки — безвкусной, по мнению Яна. К станции, маленькому домику у подножия холма, они шли не одни: рядом шагали люди — из множества эпох и легенд — и мистические существа. Одних получалось описать, другие завораживали взгляд, но не поддавались словам. Ян приметил рядом с ними устало бредущего ангела, с серыми крыльями и сигаретой в пальцах. Выглядел он совсем молодым, но измученным. Из одежды на нём были только хлопковые штаны и забавные серебряные сандалии — и это в начале декабря! По другую сторону к станции настойчиво ползло нечто, похожее на блестящего морского ежа, только увеличенного до размера человека. Иглы красиво переливались цветом, а нутро заворачивалось спиралью, в котором запросто можно было пропасть. Томаш на всякий случай остановился и Яна за руку тормознул, чтобы пропустить особо торопливого ежа — пускай себе ползёт! Случайно закрутиться в его брюшное небытие точно не хотелось.       На входе в домик явно спрашивали билеты, судя по недлинной очереди и задержкам. Ян и Томаш опомнились поздно, но вдруг одновременно полезли в свои карманы. И, о чудо, отыскали там нужные билеты! Похожие на старинные трамвайные, вместо какого-нибудь номера — фраза «Ищут спасения», и их имена. Закралось сомнение, сойдут ли они… Но времени что-то менять уже не было.       Они подошли к проёму. Над ним, на специальной жёрдочке, сидел большой чёрный ворон с фиолетовыми глазами. Рядом с ним висела деревянная, покосившаяся табличка, выкрашенная в белый: «Ворон предпочитает не разговаривать. Если вы человек — развернитесь и уходите. За нарушение этого правила ворон выцарапывает глаза!»       Невесёлое начало. Яна даже как-то передёрнуло, и рука, протянувшая билет, заметно ослабла. Но ворон безучастно откомпостировал клювом их билеты, прокусив сбоку, и недовольно каркнул. «Следующий!» — послышалось в этом ворчливом звуке. Томаш и Ян быстро забежали внутрь и стали ждать следующую кабинку вместе с другими в крохотной зале.       После них зашёл ещё один человек — очередной рыцарь без головы, коими Прага полнилась даже чересчур, и вдруг над входом что-то щёлкнуло. Из проёма упала тяжёлая ржавая решётка и перекрыла вход — это значило, что другим желающим прокатиться до Петршина следовало ждать следующего заезда. Ян сжал руки в карманах, чтобы не дрожали, и стиснул посильнее зубы, чтобы те не постукивали от страха; лязгающий звук, мрачная атмосфера, странные существа рядом, вязкая тишина и чувство таинственности будоражили его, но вместе с тем и ужасали. Неизвестное прекрасно в своей неизвестности, но и опасно тоже.       Подъехала кабинка, они зашли в неё. Томаш отвёл его в конец, к окну, и придержал за локоть. Ян задумался, зачем все эти существа ехали на Петршин, но развеять тишину своим неуместным вопросом не решился. Мимо проплывали чёрные дебри леса; снег тут почему-то нарочито таял, и проплешины мха и жёлтой травы разбавляли тёмный пейзаж. Вагончик дребезжал и пыхтел, будто был живым и через силу тягал в себе всех пассажиров. Через несколько невероятно тяжких минут он дёрнулся, возвещая об остановке.       Пассажиры разбрелись по разным сторонам. Томаш и Ян огляделись. Вокруг происходило что-то типа ярмарки или фестиваля: пологая площадка с редкими деревцами, много света и людей (и не только людей, конечно!), разноцветные палатки, шатры, домики, гирлянды из фонариков и цветов. Ян, наконец, спросил Томаша про такой ажиотаж. Тот ответил просто:       — Издавна ведьмы и колдуны славились сферой услуг для всех мистических тварей города. Ты только вчитайся в названия! — Томаш схватил его за руку и повёл за собой. Ян пригляделся. «Сауна для чертей», «Прачечная для ангелов», «Столовая для шаров вечности». И всё в таком духе. Ян бы подобное сроду не выдумал! Около прачечной, светлого домика с маленьким шпилем, стоял тот самый ангел с серыми крыльями и зажигал новую сигарету, пока ждал своей очереди. Так вот для чего ангелам прачечные…       — Неплохо устроились, — изумлённо качал головой Ян, глядя по сторонам. — Нашли золотую жилу даже здесь. Если им, конечно, платят…       — Платят! — беспечно ответил Томаш. — Только очень редко деньгами. Здесь в ходу разная валюта, в том числе какие-нибудь особые ингредиенты для зелий самих ведьм. Поэтому выгодно.       — Ты это узнал, конечно же, пока сидел в церкви? — насмешливо спросил Ян, но Томаш кивнул вполне серьёзно.       — Ведьмы и колдуны не сгорают в адском пламени, если переступят порог святого места, как им пророчат все священники, — объяснил он. — На них это никак не влияет, а вот красивую мессу на латинском языке они послушать любят. Все стремятся к прекрасному, Ян.       С ним было не поспорить. Между тем, они торопливо шли мимо домиков, лавок, закутков и шатров, толком ни во что не вглядываясь и как будто стараясь их скорее пройти. Томаш пояснил: ведьма, а уж тем более главная, вряд ли толпится вместе с остальными. Если они где и живут, то в отдалении от этой вечной ярмарки жизни. Но даже в спешке Ян успевал разглядывать всё вокруг — происходящее и забавляло его, и страшило. Не эти ли чувства мы испытываем, когда читаем про шабаш?..       Красные пугливые огоньки переругивались своими писклявыми голосами около круглого окошечка, затягивающего их внутрь странной мрачной башенки, за право попасть туда первыми. «Это кошмары, — не уставал объяснять Томаш, в точности следя за взглядом Яна. — Они восстанавливаются после слишком счастливых людей, которые прогоняют их из своих снов».       Девушки с зелёной кожей, древовидными платьицами и жёлтой копной лиственных волос, звонко переговариваясь, мягко ступали в домик, сложенный из лиан и плотно обвитый цветами. «Девы леса. Из-за того, что в Праге с каждым годом уменьшаются лесные массивы, парки и зелень, они тяжко страдают, а их волосы — вместо которых листьях, как ты заметил, — сохнут и опадают. Здесь же они ходят в подобие парикмахерской — восстанавливать их».       Тёмные просвечивающие тени в форме вытянутых людей, с длинными руками и ногами, колыхались возле чёрного прямоугольного цилиндра. «Несчастья со Староместской площади. Теряют свой облик, если долго не подпитываются страданиями людей. Раньше на площади происходило много печальных событий: казни, расстрелы, самосуды… Теперь же там только безмятежно попивают кофе и глазеют на куранты».       Потом начали встречаться уже чисто ведьминские закутки: в прозрачном павильоне совсем ещё девчушки склонялись над котлами с бурлящими жидкостями всех цветов и текстур, а старшая ведьма стояла в центре и что-то эмоционально объясняла, активно жестикулируя и подбрасывая в свой котёл ингредиенты со стола. В другом павильоне, тоже прозрачном, виднелись мальчишки-колдуны, работавшие над созданием какой-то тёмной сферы между своих ладоней. У одних она была яркого цвета, а у других — вообще взрывалась, обляпывая изумлённое бледное лицо чёрной жижей. В общем, с наступлением полуночи жизнь на Петршине только разгоралась.       Затем огни ярмарки вокруг потускнели, стали встречаться отдельные домики и даже импровизированные улицы. В стороне чернел силуэт Петршинской башни, которая походила на Эйфелеву, но уступала ей в роскоши и размерах. Томаш шёл так, будто знал, куда им следовало идти. «Предпоследний домик с синими ставнями — так мне описывали место, где живёт главная ведьма. Но не знаю, правда ли это…» Оказалось, не соврали.       Домик и правда стоял — даже скромноватый для ведьмы, которая считалась здесь главной. В окнах горел свет, и синие ставни ярко выделялись на фоне серого камня. Томаш постучал. Дверь им отворила высокая женщина лет сорока — бледная, уставшая, с кругами под глазами и забранными в узел волосами. Взгляд тёмных, пронзительных и суровых глаз уставился на них выжидательно и пристально, а бескровные губы шелохнулись в провокационном вопросе:       — Вы же не колдуны, правда?       Её голос — холодный и трескучий — вызвал неприятные мурашки по коже. А проницательность тем более пугала. Томаш лукавить не стал и ответил откровенно:       — Да. Мы — неупокоенные души. И история с вашей дочерью — часть нашего задания, в конце которого мы сможем найти покой. Так что позвольте нам помочь.       Несколько долгих секунд женщина вглядывалась в них, будто решая, стоило ли им доверять. Ян бы не удивился, если бы она резко отвернулась от них, холодно отказала и закрыла дверь. Однако она сделала шаг в сторону и кивком головы пригласила их внутрь.       Ян ожидал увидеть типичное жилище ведьмы, как их описывали в сказках: всюду зелья, колбочки, котлы, гирлянды из сухих трав и черепа врагов на каминной полке. Но домик оказался вполне человеческим, уютным и современным, даже телевизор имелся. Пахло цветами, кофе и настойкой валерианы. Из радио лилась меланхолическая грустная мелодия. Они прервали ведьму за чтением — на журнальном столике обложкой кверху лежала какая-то книга, впрочем, едва ли осиленная на несколько страниц. Женщина кивнула им на диван, а сама села напротив. Ещё раз взглянула на них, словно решала, правильный ли выбор сделала. Но наконец заговорила:       — Пожалуй, вы сможете помочь. Дело в том, что Берта, моя дочь, влюбилась в колдуна, а это запрещено. Ей всего четырнадцать лет, и вы, наверное, догадываетесь, как опасны и взрывны чувства в этом возрасте. Я боюсь, как бы тот мальчишка не вскружил ей голову небылицами и не увлёк в постель. Хотя они обо всём прекрасно знают: и о проклятии, и о многих погибших влюблённых, но всякий раз чувствуют себя особенными и думают, что им под силу избавиться от наказания. Боюсь, что он может уверить её в том, будто он что-то придумал, и тогда они сломают себе жизни навсегда… Есть какие-то заклятия, но они все лишь отсрочивают неизбежное, — тяжело вздохнула женщина и сжала ладони на коленях. — Сейчас моя дочь заперлась в Петршинской башне, оградила её защитным куполом и никого не пускает. Это случилось после того, как я приказала отправить её возлюбленного в Зеркальный дворец — временно, чтобы он не подбил её сбежать или что-нибудь в таком роде, когда они поняли, что их раскрыли… Но раз вы не колдуны, — заметила она, приободрившись, — то сможете пройти сквозь заклятие башни и войти внутрь. Наверняка Берта выдумала что-нибудь и внутри, но основные заклятия и чары не должны на вас действовать. Если у вас получится её найти, то просто положите рядом с ней это, — ведьма вдруг выудила из кармана свободных штанов мелкий гладкий камешек серого цвета и протянула им его. — Как можно незаметнее, а дальше уже можете уходить.       — Что это? — нахмурившись, спросил Ян.       — Всего лишь заколдованная вещица! Она позволит ей забыть того колдуна и вычеркнуть из памяти все воспоминания о нём. Такой же камень мы подложим ему, как только вы вернётесь. Это самый лучший способ из всех! Они забудут друг друга. А колдуна мы можем отправить куда-нибудь подальше от Петршина, чтобы он больше не попадался ей на глаза…       Томаш взял камешек и повертел его в пальцах. Ян переглянулся с ним — одна и та же мысль зудела в их головах. Правильно ли это: лишать влюблённых их любви?.. Но ведь речь шла о жизни и смерти.       — Берта очень капризна и непроста, так что долго не вслушивайтесь в её бредни, — предупредила ведьма. — Просто оставьте камешек и всё. Если бы это могли сделать ведьмы или колдуны, то дочка уже давно была бы рядом. Но проблема как раз в том куполе: она очень искусна в заклинаниях, и, чтобы разбить её защиту, нам требуется время. И пока мы занимаемся этим, она успевает придумать другую защиту, используя совершенно новую комбинацию! И это может продолжаться бесконечно… Она говорит, что не выйдет, пока я не отпущу её возлюбленного. Но я знаю, что они будут делать дальше, и не желаю своей дочери такой жизни… ведь она будет очень короткой.       Боль исказила лицо женщины, губы задрожали, в глазах скопились слёзы. Видно, что она была властной, гордой и влиятельной, не любила, когда что-то шло не по её плану. Но история с собственной дочерью надломила её, и она металась по клетке своих мыслей, как раненый зверь, уязвлённая беспомощностью и слабостью. Ян мог её понять, но, тем не менее, хотел бы поговорить ещё и с Бертой.       — Ладно, мы постараемся, — ответил за него Томаш и ободряюще улыбнулся ведьме. — Попробуем сделать всё быстро.       И убрал камешек в карман куртки. Они покинули дом ведьмы, которая ещё долго смотрела им вслед, и пошли к башне. Здесь уже не встречались жилые дома, только «остатки» того Петршина, который видели обычные люди: закрытые кафе, музеи, тот самый Зеркальный дворец или лабиринт, где прятали колдуна, и редкие деревца. Идти приходилось осторожно: любой клочок земли мог внезапно оборваться резким склоном. Кое-где горели плохонькие фонари, порождая искривлённые, страшные тени деревьев вокруг себя. Ночные птицы настороженно перекликались между собой, и их трезвон разбивался о безоблачную чернь неба, стягиваясь к мутной луне, как к магниту.       Наконец, они добрались до подножия башни. Вход, когда-то огороженный кассами и толпами людей, был свободен. Томаш уже приготовился к взлому, но дверь, железная, вся в заклёпках, открылась легко. Нижний этаж кольцом облегал вокруг винтовой лестницы и выглядел непривычно заброшенно. Ян помнил, что где-то тут даже обустроили кафетерий, но теперь сомневался.       Они отправились к лестнице и начали подъём. Пролёт за пролётом ничем не отличался. До вершины подниматься было около десяти минут — это если неспешным шагом, чтобы не запыхаться. Но через некоторое время Ян понял, что они шли дольше. Глянул на часы и сверился: всё правильно, они поднимались уже около пятнадцати минут! Да и визуально расстояние до верха всё никак не менялось. Ян потянул Томаша за рукав и остановил.       — Мы не продвигаемся наверх. Подъём не может занимать столько времени, а мы всё как будто на середине… — с беспокойством поделился он. Томаш нахмурился, поглядел вниз через перила, затем наверх. Потом кивнул Яну, чтобы шёл за ним, и вместе они поднялись на несколько пролётов. При этом Томаш неотрывно глядел наверх: ведь даже чисто зрительно расстояние должно было сократиться! Но нет…       Он остановился, поражённый и бледный, и повернулся к Яну.       — Похоже, мы в ловушке.       Пролёты освещали дежурные лампы, тускловатые, но достаточные для того, чтобы разглядеть, как напряглось лицо Томаша. Ян вздохнул и попытался собрать мысли в кучу.       — Вероятно, это та самая ловушка, о которой нас предупреждала ведьма. Значит, Берта выстроила не только внешнюю защиту, но ещё и внутри что-то сделала…       — Это может быть иллюзией? — предположил Томаш, и тут же одинаковая мысль озарила их головы. Ян стянул с себя рюкзак и нашёл зеркало, обёрнутое в тряпицу — то самое, полученное после первого задания. Они направили его вверх и заглянули в отражение. Потом посмотрели вниз. Увиденное настолько отличалось от реальности, что даже закружилась голова. Томаш досадливо хмыкнул.       — Ничего не понимаю… Мы что, идём вниз, когда поднимаемся наверх?       — Выходит, что так, — Ян ещё раз заглянул в зеркало. Картинку будто просто перевернули вверх ногами. Если они шли по ступеням вверх, то зеркало показывало, будто они спускались вниз, на первый этаж. Который, впрочем, тоже не приближался. А вершина располагалась как раз внизу, и они уходили от неё всё дальше.       — Но как же это? — недоумённо спросил Томаш. — Мы ведь пришли снизу. Значит, мы уже были наверху? И если мы сейчас спускаемся… то почему первый этаж не приближается?       Ян бы и сам хотел это знать. Тревога пожирала их сердца, стискивая холодной дрожью. Паника уже подступала к горлу комом. Что, если они застряли здесь навсегда?..       — Так, — выдохнув, как можно спокойнее проговорил Ян, — давай тогда спускаться. Может быть, получится хотя бы выйти из иллюзии тем же путём. Если нет, попробуем докричаться до Берты — прямо так, на лестнице, и рассказать, что мы пришли вовсе не для того, чтобы ей навредить или уговорить бросить возлюбленного.       — А это действительно так? — с грустной усмешкой спросил Томаш — и на всякий случай шёпотом, будто бы он мог их спасти, если у стен были уши. — Цель у нас… вполне конкретная, скажем начистоту. Возможно, Берта об этом догадывается и специально нас запутывает. Уж не знаю, почему на колдунов действует магический купол, а на нас нет, но при этом мы можем запутаться в иллюзии — странные законы! Но всё это не просто так…       — Я бы хотел разобраться в ситуации, — честно признался Ян, разворачиваясь на лестнице. — Не спешить делать так, как сказала её мать. Может быть, если у нас выйдет устранить причину этих несчастий…       Он не договорил — по лестничным пролётам пронёсся заунывный вой. Они застыли на месте, по коже прокатилась волна ледяных мурашек. Пронзительный звук настойчиво стиснул их сердца — до отчаяния и острого разочарования, а потом отпустил и рассеялся внизу. К Яну кое-как вернулось самообладание. Томаш поскорее схватил его за руку и побежал вниз. При этом они не убрали зеркало и держали его перед собой, чтобы видеть, куда бегут. Это было трудно понять, и часто голова начинала кружиться, но в отражении они поднимались наверх! Нелогично, невозможно, никак не объяснимо, но они видели это собственными глазами.       Лестница закончилась дверью. Ян взялся за ручку и потянул, надеясь, что они хотя бы выберутся из этого лабиринта, даже если не найдут Берту. Но внезапно перед ними возник не холл первого этажа, а застеклённая площадка, откуда открывалась ночная, изрезанная огоньками Прага. Они с Томашем так изумились, что молча уставились на эту красивейшую панораму. Потом оглянулись назад — лестница уходила вниз, а не наверх…       — Не знаю, кто вы такие и чего хотите! — раздался резкий девичий голосок, заставивший их дёрнуться от неожиданности и вглядеться в темноту площадки. — Но я почувствовала, что от вас может быть толк, в отличие от других переговорщиков. Я их вообще дальше порога башни не пускала!       В середине площадки возник силуэт. Раздался хлопок в ладони. Свет разгорелся вокруг, и наконец явил взгляду импровизированную круглую комнатку, кое-как обустроенную под жилую, с матрасом, одеялом и даже переносной плиткой. Сама хозяйка вышла к ним, скрестив руки на груди и оглядывая их с долей подозрения.       Это была стройная, невысокая девочка-подросток, с совсем ещё детским миловидным лицом, которое косметика делала только забавнее. Чёрные волосы подстрижены под каре, совсем как у Матильды из недавно вышедшего фильма «Леон», да и сама она чем-то напоминала ту героиню: и выбором в одежде, немного мрачноватым и вызывающим, и угловатыми движениями. Нервозно оправив свою чёрную курточку, Берта нетерпеливо спросила:       — Ну так? Кто вы такие и что вам нужно? Если собираетесь уговаривать меня вернуться и забыть Ка́рела, то можете сразу уходить! Никто не понимает ни меня, ни наших чувств! — девушка раздухарилась и стиснула ладони в кулаки. Её щёки налились воинственным румянцем, а в глазах заполыхали искры.       Ян честно рассказал ей, кто они и зачем пришли, но соврал о цели — якобы они просто хотят разобраться, почему колдуны и ведьмы не могут быть вместе. Берта заметно расслабилась, как только поняла, что они ей не враги, и устало привалилась к старому потёртому креслу, которое стащила не иначе как из забытой кладовки.       Томаш же спросил её:       — Мы слышали, твоего возлюбленного спрятали в Зеркальном дворце. Почему ты сама не можешь вытащить его оттуда? Говорят, ты искусная ведьма… — Берта зарделась от его слов и напрягла губы, чтобы не улыбнуться похвале. Прокашлявшись, снова сцепила руки на груди и ответила:       — Конечно, это правда… Я и впрямь неплоха в колдовстве. Но вытащить Карела не так просто, — лицо её подёрнулось грустью, уголки губ тоскливо опустились. — Его хорошо охраняют. Даже я со своими силами буду ничто в сравнении с этими стражниками… У меня больше получаются статические заклинания: сделать щит, купол, создать иллюзию… А вот с боевыми плохо — меня очень быстро разобьют и поймают. Отсюда я могу хотя бы навязывать свои условия.       «Навязывать свои условия… Девчонка-то не промах!» — про себя усмехнулся Ян и, пока Берта не видела, переглянулся с Томашем понимающим взглядом.       — Но если честно, я в полном тупике… У меня нет ни малейшего понятия, что делать дальше, — призналась вдруг девушка, и голос её, похожий на властный материн, вдруг смягчился, обнажив усталость и слабость. Она привалилась к спинке кресла, устало запрокинула голову назад и прижала к себе ноги в смешных фиолетовых колготках и чёрных шортах. Подходящая одежда для зимы! Яну стало её искренне жаль: маленькая влюблённая девочка сидела одна в этой холодной башне и пыталась победить в безрезультатной битве свою непрогибаемую матушку! Хороша же история…       Томаш поглядел на него и сжал губы в извиняющемся жесте. «Нет, мы не можем просто подложить камень и так с ней поступить!» — горело в его зелёных, любимых глазах. Ян уже давно думал об этом.       — Расскажи, как вы с Карелом познакомились. И как вообще… планировали жить дальше, зная о проклятии?       Девушка залилась густой краской и заёрзала на диване. Подогнула колени под себя, заправила волосы за ухо пару раз и стиснула рукава куртки. Начала смущённо и хрипло, но под конец осмелела:       — Да мы выросли вместе… Сколько себя помню — Карел всегда был рядом! Он старше меня всего на год, мы жили в соседних домах, родители вовсе не препятствовали нашей дружбе. Дружить-то можно, большего нельзя… — грустно улыбнулась Берта. — Матушка была вечно занята и долго не замечала, что творилось у неё под носом. Думала, я влюблена в обычного юношу из Праги — мы с ним хорошие друзья, но не более. Но однажды по нашей с Карелом неосторожности она застукала нас… Ох, какой же это был скандал! — Берта даже зажмурилась от удовольствия, словно материна злость для неё — всё равно что сладкая победа. — Но, к несчастью, наказание оказалось слишком суровым. Она закрыла Карела от меня, думая, что мы… ну… — девушка запнулась и покраснела, — прямо вот так сразу, ни о чём не договорившись… Совсем думает, что я безумная и глупая! Ну, я в отместку ей и закрылась здесь, сказала: не увидишь ты меня, пока не отпустишь Карела, а я всё равно найду способ с ним воссоединиться и сбежать! Наверно, зря я так сказала… ну, в общем, теперь она посылает сюда одного искусного колдуна за другим толпами. Я, конечно, держусь, но с каждым днём всё хуже. Еда потихоньку заканчивается, да и холод здесь жуткий, — Берта шмыгнула носом. — Даже закрадывается невыносимая мысль, что мне придётся сдаться и выйти наружу, а там матушка меня и поймает… Сотрёт наши воспоминания друг о друге своими дурацкими камешками, отошлёт Карела подальше, и ничего не останется от нас — ни одной мелочи, которой я могла бы жить всю оставшуюся жизнь… — Берта протёрла глаза ладонями и опустила голову, чтобы они не видели её слёз. Но что уж тут скрывать, раз всё очевидно…       — А как же проклятие?       Девушка встряхнулась и помахала на лицо ладонью, чтобы сбить красноту. На вопрос ответила серьёзно и вдумчиво, будто давно размышляла над ним.       — Необязательно связывать друг друга такими отношениями… Есть же любовь платоническая, чувственная и невинная. Если такова наша участь, мы готовы любить так… но матушка нам ни за что не поверит! — черты её лица ожесточились, губы дёрнула жестокая усмешка. — А знаете почему? Всё просто: когда-то давно, когда она была такой же, как я, её поймали с колдуном прямо… — Берта запнулась и покраснела, — прямо, ну, чуть ли уже не в постели и едва-едва оттащили их, пока не случилось непоправимое… вот! Ну то есть, матушка обвиняет меня в том, что сама делала в прошлом! Это нечестно…       — Ты не думала, что она просто переживает за тебя? — мягко улыбнулся Томаш и подошёл к панорамному окну — туда, где открывалась Прага, начищенная снегом и усеянная свечками-фонарями, как праздничный торт. — Не думала, что она просто хочет оградить тебя от ошибок, которые совершила сама? — говорил он, задумчиво вглядываясь вдаль. Девушка, почему-то очарованная его голосом или серьёзностью его вопросов или тем, что он разговаривал с ней, как со взрослой, помолчала некоторое время, хмуро разглядывая носки ботинок. Потом глухо ответила:       — Да я, может быть, и понимаю маму. Но почему-то она не желает понять меня! Не желает мне счастья, а хочет, чтобы я жила в вакууме, как домашний разнеженный зверёк… Вот что я не могу ей простить! — Берта обняла колени, опустила голову и от души расплакалась. Чего Ян не мог выносить, так это вида плачущей девушки! Они с Томашем переглянулись, понимая, что не смогут оставить камешек и выполнить ведьмин приказ. Надо решать по-другому.       — Ты знаешь, где найти вашу прародительницу? Ну, или первого колдуна? — спросил Ян, а Берта, поражённая таким вопросом, подняла на них удивлённые покрасневшие глаза. Вытерла лицо платком, откинула волосы и, всё ещё говоря в нос, хрипло произнесла:       — Ну и ну… Давно уже никого не интересовал такой вопрос. Про колдуна без понятия — его видят редко, он бродит по холму, где вздумается, точнее, его душа, и ни на какие вопросы не отвечает, только бормочет про себя имя любимой Элиски… А она сама стоит там, где её превратили в дерево: на Печальном склоне. Знаете, где это? — спросила она оживлённей, увидев их замешательство. — Если выйдете из башни, всё время ступайте налево, там будет такая бугристая тропа виться между деревьями. Она вас и выведет. Но если вы рассчитываете разговорить Элиску, то даже не надейтесь: во-первых, она — дерево, что уже затрудняет общение, а во-вторых, она ни разу не отреагировала на чьё-либо присутствие. А уж сколько поколений ведьм и колдунов пытались её разговорить, можете себе только представить! В общем, не знаю, чего вы от неё хотите добиться, но многого не ждите…       Звучало угнетающе, но у Яна с Томашем не было других вариантов. Точнее, они могли бы поискать самого колдуна, но это казалось ещё невозможней. Надо попытаться разговорить хотя бы Элиску. Не могло же быть так, чтобы проклятие было вечным! Даже в самых мрачных сказках заклятия рушились, только бы нашлась причина…       Они поблагодарили Берту и направились к выходу. Но девушка удивлённо окликнула их:       — Стойте! Вы разве хотите… попробовать разбить проклятье?       — А что нам остаётся? — простодушно улыбнулся Томаш и развёл руками. — Не подкладывать же тебе камень беспамятства? Последней всегда умирает надежда. Так что мы постараемся разобраться и в этой легенде. Опыт у нас есть, — он тепло посмотрел на Яна и подмигнул. На душе сразу стало спокойнее. Берта заметно притихла, но всё ещё глядела на них недоверчиво. Затем произнесла:       — Удачи вам. И спасибо… что не поступили так, как сказала вам моя мама. Спасибо, что не отняли у нас с Карелом нашу любовь…       Хотелось обнять эту худенькую девочку, пообещать, что всё будет хорошо — уж так отважно и достойно уважения выглядела она сейчас, одна против всех, с большим лишь чувством в сердце и размытыми планами на будущее. Даже если их любовь с Карелом, как и многие подростковые, закончится стыдливым расставанием, этой стойкости в Берте не угаснуть. Ян кивнул, а Томаш уже открывал дверь и выходил на лестницу. На сей раз иллюзия не мучила их головы искажёнными пролётами.       Следуя Бертиным словам, они повернули от башни налево, нашли тропку и двинулись по ней. Она то поднималась, то опускалась. Свет досюда не доставал, пришлось включить фонарик. Трава под ногами хрустела от заморозков, ветки неприятно цеплялись за пальто. Лес вокруг замер в настороженном, пристальном внимании к ним: наблюдал, но не смел ни помогать, ни мешать. Обычно так начинались всякие криминальные истории или ужастики: тихие тёмные дебри, заблудшие люди, никого вокруг и боязливый свет фонарика, отчаянно выцарапывавший у тьмы жизнь. Но вскоре подползающий к их сердцам страх мгновенно отбросило — они спустились к пологому склону, где лес уже не давил вокруг так сильно, а луна даже немного пачкала своим хрупким светом траву.       И то самое дерево, походившее на девушку, склонённую над обрывом, с прежней рыжей листвой, правда, слегка потускневшей, стояло там. Ни Томаш, ни Ян не родились колдунами, но в тот момент даже их сердца пропустили трепетный удар сквозь себя. Будто перед ними и правда стояла их праматерь… Настолько терпкое и возвышенное чувство, что они не сразу опомнились, для чего же пришли.       Ян спустился первым и подошёл к дереву ближе. Вгляделся в сплетения веток, что обрисовывали черты лица, в печально изогнутый листик губ, в копну покачивающихся на ветру плетей, но не увидел ничего, что намекало бы на жизнь в этом деревце. Наконец, к нему подошёл и Томаш.       — Может, нам стоит к ней обратиться? — предложил он. — Как-нибудь погромче, например. Ты же помнишь, что она лесное божество и может вообще не здесь находиться?       — Только вот если… — Ян не договорил — вокруг резко поднялся ветер. Страшно накренились деревья вокруг, будто холм накрыла буря, сухие листья и травинки взметнулись в воздух, а пыль изъела глаза и пришлось закрыть их руками. Природа вокруг бесилась, выла и торжествовала одновременно. Томаш потянул Яна назад — надо уходить, чем-то они Элиску расстроили. Но идти было трудно, ветер будто возвращал их обратно к дереву. Согнувшись, они старались сделать хоть шаг. И вдруг шелест листьев, сначала беспорядочный и густой, оформился в трескучий шёпот, звучавший, казалось, на подкорках сознания:       — Не уходите! Пожалуйста!       — Мы не уйдём, так и быть! Только останови ураган, просим тебя! — прокричал сквозь ветер Томаш и встал на месте. Шум тут же утих, воздух застыл, а поднятые листочки и ветки рухнули вниз. Природа виновато замерла, словно горько раскаивалась за своё недоброе приветствие.       Ян и Томаш обернулись к дереву, но оно, как и прежде, выглядело неподвижным. Но шелест раздался вновь — и вновь сложился в осознанные слова:       — Простите, что так встретила вас. Обычно я не люблю посетителей, особенно не из ведьм… Но вы, вы — особенные.       Томаш и Ян взволнованно переглянулись: может быть, они всё-таки угодили в ловушку? Но Элиска будто прочла их мысли и тут же поспешила объясниться:       — Ох, я совсем стала невежлива, забыла уже, как общаться с людьми! Извините моё поведение. Сейчас я вам всё расскажу…       Вдруг кулоны с их шей задрожали и мягко полетели вперёд — узелки сами собой развязались. Поднявшись повыше, над их головами, они снова стали одним ожерельем: нити загорелись золотым светом и соединились. Элиска подтянула его себе поближе — точнее, дерево никак не двигалось и ничем не выдавало того, что в нём была закована девушка, всё вокруг двигал ветер.       — Это ожерелье! — голос даже зазвенел радостью и девическим озорством. — Где вы его нашли? Его подарил мне Элиаш, рассказывал, что цвет моих глаз, как у этих малахитов. Второе такое оставил себе, чтобы показать, как мы едины… — договаривала она уже тише, задумчиво и печально. — Ох, мой возлюбленный Элиаш! Почему же мы так жестоко обошлись друг с другом?       Ян не знал, интересовало ли ещё Элиску то, откуда оно к ним попало, но после тяжёлого вздоха та всё-таки повторила свой вопрос:       — Ну так? Чего же вы молчите, мои спасители?       — Ожерелье подарили нам вороны со Староместской башни в обмен на одну услугу, — коротко объяснил Томаш. Элиска задумчиво хмыкнула, потом звонко зашелестела — наверное, это был смех.       — О! Как же мир тесен… или наоборот, огромен!       — Почему ты сказала, что мы тебя спасли? — спросил теперь Ян. — Мы же ничего даже не сделали…       — Это вам только кажется! — озорно воскликнула Элиска, и поблёкшая рыжая копна загадочно взметнулась кверху от порыва ветра. — Раньше я ни с кем не разговаривала, вы первые. Потому что моё сознание и память совсем спутались, слились с лесом, и я даже позабыла человеческий язык… Но ожерелье — полное тайн и загадок — встряхнуло меня и напомнило мне, кто я есть. И чего желаю больше всего на свете… Снова поговорить с ним, с Элиашем! Мы должны помириться. Не может злость столько веков разъедать нас и вредить нашим несчастным потомкам!       — Вот за этим мы к тебе и пришли, Элиска, — вмешался Томаш. — Есть ли способ убрать проклятие?       — Да! Только для этого мне нужно встретиться с Элиашем… Возьмите ожерелье! — лёгкий ветерок толкнул его обратно к ним, и Ян поймал малахиты. — Оно поможет вам его сюда привести. Элиаш сейчас — неупокоенный дух и бродит в лесу, что лежит под нами. Он совсем ничего не понимает и ни на кого не реагирует… Но ожерелье он вспомнит и последует за вами! Приведите его ко мне, и он тотчас станет прежним. А уж дальше… дайте нам время.       Томаш осторожно заглянул в обрыв — там, где шумели кроны тёмного леса, и задумался, как бы им дотуда добраться. Ян же пока разглядывал малахиты, касаясь их уже осторожно и с почтением — о, если бы он знал, что они принадлежали первым ведьме и колдуну, то не бросал бы их так небрежно в пыльный рюкзак!       Элиска их поторопила:       — Идите скорее! Элиаш нигде долго не задерживается. Это вообще чудо, что я сейчас чувствую его, потому что он близко. Если уйдёт, будем искать его долгие годы!       Они кивнули и спешно побежали к ближайшей тропке — крутоватой и резкой, но сейчас не было времени выбирать. Трава и камни под ногами скользили и так и норовили сбросить их куда-нибудь в сторону. Морозный ветер пробирался под куртки и покусывал кожу — на свежем воздухе они уже задержались. Усталость не догнала их ещё чудом, хотя ничего толкового они не сделали — только носились по Петршину от одной ведьмы к другой, да вечно чувствовали себя чужими и ничего не понимающими в том, что здесь происходило.       Наконец, тропка вывела их в лес, тёмный и ещё более мрачный, чем тот, что наверху. Деревья здесь росли старые, покорёженные и опасно склонившиеся к земле. Громадные ветви резко возникали из сумрака и преграждали путь. Трава колосилась высокая, серебристая и опасная: казалось, ступишь туда ногой и больше никогда не выйдешь… Ян немного паниковал и осознавал это. Неудивительно: за целый вечер он узнал столько, сколько не узнал даже в тот день, когда впервые встретил Томаша! Петршин оказался местом своеобразным, терпко-мистическим и пугающим — даже одну его обстановку трудно вынести обычному человеку, впервые туда ступившему. А им всё же когда-то был и Ян…       По лесу его вёл Томаш — отчасти наугад, потому что разобрать, где в этом мрачном пространстве лево или право, было сложно. Если тропу перекрывал скалистый ров или под ногами начинала чавкать ощутимая трясина — значит, стоило свернуть. Таким спонтанным образом они шли долго — потом узнали, что от силы минут десять, и наконец вышли на спасительную прогалину, свободную от придавливающих сверху деревьев. По ней задумчиво бродил человек.       Ян не спешил подходить к нему, и пару минут они разглядывали его издалека. Луна окончательно выкарабкалась из синих пуховых одеял снежных облаков и сонно тянула желтовато-разбавленный шлейф по Праге. Поэтому первый колдун и был так хорошо виден. Всё было почти как на иллюстрации: сильное мужественное лицо, тусклый, лишённый жизни взгляд, прекрасно сложенное тело, старые охотничьи одежды, собранные в хвост волосы и спрятанное под жилетку малахитовое ожерелье. Одно только не вязалось с ним: широкая, почерневшая со временем пустота в груди там, где прежде стучало сердце. Яна пробрало горячей жутью, полыхнувшей где-то в груди отравленным пламенем. Одно дело — слышать об этом в рассказе, совсем другое — увидеть вживую и осознать, что когда-то колдун обменял своё сердце на месть.       Томаш вывел его из раздумий, легонько коснувшись руки. Переплёл их пальцы, ободряюще улыбнулся и коротким, слишком невинным поцелуем кольнул в плечо, откуда страсть, как горсть конфетти, рассыпалась по телу. Ян вздрогнул, но взял себя в руки и только кивнул. Выставил ожерелье перед собой, как крепкий щит. Вместе они осторожно двинулись к Элиашу.       Он никак не реагировал на их приближение. Только когда между ними оставался десяток шагов, колдун вдруг вздрогнул и повернулся к ним. Глаза его вспыхнули светом. Ожерелье тоже ощутимо задрожало в руках, а затем вылетело из пальцев Яна. Малахиты загорелись зелёным мерцанием. Элиаш посмотрел на них, и его губы, холодные, бескровные, тронула нежная улыбка. В глазах на миг затеплилась жизнь. Ожерелье само повело их обратно, плавно огибая ветки и освещая путь. Сначала шёл Элиаш, заворожённый и безмолвный, потом, на расстоянии от него, Ян с Томашем. Обратный путь на удивление показался лёгким и как будто быстрым. Словно сами деревья расступались перед ними, перед возможным будущим воссоединением двух горько влюблённых, а тропы обрастали мягкой травой и прятали поглубже в себя камни и пни.       Когда они поднялись на холм, то ожерелье полетело дальше, к заколдованной Элиске, и Элиаш побрёл туда за ним. А Томаш и Ян решили остаться за деревьями, чтобы не мешать. Только выглянули, чтобы убедиться: колдун дошёл до своей ведьмы, и нежный шёпот разбавил тишину ночного леса. А дальше — дальше уже не посторонних глаз дело…       Наверное, об этом потом сложат легенду — да какую-нибудь красивую, достойную, чтоб храниться в сборнике пражских сказок! Но что было на самом деле — никто не мог знать. Ян и Томаш медленно брели обратно к Петршинской башне. На полпути лес озарился ярким золотым светом, и тревога разом отпустила их сердца. Деревья больше не казались зловещими убийцами, темнота больше не прятала демонов страха, луна светила приветливо и ярко, указывая дорогу, а небо распахнуло над ними бархатную подушечку с драгоценностями: все звёзды сегодня к вашим услугам! Ян и Томаш посмотрели друг на друга и сладко, с облегчением рассмеялись.       Что сказал Элиаш своей первой любви, своему драгоценному творению? Как извинился за то, что держал её, подобно ценной птичке в клетке? А как раскаялась Элиска за своё предательство? Как рассказала любимому, что её сердцем всегда владел лишь он, а тот славный юноша, чей прах уже давно разложился в недрах чешской земли, был только сладостным помутнением, желанием вырваться из вечных оков? И смогут ли они полюбить друг друга так, как прежде, или то будет новая любовь, настоянная временем, смертью и горечью?..       Кто бы знал. Но Ян чувствовал, что всё точно закончилось хорошо. Внезапно небо раскрасила вспышка фейерверка. Затем ещё и ещё одного. Зелёные, оранжевые, фиалковые и красные. Все цвета расшивали небосвод, как тонкими блестящими ниточками. Они уже дошли до башни и, улыбаясь, глядели на небо.       Неожиданно к ним упал лист пожелтевшей бумаги. Готические буквы на нём гласили короткое и радостное: «Проклятие снято. Любите друг друга без страха!» Возможно, оно было даже слишком откровенным, ведь все вполне понимали, что скрывалось под словом «любите»… Томаш стыдливо покраснел, хотя вовсю старался скрыть это, но Ян уже научился ощущать его по крохотным мелочам. По наклону головы, кончикам ушей, учащённому дыханию… Этот невинный Томаш — всё равно что такой же листок, упавший в их руки: открытый и честный. Ян усмехнулся.       Они пошли обратно. Заходить ещё раз к Берте было бессмысленно — в её окошко уже наверняка залетела новость! Около ведьминского домика они всё же остановились и осторожно заглянули в окно. Женщина сидела, вчитываясь в листовку, и с каждой секундой её глаза наполнялись слезами и радостью. Окно было чуть приоткрыто, и до Томаша с Яном донеслось её сдавленное, тихое:       — Я виновата перед Бертой, ужасно виновата! — она наверняка металась по комнате, прижимая листок к себе, и плакала, перемежая слёзы с улыбками; Томаш и Ян не могли теперь её видеть и спрятались за подоконником. — Но как же разрушилось проклятье? Неужели те двое?..       Ян отчего-то не хотел, чтобы их сейчас обнаружили, и потянул Томаша за рукав — поскорее от домика. Пусть мать с дочерью разберутся сами, отпустят все обиды и помирятся. А им надо дальше — выйти отсюда, желательно невредимыми, ведь теперь у них не было спасительного ожерелья… Впрочем, Ян об этом как-то совсем не переживал.       В центре импровизированного городка стоял ажиотаж. Все ведьмы и колдуны побросали работу и теперь радостно потрясывали листками с благословлением их прародителей. Кричали, обнимались, танцевали, кружась в парах, разливали глинтвейн и просили прощения у всех тех, кто пришёл к ним сегодня. Остальные существа недовольно ворчали, звенели, стонали, но послушно ползли к выходу. Всё вокруг теперь и впрямь напоминало ярмарку: громкая музыка, смех, восклицания, огненные фейерверки. Откуда-то из леса подтягивались другие колдуны и ведьмы, одетые необычно, по старинной моде. Только потом Ян догадался, что это ожили все сражённые древним проклятьем — и теперь спешили прожить рука об руку со своими возлюбленными, не страшась чувств.       Они с Томашем понаблюдали за этим, а потом тоже пошли к фуникулёру. Ехать пришлось в битком набитом существами вагончике. Яну в спину дышало что-то ужасающе ледяное. Томашу тыкало в спину игольчатое страдание — девушка с шипами вместо кожи. Как же она надоела своими трагическими завываниями! Но ничто не могло испортить их настроения. Настроения игривого и в то же время меланхолического. Яна пугало это смешение. И одновременно манило…