Симфония пражской зимы

      Они так устали и морально выгорели за тот день, что вечером без всякого аппетита доели вчерашний обед, глянули в книгу, которая ожидаемо поздравила их с выполненным заданием и готовила к следующему, и легли спать. Легли, конечно же, не вместе — это ещё казалось слишком пошлым и поспешным. Ян, честно говоря, и сам не знал, что им делать дальше с этими внезапными чувствами. Как себя вести, можно ли прикасаться, стоит ли целовать?.. Томаш выглядел слишком убитым и растерзанным от погружения в прошлое, поэтому Ян решил сильно не донимать его.       Но сердце заходилось всякий раз, когда он вспоминал их поцелуй. Нет, это не первые пробы страсти с Матиашем, это что-то иное! Впервые тепло шло от сердца, а не от того, что было ниже пояса… Ян ощутимо покраснел и всю ночь проворочался, слишком уставший для чего-то полезного, слишком бодрый для сна. А ещё история Терезы не выходила у него из головы… Мысль обожгла неприятным стыдом, как бывало всякий раз, когда думаешь такую гадость, что после неё странно, если с тобой ещё будут разговаривать: «Как же наказали дети главу семейства: дочь полюбила женщину, сын — другого юношу… Надеюсь, их отец сейчас вертится в гробу от ярости!»       Ян даже усмехнулся. Кристоф раздражал его на протяжении всей истории. Судьба сполна отплатила ему за издевательства над собственными детьми в погоне за репутацией. Что вообще могло быть важнее семьи? Ян продолжал и продолжал крутить это в голове, ворочался, взбивал подушку и ложился вновь.       Заснул только под утро, сбросив одеяло на пол. Но позабыл, как холодало теперь, перед первым зимним месяцем, и прямо во сне почувствовал, что замёрз. Однако, вскоре тепло вновь укутало его, и Ян желанно провалился глубже в сонные грёзы. Только потом понял: это рано проснувшийся Томаш укрыл его одеялом. Простой, незамысловатый жест, полный любви. Почему-то это не ощущалось иначе. Может быть, Ян был просто до одури влюблён…       Около недели им понадобилось на то, чтобы вернуться в прежнее настроение. Третья история выскоблила их изнутри. Да и хлынувшие сквозь прорехи в сердце чувства никак не помогали быстрее всё принять. Ян не спешил прикасаться к Томашу, а Томаш боялся сделать первый шаг, считая себя смешным, неопытным и просто глупым во всём, что касалось отношений. Но Ян об этом долго не догадывался и уже начал терзаться, не засомневался ли Томаш во всём этом. Не посчитал ли вдруг такого рода любовь всё-таки опасной, шаткой и огненной, не вспомнился ли прошлый страх и то, чем закончилось подобное у его сестры? Не нашёл ли он все эти поцелуи, объятия и признания слишком грязными, отвратительными и подходящими только для судорожных, волнительных моментов?..       Ян боялся. Впервые боялся потерять раньше времени того, с кем и должен был расстаться в конце. Но тот конец — совсем другие эмоции. А сегодня… О, как же был прав чёртов Матиаш, как же сурово правдив и откровенен! «Рад ли ты, Матиаш, что я сейчас страдаю? Видишь ли ты, как я изменился и ослаб?» — часто вопрошал Ян тёмными вечерами у заснеженных рельс, на которые выходили их окна.       Незаметно, но в Праге наступила зима.       Серые хлопья кружились за окном, постепенно стирали железную дорогу и хоть любое подобие пути и переносили грустных обитателей старых домов в иной мир, полный шатких снежных теней, вьюг и нависшего укоризненного неба. В отличие от них, в квартире Томаша и Яна стало теплее. Какая разница, куда там двигался мир за окном, летели они сейчас в зимнем беспространстве или зависли над Вышеградским порталом в неизвестность? Главное, что внутри тёплой квартирки с пианино они были друг у друга…       Томаш будто вылез из спячки — то ли осознал окончательно историю сестры, то ли просто отошёл от потрясений. Но улыбался уже живо и ярко, не чурался прикосновений и смеха, стал почти прежним — тем условно крепким, каменным Томашем, за которого цеплялся в начале сомневающийся, так и норовивший улететь куда-то далеко, в страну паники, Ян. О, как же много он взвалил на плечи тогда ещё незнакомца! Откуда мог догадываться, сколько душевной боли нёс в себе этот солнечный, лёгкий человек? Ян прикладывал руку ко лбу, когда вспоминал своё тогдашнее поведение. Эгоистичный, холодный, непредсказуемый. Такие ещё нравятся девушкам в старшей школе, но никак не утомлённым жизнью бывшим аристократам, чья семья раскололась из-за нелепой трагедии и несчастной любви. И как они вообще подружились?       Целую неделю они ленились, гуляли редко — близко тут было только до Вышеграда, а вновь встречаться с тенями прошлого Ян не желал. Зато хорошо шло сочинение музыки! Вечерами, под чай с молоком и бисквитами, они собирались в уютно подсвеченной настенными бра гостиной, и Томаш легко, безмятежно наигрывал импровизации на пианино, а Ян, иногда поднимая на него взгляд и нежно улыбаясь, сочинял в блокноте мелодию. Страницы обратились сумасшествием: то, что начиналось как строгое и логичное музыкальное произведение, летящее от одной верной ноты к другой, с минимумом лишних символов, вдруг стало бешеной квинтэссенцией личного дневника Яна, его нелепых описаний любви (писатель из него был никудышный) и пляшущих на все лады нот, стёртых-перезатёртых, нарисованных пунктиром или специально тонко, обведённых в позорные слова «только черновик, потом придумать что-то другое!» В общем, полный хаос, но впервые он понравился Яну — даже захотелось изредка окунаться в него, стряхивать осевший, ещё горячий пепел и записывать на страницах обрывки увиденного там, в глубине.       Возможно, именно так рождались стоящие творения.       Но, более вероятно, он просто искал оправдания своему непрофессионализму.       Томаш знал про его попытки переложить их историю на музыку — ещё с той ночи, когда они в пять утра ходили смотреть на Пражские куранты. «Человек, только что творивший и уличённый в этом, выглядит не лучше преступника, — объяснил он свою догадку. — Глаз дикий, горящий, руки все в чернилах, голова ещё наклоняется в такт музыки. Шпион из тебя, Ян, абсолютно никакой!» Не просил взглянуть на черновик — хотя бы одним глазком, видимо, уважая его творческую натуру. За что Ян был ему искренне благодарен.       Третья часть давалась трудно, много раз переписывалась и усложнялась. Да и как объяснить в нотах любовь? Дай бог, это знали только Моцарт и ему подобные… Ян находился так далеко от них, словно в другой вселенной. Но всё равно пытался — пусть хоть условные потомки посмеются. Если вообще этот блокнот переживёт нынешнюю зиму… И дело-то было вовсе не в её суровости или снегопаде — на первый взгляд, совершенно обыденная зима, средне-тоскливая, умеренно-вьюжная, даже не отчаянно-снежная.       Ян писал третью часть как картину: выхватывал из жизни яркие обрывки и копировал их снова и снова, как усердный, но не талантливый ученик. Вот Томаш играл на фортепьяно что-то задумчивое и меланхоличное, вот припомнился эпизод из любви Терезы, а вот уже они с Томашем — целовались за старым роялем в заброшенном особняке, и ничьи древние правила не были им указом. Вот прогулка по смурной Праге, подбелённой первым хрустящим снежком, вот очищающий округу звон колоколов, крик стайки воронов, чёрными крапинками расшивших пуховую гладь; не свита ли это княжны Катержины?.. Вот дребезжащий старый трамвайчик, унёсший их обратно под гору с двумя башнями Вышеградской Базилики, или присмиревшая перед скорым оледенением Влтава. Всё это и ничего одновременно стало его музыкой — самой бесшабашной и дерзкой в жизни.       Вышло всё же невесело — как печальный, забытый людьми сад богачей перед развалившимся особняком: тоска, совсем как одичавшие, пожухшие розы, теперь больно колола, ностальгия, как холодные гиацинты, больше не росла в очерченных строгих клумбах, а расползалась по округе дрянным сорняком, а страх созрел в ягодах винограда и скоро уже должен был лопнуть, политься сочной, дурманящей жидкостью. Но разве их с Томашем любовь лучше? Всего лишь печальная пьеса, исполненная кем-то разбитым в дождливый вечер.       Ян не хотел прощаться — именно поэтому в его музыке звенела нотка надежды. Хотя он и знал, что Томаш однажды уйдёт, Томашу придётся упокоиться, Томаш этого заслужил…       Впервые за многие дни они поцеловались снова — как раз тогда, когда Ян дописывал самую сложную часть произведения. В сердце сгустился мрак — так бывало, когда страницы не впитали и десятой части тех чувств, которые в них закладывали. Но тут пришёл Томаш, вытеснил из его души горечь, захлопнул блокнот, убрал карандаши и ручки на стол, сел рядом и наконец обнял. Прошептал на ухо: «Ну хоть бы раз за все эти дни дотронулся до меня, привлёк или поцеловал! Я-то думал, ты дерзкий…»       Пришлось самому. Ян только улыбнулся этому рвению и позволил увлечь себя на диван. Томаш взобрался на него сверху и, склонившись с лукаво-обольстительной улыбкой, прошептал:       — Так ведь я никогда не научусь… — и поцеловал, взяв лицо Яна в ладони — жадно, терпко и густо, будто они ждали этого сотню лет, измождённые и намучившиеся. Яну пришлось признать: Томаш — способный ученик, поэтому он отдался на его волю. Ладони опасно скользили по телу, пальцы щекотали шею; Томаш не боялся прижиматься к нему ближе, до коварных звёздочек перед глазами. Ян выдохнул в его шелковистые, пропахшие отчего-то воском и сдобой волосы и тихонько улыбнулся про себя: хотя бы ненавистный ладан выветрился! Они целовались ещё долгие, томительные минуты, пока наслаждение пульсировало в крови на грани опасного, а сознание раскрашивалось широкими, безумными художественными мазками, ни на что не походя и ни во что не собираясь. Ян почувствовал навязчивое возбуждение, пока, приподнявшись, ласкал Томаша, придерживая его за затылок. Вторая рука неумолимо скользила под его кофту. И в этот момент Томаш опомнился первым, пока они совсем не растворились друг в друге.       — Нам нужно остановиться! — взволнованно отпрянул он и отодвинул Яна за плечи. Лицо красное, в глазах искры страсти, сердце грохочет как фуга Баха. Ян только улыбнулся и кивнул. Тело Томаша налилось знакомой истомой, наверняка первой, взбаламутившей его до глубины души. Конечно, это нужно ещё осознать… Правда, Ян и сам не вышел из этого боя победителем: его тело тоже попалось на ласковую наживку и теперь жаждало большего, пульс бешено стучал в висках и всё подталкивало к краю. «Упади, упади, упади прямо в самую сладость…» — шептало оно. Ян знал, что сладость на деле оборачивалась горечью, но не хотел пока думать об этом.       Томаш соскользнул с него, прилёг рядом, на бок, и опустил голову на плечо. Обнял крепко, но уже без прежней пылкости. Страсть постепенно улеглась в их головах, став новым бесценным опытом. По себе Ян знал, что стерпеть было гораздо лучше, чем по-лёгкому отдаться. Он, может, и хотел научить этого ласкового юношу сомнительным утехам, чтобы затем отдаться ему всецело, но понимал, как эта поспешность уничтожит их и так хрупкие отношения, добавит им лишь отчаяния и сожаления.       А жить надо так, будто бы впереди у них было всё время мира, и уже через два задания они не должны расстаться навсегда.       — В тот день… — без предупреждения, ещё хрипя после поцелуев, заговорил Томаш, — когда я решил покончить с собой, на улице пошёл первый снег. Совсем как сейчас, — улыбнулся невесело, напряжённо и скорее уткнулся носом в шею Яна, как в спасительный причал. — Я видел это сквозь решётку моей кельи-тюрьмы. На улицах было хорошо, спокойно, благостно… Дети играли в снежки, взрослые кутались в меха и торопились по домам — пить горячие напитки и согреваться у камина. А я сидел в своей отвратительно холодной келье и снимал верёвку, которой был подпоясан, точно зная, что должен сделать.       У Яна заныло в сердце. Как так, почему именно его любимого Томаша довели до такого состояния? Неужели ни у кого — ни у одного монаха — не дрогнула душа, когда его заточили в келью? Ян прижал его к себе ближе, обнял, поцеловал в макушку. Томаш поглядел на него снизу, поднял лицо и отчаянно улыбнулся. В глазах застыла такая глыба боли, что долби её хоть всеми поцелуями мира вечно — не уничтожишь. Но Ян попытался.       Рассказ ожидаемо оборвался. На сей раз Томаш придерживал его за затылок и водил языком медленно, обжигающе, словно хотел прочувствовать, как реагировал Ян на его ласки, где дрожал, когда неосознанно придвигался к нему ближе, опьянённый волнением. Опасное, дерзкое знание!.. Кому, как не Яну, понимать, чем потом будет уничтожать его Томаш…       Когда поцелуй прервался, он продолжил:       — Знаешь, я совсем не волновался тогда. Мне было так безразлично, что я не боялся ни боли, ни смерти, — говорил Томаш, опустив взгляд, со сложенными ладонями на его груди и закинутой на бедро ногой. — Никогда не был так равнодушен к собственной жизни… может быть, оттого что она стала так отвратительна, что уж лучше была смерть. Понимаю, — тут Томаш снова посмотрел на него, — ты, наверное, удивлён. Первое впечатление я произвожу далёкое от того, что ты обо мне узнал. Но, к счастью, хоть неупокоенные души и сохраняют увечья, полученные при смерти, они не обязаны жить с тем же настроением. Можешь ли ты представить, до чего меня довели монахи?.. — Томаш фыркнул от презрения. — Самый мерзкий тип людей!.. Прячутся под личиной святош, а за закрытыми дверями творят бесчинства… А отец, чёрт бы его побрал, ещё и попросил их быть со мной построже! За два года я почти забыл, что такое нормальная еда и долгий сон. Меня принуждали к часовым, бессмысленным молитвам и жизни в ледяной келье. Я почти не видел самой церкви и не дышал свежим воздухом в саду! Говорю же, меня заточили, как преступника, — горько ухмыльнулся Томаш и прижался лбом к его груди. — А я им вовсе не был…       Бедная, загубленная душа! А сколько таких было по всей Европе? Чуть что сделал не то, полюбил неправильного человека или дерзнул ослушаться отца — и сразу за решётку. То есть в монастырь. Может быть, после всех страданий его нынешнее существование — неплохая плата за всё?.. Но тут Ян вспомнил слова Томаша: неупокоенные души не зря так назывались. Невидимые сомнения и тревоги разъедали их сердца. В мире живых им не было места.       — А потом… ну, я уже говорил, что едва не обезумел, когда очнулся. Думал: ну хоть после смерти наступит покой! Даже если одна темнота — и ей был бы рад… Но нет: прежняя келья, прежняя тюрьма. К счастью, пока сообразил, что к чему, не тронулся рассудком. А потом сумел выйти и хоть немножко почувствовал себя счастливым, — рассказывал Томаш и медленно перебирал его рыжие локоны — и дались они ему… Ян перехватил его руки и поцеловал ладони. Потом опустил их себе на сердце и закрыл глаза.       — А сейчас… сейчас ты счастлив? — сдавленным шёпотом спросил Ян, так и не посмев взглянуть на него. Во тьме такие вопросы звучали легче. Совсем как в детстве, когда думаешь, что, закрыв глаза, спрятался от всего мира и его проблем.       Ответом ему послужил шёпот, такой хрупкий и невесомый, что Ян угадал слова лишь по движению губ на своей щеке:       — Сейчас я так счастлив, что почти не верю, будто неупокоенная душа.       Той ночью они заснули вместе — легко и без лишних мыслей. Только вот Ян, разглядывая в сумраке бледное лицо возлюбленного, такое умиротворённое и расслабленное, подумал о том, что, кажется, знал, каким будет их последнее задание. Самое невыносимое и тяжкое.       Ведь он должен помочь Томашу обрести покой, так? Что ещё более ироничное могла придумать для них судьба!       

***

      Следующий день принёс им новое задание. Ян помнил, что теперь их ожидал загадочный Петршин — высокий холм, видный отовсюду в Праге. И правда, книга выдала им такой абзац:       «На холме Петршина вы должны помочь главенствующей ведьме: её дочь полюбила колдуна, а это строго запрещено и такие отношения будут прокляты. Но, прежде чем идти на холм (а лучше туда идти после полуночи), узнайте, как вам скрыть свою человеческую сущность — ведьмы и колдуны ненавидят, когда люди заходят на их территорию в неположенное время, и могут даже убить. Они это оправдывают местью за всех тех предков, которых жестоко казнили люди на протяжении многих веков. Так что соблюдайте осторожность»       — Ну и ну! — присвистнул от удивления Томаш, на этот раз серьёзно слушавший Яна, и даже нахмурился, когда тот закончил. Обычно он уже на середине текста мог сказать, как решить это задание. — Звучит опасно. И кстати, пока неясно, причём здесь легенды Праги… ну, кроме как самого места.       — А что с ним? — Ян попытался встряхнуть закрома памяти, чтобы впечатлить Томаша, и тут же добавил: — Там совершались языческие обряды?       — Верно! — улыбнулся тот. — Ещё с древних времён тянется эта легенда, будто холм Петршин наводнён всякой нечистью, а ещё там, да, любили проводить свои жертвоприношения язычники. Потом туда перебрались ведьмы и колдуны, насколько я знаю, чтобы скрыться от людей в густых лесах и отбиваться от них, если те только посмеют ступить на их земли. Очень удобное расположение: высокий холм с дремучим лесом! Это сейчас там ухоженные тропинки, скамьи, музеи, Петршинская башня и кафе, а раньше всякий старался обходить этот холм стороной… Впрочем, кто знает, что будет ночью, — Томаш усмехнулся вновь, уже приободрённый и готовый исследовать очередную загадку родного города. Ян мог только восхититься его смелостью — как быстро страх перед злобными колдуньями утонул в его сердце.       Тут он вернулся к тексту и перечитал его. Задумчиво хмыкнул.       — Нам нужно скрыть свою человеческую сущность. Но как? Где нам это узнать?       Томаш покачал головой и в размышлениях заходил по комнате, скрестив руки на груди. И почти одновременно их поразила гениальная, но простая, как и всё гениальное, мысль! А ведь надо было всего лишь припомнить то, с чего они начали своё путешествие…       — Мария! — воскликнули вдвоём и тут же улыбнулись друг другу. Ян затараторил:       — Она ведьма, значит сможет нам помочь скрыть свою сущность! Надеюсь, это не будет считаться каким-то нарушением со стороны… Судьбы, — не сразу смог описать того, кто им выдавал задания. Сложно верить в это нечто, общающееся с ними посредством сухого текста. Но уж как было. Томаш радостно закивал и принялся собираться. Ян удивился: к чему же спешка? Возлюбленный ответил очень просто и, кажется, даже не задумавшись, с сияющей детской улыбкой на лице:       — Что зря терять время? Сегодня узнаем у Марии все секреты шпионажа среди ведьм, а уже завтра разделаемся с заданием и будем свободны! Кстати, надо бы обязательно взять зеркальце и ожерелье, которые мы получили с прошлых заданий, вдруг они хоть где-то пригодятся или, может, Мария нам что-нибудь подскажет… — он говорил что-то ещё, бегал по комнате, собирал рюкзак и при этом одновременно натягивал на себя кофту. А Ян замер на мгновение, поражённый, скорее, своим собственным сердцем, чем настоящими впечатлениями.       «Наверное, Ян, всё правильно: он поскорее хочет закончить все задания и уйти на покой. Нельзя обвинять его в этом желании, даже если вы полюбили друг друга. Ты сам знал, на что идёшь, знал, что вы не будете вместе вечно». И всё-таки некой наивной, детской частью себя хотелось, чтобы «вечно» было их собственностью. Но Ян вовремя себя отрезвил. Глупо убиваться по тому, что ты уже давно принял внутри себя! И всё-таки, и всё-таки, и всё-таки…       Вряд ли Томаш сказал это из эгоистического желания, скорее даже наоборот — в первую очередь он заботился о Яне, ведь тот, между прочим, возвращал свою жизнь (а уже и сам позабыл! Так глупо это стёрлось на фоне их любви!) Но всё равно на протяжении всей их прогулки до района Петршин Ян не мог беспечно поддерживать беседу Томаша и улыбался ему вымученно, натужно, что возлюбленный, вероятно, заметил, однако списал на нечто другое. Конечно, потом Ян встряхнётся и всё осознает, но почему же… почему давно осознанная правда так сильно била по сердцу? Почему противилась разумному и мечтала о недостижимом?       Компьютерный зал, по-прежнему чистенький и уютный, скрывался за таинственным полумраком, который рассеивал белый цвет мониторов. Пахло пластиком, колой и картоном. Лестница вывела их к «офису» ведьмы. Дверь опять открылась сама, только теперь Мария не сидела за столом, забросанным всякими амулетами и колдовскими штучками. Здесь вообще было пусто, и Ян бы решил, что сегодня Мария не принимала клиентов, но свет горел ярко и бодро, приглашая путников зайти и узнать свою судьбу…       «Подождём», — перекинулись они понимающими взглядами и уселись на стулья. Но не успели и выдохнуть, как соседняя дверка распахнулась и на пороге показалась очень довольная и вся в шоколадных крошках Квета, златовласая дочка Марии. Поверх простого платьица на ней был надет маленький фартук, заляпанный пятнами разных цветов и размеров. Как только она увидела их с Томашем, то завизжала от восторга и быстро к ним подбежала:       — Это вы! Я вас запомнила! — радостно воскликнула она и запрыгала на месте. — Ян и Томаш! Вы всё ещё дружите?       Простой вопрос почему-то ввёл Томаша в замешательство: он покраснел и замялся. «Конечно, дружим! Да ещё так плотно, что не отрывались друг от друга весь вечер…» — думал Ян с усмешкой перед святой невинностью Кветиного вопроса. Но ответил, конечно, по-другому:       — Да. Мы ведь ещё не выполнили свои задания. А как твои дела? Где твоя матушка?       Девочка заулыбалась, польщённая его вниманием.       — Мы с матушкой готовим ягодный пирог! Я там кое-что испортила, и она теперь исправляет… — с невинным детским очарованием Квета поковыряла пол носком туфли, но затем вдруг опомнилась и снова посмотрела на них: — Хотите, я вам погадаю, пока мама не придёт?       Ну и как ей откажешь? Девочка подбежала к столу, стянула оттуда хрустальный шар, которым играла в прошлый раз, и уселась прямо на пол. Ян потянул Томаша за рукав, и они сели перед ней. Квета встряхнула шар, а затем положила его перед ними.       — Я уже умею немного, хотя мама говорит, что мне пока рано, — пояснила она, любуясь переливчатым сиянием шара, когда она до него дотронулась. — Правила простые: положите ладони сверху на шар, можете сразу оба, и появится картинка. А я по картинке расскажу вам, как её толковать.       Ян был уверен, что девочка заколдовала шар на то, чтобы он показал им хорошее, но не мог обидеть юную ведьмочку, да и забавно ведь. Они с Томашем дотронулись до шара с двух сторон. Девочка пробурчала какие-то невнятные заклинания, стиснув ладони и закрыв глаза. Шар сверкал всеми цветами радуги, пока те не собрались в целую картинку.       Поле. Безбрежное зелёное поле, такое прекрасное и идиллическое, как на пасторальных картинах. Охапки цветов, пологие холмы, лишь набросок какого-то здания вдалеке и упоительно голубое небо — того самого ностальгического оттенка счастья и лета. Ян даже разобрал порхающих в воздухе бабочек — для пущего эффекта. Красиво, ничего не скажешь. Вот бы сейчас, среди этой прогорклой, усталой зимы, оказаться где-нибудь там, вдыхать терпкий аромат цветов да лежать в густой траве!       — Что ж, всё понятно, — Квета долго разглядывала картинку, но скорее пристально и изучающе, чем с вожделением, как Ян. Руки они давно убрали с шара, и прекрасный луг постепенно таял в блеклых красках, оставаясь лишь послевкусием.       — И что это значит? — и так было ясно, что нечто хорошее, но Ян всё же спросил. Удивительно, как отличались их походы в эту конторку: первый раз Ян не мог вымолвить ни слова, теперь же его болезнью заразился вечно общительный Томаш — вон, сидел, как неприкаянный, и мыслями будто витал в другой вселенной. Но Ян его понимал: вся эта история с сестрой не прошла бесследно. Трудно за жалкие недели уболтать взлетевший кверху болезненный осадок… Томашу понадобилась сотня лет, чтобы всё принять. Забавно и горько, что один жуткий вечер опрокинул все старания…       — Эта картинка — признак очень хорошего будущего, — серьёзно ответила Квета и взглянула на них поверх сияющего теперь обычным белым светом шара. — Трудности пройдут, история завершится чудесно. Всё, чего бы вы ни хотели, сбудется.       «Ну да, ведь похоже на правду, — иронически думал про себя Ян. — Томаш хочет покоя — он его отыщет. Я хочу уничтожить своё сердце — и тоже, вероятно, добьюсь в этом успеха». Но, конечно, он только бодрился. Усмешкой он безуспешно пытался залатать дыру в сердце. А заплатки всё отваливались и отваливались…       — И может быть, когда-то вы даже окажетесь на этом лугу… — таинственным шёпотом добавила вдруг девочка и одним взмахом погасила шар. Выглядела она весьма собой довольная, и Ян даже пристыдил себя, что они не взяли какого-нибудь сладкого гостинца ей в подарок.       — Спасибо, Квета. Ты очень талантливая и наверняка станешь хорошей ведьмочкой! — вместо него голос неожиданно подал Томаш и нежно, по-доброму улыбнулся девочке. Пожалуй, такой взгляд даже лучше подарка (хотя Ян бы поспорил). Квета зарделась от похвалы и заставила шар вспыхивать сотнями маленьких фейерверков. Ей было приятно услышать такие слова от «взрослых».       Как давно они сами были такими? Казалось бы, всего недавно, а уже взрослые…       Сорваться в пучину размышлений Яну не дала Мария, внезапно возникшая на пороге комнаты. Вся в муке, перемазанная вареньем и ягодным соком, она всё звала дочку, а не дозвавшись, решила найти её в офисе. Охнув от удивления открывшейся милой сценке, она всё-таки наскоро стёрла с лица муку и виновато оправила запятнанный фартук.       — Я сейчас подойду к вам, ребята. Вас несильно достала Квета? — и обращаясь уже к Квете, произнесла строже: — Иди-ка давай лучше на кухню, проследи за пирогом, чтоб не сгорел! Утомила поди ребят своими фокусами, а?       Девочке не оставалось ничего, кроме как подчиниться маме, но на прощание она подмигнула им и тепло улыбнулась, а потом бегом рванула на кухню, следить за чуть не испорченным пирогом. Мария снова скрылась в той комнатке, где начиналось их жильё, и крикнула им откуда-то из глубины:       — Простите, что заставила вас ждать! Надеюсь, вы не в обиде на Квету, она всегда такая активная… Сейчас я приведу себя в порядок и выйду к вам!       Ян ответил ей, что у неё прекрасная весёлая дочка, а ещё она им погадала и наобещала прекрасное будущее, чему они, конечно, обрадовались. Из комнаты донеслось раздосадованное и при этом по-родительски гордое: «Ну я же говорила ей не тратить силы на это! Теперь полдня будет ходить сонная, зато вечером разгуляется и не уложишь…»       Томаш и Ян переглянулись и негромко рассмеялись этой по-семейному тёплой сцене. Иногда даже не верилось, будто перед ними семья настоящих ведьм. Казалось, они должны быть злыми, жестокими и коварными… Не в пример умной и рассудительной Марии и её открытой дочери. Но ведь вполне возможно, что такими были не все…       — Ну что, как ваши успехи? — Мария легко влетела в рабочую комнату, завязывая на затылке пучок светлых волос. С париком возиться было уже глупо. — Прошло около месяца, значит вы наверняка прошли большую часть заданий…       Они кивнули. Мария села за стол, сложила ладони вместе и приготовилась слушать. Её внимательные глаза изучали их лица. Ян даже испугался, не почувствует ли она, как изменились их отношения, ведь ему думалось, это написано у них на лбах… Хотя чего бы ему пугаться? Было, скорее, немного волнительно и неуютно. Но рассказ сбил это ощущение — короткое и вспыхнувшее.       Томаш обстоятельно поведал об их приключениях, не вдаваясь в подробности. Про третью историю вообще говорил сухо и сжато, даже не признался, что это его сестра, и, конечно же, не упомянул ту трагедию, в которую она влипла. Потом вытащил из рюкзака предметы — зеркальце и длинное ожерелье. Мария сразу же прикоснулась к последнему; глаза её заблестели, будто камни подпитали её изнутри.       — Мы хотели узнать, — подытожил Томаш, — как нам пройти на гору Петршин после полуночи. Надеюсь, это не будет считаться помощью в задании… Потому что, конечно, саму историю мы решим сами. Но вот как там выжить, зная, что ведьмы нас недолюбливают… только ты можешь подсказать.       Мария выпустила из пальцев ожерелье и спокойно улыбнулась.       — Нет, не думаю, что мы что-нибудь нарушим. А насчёт ответа — так он у вас перед глазами, — она пододвинула к ним изумрудное ожерелье, но они только изумлённо молчали. — Зеркальце, показывающее скрытое, иллюзии или обманы — тоже полезная вещь, но, кто знает, может, оно пригодится вам позже… Не верите мне? — усмехнулась Мария, мгновенно прочитав в их лицах сомнение.       — Скорее, не верим в то, что всё так просто, — первым сообразил Ян и снова посмотрел на женщину: уж не обманывала ли она их? Ведь она тоже ведьма и, вполне вероятно, не хотела бы показывать свою родину чужакам…       Но Мария покачала головой, усмехнулась и подошла к одному из шкафов. Достала оттуда тяжёлый старенький фолиант и положила перед ними на стол.       — Вы наверняка подумали, что, раз я ведьма, то в этом вопросе буду вас путать, — откровенно заявила она, скрестив руки на груди и не торопясь открывать книгу. — Но всё совсем не так. Я уже давно покинула ту ведьминскую общину. Так делают многие. По разным причинам. Не всякий усидит в столь ядовитой атмосфере… — задумчиво фыркнула она, а затем снова посмотрела на них. — Иногда я там бываю — приличия ради, ведь мою ведьминскую сущность никак не скроешь. Доверьтесь мне. Если бы я не хотела вам помогать, то отправила бы восвояси ещё в первую встречу.       Её слова убедили их, и они сразу ощутимо расслабились. Мария кивнула, обошла стол и снова села за него. Раскрыла книгу — пока только на форзаце.       — Дело в том, что камни на ожерелье непростые. Это малахиты. Исторический минерал, ассоциирующийся с ведьмами и колдунами. Но лучше будет, если вы узнаете всю историю появления ведьм, — сказала она и наконец опустила глаза в книгу. Пролистала страницу с титулом и остановилась на первой главе. Буквы в книге были отпечатаны сложным, готическим стилем, с пышными и большими заглавными в начале каждой новой главы. Каждую часть иллюстрировала сочная, яркая картинка.       — Это поможет вам понять, почему же отношения между ведьмами и колдунами под запретом… — пояснила Мария. Ян и Томаш переглянулись с одинаковыми увлечёнными улыбками. Об этом-то они и забыли!       — Началось всё с одного колдуна, — Мария показала на иллюстрацию: одетый на старый лад — в потрёпанную жилетку, рубаху и кальсоны — молодой, статный мужчина с орлиным носом, синими глазами и длинными, до плеч волосами, собранными в хвост. Он стоял у подножья холма, в профиль к читателю, а ветер красиво развевал его волосы. Из оружия только лук да стрелы, весь увешан мешочками, а всюду ко одежде пришиты карманы, из которых торчали свитки, перья и какие-то баночки.       — Его гнали из деревни, которой тогда была Прага — происходило всё давным-давно, десяток, если не больше, веков назад, — продолжила Мария. — Люди прознали, что он колдун, и разозлились. Ему даже повезло: в те века могли запросто поджечь дом любого, кого хоть мало-мальски подозревали в пособничестве нечистой силе. В общем, он покинул деревню и не нашёл ничего лучше, чем подняться на нелюдимый холм, который сейчас зовётся Петршином. Раньше там были только глухие леса, прогалины полей, резкие обрывы и трудная дорога наверх. Жить там никто не хотел — слишком неудобно, но всякие мерзости скрывать там было самое то… Колдун это всё знал, но посчитал, что уж лучше обжить здесь какой-нибудь уголок земли, чем тащиться в чужие деревни и ещё нарваться на разбойников. Хотя он и владел магией, против толпы всё-таки бы не устоял.       Мария перевернула страницу. На иллюстрации к следующей главе колдун уже продирался сквозь дремучий лес. Кустарники цепляли его одежду, сам он выглядел уставшим и измученным, но всё равно рвался вперёд.       — Долго бродил колдун по лесу — такому одинокому и глухому, что даже трель птиц была в радость. Животные для охоты тут водились, чистая вода текла в родниках, так что он не отчаивался и шёл дальше, чтобы найти подходящее местечко для будущего дома. Наконец, ему подвернулась удачная опушка, почти на вершине холма. Оттуда хорошо просматривались близлежащие селения, земля вокруг лежала плодородная, а едва ступишь в лес — и дичь чуть ли не сама попадала под стрелы. Колдун понял, что это оно самое, и начал потихоньку возводить себе дом. Пока он бродил по лесу, то ночевал где придётся: закутывался в мох, как в одеяло, чтобы не замёрзнуть, возводил хлипкие шалаши из веток во время дождя. Так что перспектива немного потерпеть и ночевать уже в тёплой постели его не смущала. И вот возвёл он себе уютный дом — не без помощи магии, конечно, и зажил сытой тёплой жизнью.       Мария перевернула страницу. Теперь колдун сидел на пне, позади него — прекрасно выстроенный дом с загоном для кур и козочек, которых он наверняка подворовал у своих обидчиков. Но выглядел он грустно и задумчиво: опустил голову на ладонь и нахмурил брови, а суровый его взгляд бороздил даль. Мария объяснила:       — Но был колдун совершенно одинок. Ни одно человеческое создание не захотело бы разделить с ним минуты разговора, что уж говорить о целой жизни. После того, как его сущность открылась людям, все его сторонились и боялись. А других колдунов или ведьм он и не знал — не повезло ему оказаться единственным на всю округу, а может быть, и на весь мир. Да-да, не удивляйтесь! Хотя родиной ведьм считается Швейцария, на самом деле их род начался именно с горы Петршин… Впрочем, сейчас я вам всё расскажу, не волнуйтесь, — улыбнулась Мария, завидев их вытянувшиеся от удивления лица. — В общем, наш колдун совсем обезумел от одиночества и принялся бродить по лесу — больше с отчаянием, чем с желанием как-то забыть своё горе. И вот, совсем обезумев от тоски, он вдруг на одном из склонов наткнулся на девушку. Точнее, это он сначала так решил, а потом разглядел: да не девушка это вовсе, а всего лишь изящное деревце, но с такой густой рыжей листвой, струящейся вниз прядями, что их легко можно спутать с волосами! Колдун то приближался, то отходил и всё не мог подивиться иллюзии. Да ещё и сами ветви так хитро переплелись, что издалека складывались в тонкое, красивое лицо: изогнутые брови, прикрытые глаза, нежданно красный листок вместо губ…       Следующая страница показала тот самый овраг, над которым зависло красивое деревце с ярко-рыжей листвой. И колдун, застывший невдалеке, совершенно удивлённый таким сходством и обескураженный тем, что это неправда…       — И тут пришла к нему мысль: применить магию и сотворить из этого природного образа девушку. Уж какая она получится, он не знал: ни её характер, ни её способности не были ему подвластны, лишь внешность. Но он очень надеялся с ней разговориться… И когда почти всё было завершено, колдун вдруг опомнился: её глаза! Какого они должны быть цвета? И тут посмотрел на свой кулон, который носил с собой всю жизнь: зелёный кусочек малахита. Сомнений быть уже не могло. Та девушка станет первой ведьмой, и с тех пор зародится её традиционный образ: рыжеволосой, бледнолицей, с зелёными глазами и россыпью родинок на теле, — Мария загадочно улыбнулась и перевернула лист.       На картинке в профиль стояли, взявшись за руки, колдун и воссозданная из природы девушка — прекрасная и соблазнительная, как огонь для мотылька. Роскошные рыжие локоны тянулись чуть ли не до самой земли, зелёные глаза смотрели внимательно и ласково, алые губы улыбались таинственно и обманчиво кротко. На фоне задумчивого, мрачного колдуна она вся источала свет и как будто оживляла даже его, давно разочаровавшееся в любых чувствах и велениях сердце. Ян и Томаш долго разглядывали картинку — уж так органично и живо были нарисованы безымянным художником эти две мифические фигуры, будто бы он стоял там в тот далёкий осенний день, средь туманов и мороси, угасающего леса и терпкого сырого запаха листвы. Да и колдун с ведьмой так преданно и восторженно смотрели друг на друга, словно знали об этой встрече всегда и уже сотни лет ждали этого желанного момента.       Мария как бы специально задержалась на этой странице, дав им вдоволь поглядеть на прекрасную парочку, а потом пошла дальше:       — Они зажили славно, весело и душа в душу. Юная ведьма была умной, сообразительной, легко училась магии и умела зажечь вечно погруженного в тяжкие мысли колдуна. Совсем неудивительно, что между ними вспыхнула страстная любовь, и долгие годы они упивались ею в своём уединённом мирке, в прекрасном домике, спрятанном в самом лоне природы. Наконец, у них появились дети — две любознательные девочки и один храбрый мальчик. Но годы шли, складывались в десятки лет, и всё не могло остаться, как прежде…       На следующей странице они увидели идиллическую семейную сцену: колдун и его сын сидели на скамейке рядом с домом и точили из деревяшек фигурки, а ведьма, уже внутри дома, учила девочек шить. Дети выросли, под стать матери, красивые и источавшие свет. Семья выглядела счастливой и радостной. Что же пошло не так?       — Ведьма по своей натуре была очень любознательной и общительной. Она хотела посмотреть мир вокруг, познакомиться с другими людьми, но муж часто рассказывал ей, как подло с ним поступили эти самые люди. Она никогда не верила этим историям полностью, ведь знала: наверняка в мире найдутся и добропорядочные, те, которые не испугаются их сущности, а наоборот, захотят объединиться и помогать друг другу. Собственная семья стала ей в тягость, начали раздражать и чрезмерно активные дети, и весьма непростой по характеру колдун: угрюмый и топкий, что маленькие болотца в северной части холма. Она заскучала и окончательно захандрила…       Следующая картинка показала им ведьму, всё ещё юную и прекрасную, с распущенными рыжими волнами вокруг и в домашнем, небрежно завязанном платье. Теперь она разлеглась на кушетке возле окна и грустно разглядывала пятна домиков, что простирались до горизонта. Одна рука подпёрла щёку, вторая остановилась на едва начатом свитке, к которому она давно утратила интерес. Её взгляд, сочная зелень лесов и равнин, теперь тускнел разочарованием и неприязнью. Будто разноцветная экзотичная пташка, вырванная из родной тропической страны и закованная в отличную золотую клетку со всеми удобствами, она не чувствовала себя на своём месте, и душа её, вместе с прекрасным голосом, рвалась туда, на свободу, опасную и пьянящую, но желанную. Она ведь была вырвана из самой природы и не могла забыть истоков, её к ним тянуло…       — Теперь ведьмочка часто бродила по лесам, забросив быт и хозяйство. Колдун не злился на неё и пытался помочь, обрадовать чем-нибудь, но до самой её души достучаться уже не мог. Иногда она намекала на то, что было бы хорошо вернуться к людям, однако он яростно отметал эти идеи, и она всё больше от него закрывалась. Только и оставалось ей, что бродить по родным лесам и искать смысл существования.       — Но однажды, — приободрённо добавила Мария, сменив печальный тон, — решила она всё-таки пойти против воли мужа и добралась до людей. Спустилась в деревню, только уже другую, с другой стороны холма, и прошлась по ней. Её поражало всё: и люди, простые, весёлые, добрые, и детки, беззаботно шлёпающие по лужам и игравшие толпами во дворах домов, и уютные таверны, откуда пахло свежим хлебом, сытной похлёбкой и сырами, а ещё шумная ярмарка, растянувшаяся в центре деревни! Вкусы, цвета, запахи свели её с ума. Люди плясали, играли на чудаковатых инструментах, веселились и никто не думал бежать на неё с вилами! В то время в деревню приехало много чужаков, как раз на ярмарку. Рыжеволосая красавица хоть и не удивляла никого своим появлением, но что смущала, восторгала и заставляла робеть перед ней — так точно. Ведьма кружилась в задорном танце с незнакомцами, пробовала вкусные блюда и напитки — любой юноша и мужчина считал за честь угостить её и добиться внимания. Поначалу она стеснялась общения — да и откуда бы у неё взяться этим навыкам? Но вскоре поняла, что учиться тут нечему, главное — искренность. И вот тогда она влилась в компанию, с обожанием на неё смотрели и мужчины, и женщины. О своём происхождении она умалчивала, и никто ничего не подозревал.       Рыжеволосая красавица, как богиня, в середине танцплощадки, и вокруг неё разномастная толпа — вот о чём рассказывала следующая картинка. Ведьма танцевала, лёгкое платье кружилось вокруг её тонкого стана, рыжие кудри золотились в отблесках факелов и свечей, зелень глаз горела радостью, а щёки налились здоровым красивым румянцем. Нетрудно было представить, какие чувства она вызывала у простых людей. Быть может, они даже ощутили родство и восхищение ею: это же кусочек природы, облачённый таинственными силами в человеческий облик! Как ей не поклоняться?       — В общем, стала она частенько наведываться в город, — продолжила Мария и лукаво улыбнулась. — Колдуну, конечно же, ничего не говорила и дома притворялась собой прежней. Но счастливая, задумчивая улыбка иногда пробегала по её губам, когда никто не видел. А дело было в том, что она влюбилась.       На следующей странице они увидели ведьмочку, кружившуюся в танце с прекрасным златовласым юношей. Насколько они подходили друг другу, красивые, молодые и влюблённые, настолько же теперь казалось, что колдун и ведьма были совсем друг другу чужими, будто вырванными из разных миров…       — Хотя наша ведьма уже и была матерью троих детей, что в те времена считалось чуть ли не старостью, она по-прежнему оставалась юной девушкой на вид: годы ничего не могли сделать с самой природой. Юноша влюбился в неё с первого взгляда, а она, как только убедилась, что его намерения чисты и искренни, полюбила его в ответ. Да, колдун создал её, вложив собственные силы и частичку себя, но подчинить её чувства себе полностью не мог. Может быть, она и полюбила-то его только потому, что больше не видела других мужчин вокруг, не знала, какими они могут быть, и смотрела на него с восхищением создания перед его творцом. Но пелена наконец спала, и она поняла: больше так быть не может. Всю жизнь она прожила будто в заточении. Колдун ничем её не обидел, плохого слова не сказал, но тем не менее был таким своеобразным и угрюмым, что уже вконец ей надоел. Мимолётные, тайные свидания с человеком больше злили её, чем удовлетворяли; юноша же звал её замуж. Она уже открыла ему свою тайну, и он воспринял её очень хорошо: признался, что любит её независимо от того, кто она и какими силами обладает. В общем, вознамерилась она признаться колдуну и честно рассказать, что хочет уйти. Вопрос с детьми встанет остро, она это знала, но решила, что вместе они обдумают, как им поделить их внимание между собой. И, конечно же, разговор прошёл вовсе не так, как она напридумывала в своих идиллических мечтах…       Поляна, а посреди неё — колдун и ведьма, друг напротив друга, решительные, гордые, с воинственно блестящими глазами. В этой иллюстрации поражало всё: и то, как чутко природа вокруг реагировала на размолвку между давними спутниками — низкими клубящимися тучами, голыми острыми ветками облетевших деревьев и холодным пронзительным ветром, что склонял хрупкие кустарники книзу. И то, как храбро держалась ведьмочка, понимая, что колдун вправе высказать ей обоснованные обвинения — сжала кулаки, напрягла скулы, сложила губы в тонкую тревожную полоску. И то, как сдерживал себя колдун — угрюмое выражение лица и злость, тихо плескавшаяся в глазах. Казалось, художник изобразил мгновение до взрыва.       — Ведьма призналась колдуну во всём и попросила его, чтобы он отпустил её и не перечил её счастью. Колдуна же эта новость окатила, как ушат помоев — он ведь совсем ничего не подозревал! Он злился, раскидывал вещи, кричал. Они много ссорились, дети, глядя на гневных родителей, рыдали, чем ещё больше расстраивали их. Пришлось им с колдуном продолжить разговор вне дома. Но спор всё не утихал: он винил её в неверности и неблагодарности за всё, что он для неё сделал, и не мог побороть внутреннюю, хорошо скрываемую ревность — глубоко в душе он никогда бы не принял того, что его создание будет принадлежать кому-то другому… Уж если не ему — то лучше вообще никому, вот что таилось в его тёмной душе, на дне его разбитого, злого сердца! Ведьма ничего этого не знала и не понимала, но и ей было, в чём упрекнуть супруга: он ведь держал её как в клетке, не давал свободы, не давал возможности узнать других людей и мир и, в конце концов, дать этому миру ещё один шанс. Может, если бы они жили где-то в селении, рядом с другими людьми, вечно в круговерти сумасшедших событий, она бы и не затосковала, не захандрила, не отдала бы своё сердце другому, более интересному и лёгкому человеку…       — Но теперь было поздно: вот они стояли друг напротив друга, холодные противники, неуступчивые любовники, уязвлённые гордецы. Никто не хотел уступать, забирать слова обратно, просить прощения и искать компромиссы. Уж слишком много было сказано ими друг другу в тот день — откровенного и обличительного. Ведьма чувствовала вину — всё-таки она изменила мужу. Колдун тоже не считал себя безвинным — он ведь и правда держал жену взаперти и даже не догадывался, как скучно и печально ей могло быть. Но пути назад уже не было. Они сошлись в магическом бою, — подытожила Мария и тяжко вздохнула, будто чудовищная ссора прародителей передавалась по наследству всем потомкам и до сих пор лежала грузом в её сердце. — Я уже говорила, что ведьма научилась многому у колдуна, была прекрасна и способна в магии, знала сотни хитростей, многие из которых выдумала сама, уже без помощи наставника. Колдун же нигде не растерял своих сил, был по-прежнему очень могущественен и беспощаден в атаках. Даже их бой, длившийся долгих три дня, не походил ни на что, разрезал небо яркими вспышками над горой Петршин и заставлял ёжиться всех людей в округе. Весь мир тогда застыл в тревожном ожидании, боясь расколоться от напряжения, каким пропитывалось всё от жесточайшего боя двух некогда любивших друг друга сердец.       — Но вот три дня истекли, как силы колдуна и ведьмы. Оба они вымотались, устали, были готовы пойти на примирение, если бы только соперник выказал ну хоть немного слабости. Однако же оба были непримиримы, не хотели мириться с поражением и дрались бы, наверное, уже до последнего вздоха, но тут заговорил колдун. Он вновь попытался достучаться до ведьмы, но надавил на неправильные клавиши: попрекнул её в том же, в чём попрекал все эти дни боя — в неверности и неблагодарности. Ведьма только презрительно фыркала. Он говорил: «Если бы не я, так бы и сидеть тебе всю жизнь деревом, не познать счастья и любви, не почувствовать себя живой». Но ведьма была непреклонна. «Коли ты так думаешь, у тебя нет сердца. Лучше бы я навсегда осталась лесным божеством, свободным больше, чем когда стала человеком…» — вот так прозвучал её жестокий ответ. Колдун понял, что её не переубедить, не вернуть, что она навсегда для него потеряна и это её окончательное решение. Ревность опалила его душу злобным, эгоистичным огнём. И он совершил ужасную ошибку…       — Колдун знал много древних заклятий — сложных и кровавых, о которых не рассказывал ведьме. Да и незачем ей было знать такие жестокие вещи… Но сейчас злость подталкивала его к одному из них. Он вложил все свои остатки сил, зачитал заклинание и приговор и проклял любовь между колдунами и ведьмами — навечно, чтобы больше никто не мог познать такого счастья, как он, и такого же сильного горя от разочарования. Холм озарило световой волной. Ведьма, наконец, почувствовала, что же он натворил, и закричала — хотела его предупредить, отказаться от этой затеи. Но поздно: слова больше не могли слетать с её губ, ведь и губ-то не стало… Она превратилась обратно в дерево на своём одиноком склоне и, как прежде, красиво склонила рыжие ветви над пропастью. Колдун же принёс в жертву своё сердце — такова цена древнего заклятия, каким возвращают прежнюю форму любого существа. Он упал навзничь, мёртвый, с разорванной грудиной и сломанными рёбрами. Место сердца пустовало. В глазах колдуна застыли слёзы и раскаяние. И смотрела бедная ведьма, обращённая опять в деревце, на тело своего мужа, пока он не истлел полностью, и глухо-глухо рыдала — смола, непривычно горькая, обильно текла по её коре. Душа же колдуна не осталась упокоенной. Говорят, он до сих пор бродит где-то по холму Петршина, но никогда не приблизится к бывшей возлюбленной. Встретить его почти невозможно, он, как и при жизни, остался угрюм и печален и не любит чужаков.       Одна из последних страниц повести вся полнилась болью, серыми цветами и вечным страданием, на какое обрекли своих потомков колдун и его ведьма. Вновь роскошное дерево склонялось над обрывом, как и на первых иллюстрациях, только вот листва его вся потемнела, подгнила, облетела и засохла. Рядом с деревом лежал окровавленный бездыханный колдун — отравленное его сердце улетело в небытие, в обмен на злобу, которой и сочилось, и теперь он вовсю расплатился за свой эгоизм. «Какая удручающая, невыносимая история!» — тяжко вздохнул Ян, кое-как придя в себя после рассказа. Он так погрузился в слова Марии, отличной рассказчицы, что совсем позабыл, кто он есть. На минуты его обволокли вечные туманы Петршина, кожу царапали мелкие веточки, голову кружили ароматы цветов и сочной земли. Возвращаться оказалось непривычно.       Но история не закончилась так бесславно.       — У ведьмы с колдуном остались дети, как вы помните, — Мария перевернула страницу: на ней две девочки сбились вместе, а мальчик стоял поодаль. Все хмурые, набыченные и обиженные. — Первое время им было сложно, но они уже достаточно выросли и обучились ведению домашнего быта, чтобы не умереть с голоду и как-то развиваться дальше. Они всё прекрасно слышали, что произошло с родителями, и догадывались, чем кончилось. Долго не обсуждали это, заминали тему и переходили на другие. Но вскоре они подросли, обзавелись собственным мнением и начали часто спорить. Девочки, конечно же, принимали сторону матери, считали её правой и невиновной, а мальчик защищал позицию отца — с ним он много времени проводил вдвоём и ненароком перенял его повадки и черты характера. Скоро ссоры перешли в непримиримые стычки, и юноше пришлось покинуть родительский дом. Он ушёл на другую сторону холма, отыскал там приличное место и тоже отстроил дом. Потом привёл в дом жену — из обычных людей, и завёл с ней большую семью. Девочки по другую сторону Петршина тоже повзрослели, обзавелись мужьями — очаровали самых красивых парней из деревни, и заставили их построить ещё один домик — вместе уже было тесновато. Три семьи теперь обитали на некогда безлюдном холме Петршина, и это дало начало поколению ведьм и колдунов.       Следующая картинка была поделена на три части: одна изображала семью юного колдуна, две другие — семьи девушек-ведьм. Уютно, мило и загадочно, всё в тёплых оттенках красного, оранжевого и золотого, как и любой приличный дом тех веков. Но в глазах троих потомков первых колдуна и ведьмы не искрилось счастье…       — Поначалу проклятие выглядело бессмысленно — близкие кровные связи и так препятствовали любовным отношениям между колдунами и ведьмами. Но чем дальше разрасталось древо, чем больше становилось детей, и их детей и так далее, тем сильнее стирались эти связи и уже через несколько поколений мальчиков и девочек, живущих на Петршине, не связывало ничего, кроме общих, дальних предков. Юноша-колдун дал начало поселению колдунов, а девочки — ведьм. Уже их дети охотно перебегали между двумя лагерями: ведьмочки стремились туда, где одобряли их праматерь, а колдуны — там, где почитали праотца. Правда, совсем скоро обиды были забыты, колдуны и ведьмы начали общаться, как прежде, и даже те трое детей — а глубоко в душе они ими остались, когда-то покинутые эгоистичными родителями — простили друг друга. Жили они гораздо дольше людей, поэтому за жизнь создали множество семей, и их маленькие поселения разрослись до целых деревушек. Некоторые леса вокруг приходилось вырубать, строить новые дома. В общем, жизнь текла и налаживалась.       — Однако вскоре, как я уже сказала, степень близости между поколениями ведьм и колдунов стёрлась, прародители, помнившие серьёзность проклятия первого колдуна, уже умерли, и молодые люди начали интересоваться друг другом. В чём самая грустная ирония: по своей сути, характеру и душе ведьмам как нельзя кстати подходят именно рассудительные колдуны, а тем — жизнерадостные ведьмы. Уж так сложилось исторически, и никто не мог пойти против искренних чувств. Однако проклятие не дремало: как только возлюбленные впервые познавали тела друг друга, юноша падал замертво с вырезанным сердцем, а девушка обращалась в дерево — как и их предки, когда-то очень давно. Правда, на то ребята и были юными, горячими, влюблёнными, чтобы выдумывать, как обойти проклятье. Иногда удавалось, иногда нет заглушить его заклинаниями, и это, если честно, очень страшно. Некоторым удавалось дотянуть даже до рождения ребёнка! — важно отметила Мария и уже серьёзно посмотрела на них. — Однако рождался он всегда мертвым, чёрным и высохшим, а его родителей тут же нагоняло припозднившееся проклятие. В общем, отношения ведьм и колдунов до сих пор под запретом. Редкие смельчаки решаются любить друг друга, иные вынуждены хранить крепкие чувства в сердце всю жизнь, но отдаваться другим людям. Первая же ведьма безмолвна, как и первый колдун. От них не добьёшься ответа или прощения.       В горле Яна застрял противный ком. Какой же безысходностью веяло от этой истории! Двое безумных влюблённых просто проиграли друг другу битву, а прокляли всё поколение. Нечестно!       Мария закрыла книгу и налила в стакан воды, чтобы сполоснуть горло.       — Думаю, раз вы говорите о дочери ведьмы, которая занимает главное положение в совете, то дело очень важное. Главная не вынесет, если дочь погибнет от древнего заклятия, вот поэтому ей и нужна помощь: наверняка девочка вообще где-то спряталась и отказывается выходить к ней… Короче говоря, разделите ожерелье на два, надевайте их и спокойно идите на Петршин после полуночи. Дорогу вы отыщете, она там будет одна. Главная ведьма остра на глаз и сразу поймёт, что не такие уж вы и колдуны, но в том может быть ваше преимущество, раз до сих пор никто не сумел решить эту любовную трагедию… А уж как её решать — думайте сами.       На этом Мария закончила и отнесла книгу обратно на полку. К тому времени, когда у Яна созрели вопросы — скорее отвлечённые, чем по делу, в комнату вбежала радостная Квета и восторженно заявила, что пирог готов. Мария покинула их, перед этим пожелав удачи и улыбнувшись. На этом разговор был окончен и больше рассказывать она ничего не хотела — так с сожалением понял Ян. Словно почувствовала, какой бестактный вопрос завертелся у него на языке…       Когда они шли назад, задумчивые и притихшие, Ян всё-таки спросил — хотя точного ответа уже никто не мог ему дать:       — Как считаешь, сама Мария… когда-нибудь любила колдуна?       — Возможно, — с грустной улыбкой ответил Томаш. — Разве ты не видел, как блестели её глаза, когда она рассказывала про отношения ведьм и колдунов и с какими трудностями им приходится сталкиваться? И какой болью звенел её голос, когда она признала, что любовь между ними невозможна… Не прочувствовав на себе такое, никогда не сможешь рассказать так живо.       — Зачем же… — Ян запнулся о свои же мысли, — зачем же она тогда родила Квету, если она от нелюбимого человека?       — Ох, мы не можем знать всей правды, Ян! — осадил его неуёмное любопытство Томаш, нахмурился и засунул руки в карманы. — Ну и к тому же, — глубоко зарылся в воротник куртки и пробурчал, не глядя на Яна, словно решил всё-таки подпитать его идеей, — возможно, Квета стала её отдушиной. Чтобы не думать о том самом колдуне, забыться. Навсегда оборвать связи и даже больше не срываться в мысли о нём.       От его слов почему-то веяло горечью — будто они говорили вовсе не о Марии, её дочери или судьбе… Ян чувствовал, что расставание, словно морозец, покусывало их пятки и целилось впиться в шею — перегрызть артерию и навсегда уволочь в свой смертельно холодный мир. Оно было очевидно, оно было непреодолимо, и они оба не могли избавиться от его вечного присутствия, будто третий лишний шёл рядом с ними. Возможно, поэтому их разговоры искрились отчаянием и тоской.       Ян уже начал сомневаться в том, что хочет вернуть себе прежнюю жизнь. Прошло уже больше месяца с тех пор, как он всё потерял, но совсем другая боль лихорадила его сердце. Он понял, что не скучал ни по матушке, ни по Хелене — им обеим жилось прекрасно и без него; разве что по былой славе скучал, но даже с этим как-то смирился. Ещё пальцы теряли в прежней ловкости, пока он не играл, да и по самому органу соскучился. Домашним пианино его, конечно, не заменить. Ян бы и сейчас, закрыв глаза, назвал все переключатели и рычаги у любых органов, на которых играл больше, чем два раза. Но одно — теория, совсем другое — практика. Душа истосковалась по игре — настоящей, величественной и громогласной. Он сам весь истосковался по истязающему, жадному чувству восхищения, когда лишь он один воспроизводил величие всех веков и сосредотачивал его в одном ничтожном отрезке времени. Славный, роскошный полёт на крыльях готического, барочного или какого-то иного вдохновения.       И что делать? Разве могли они теперь повернуть назад? Каждая душа находит свой покой — Ян знал это по сотням рассказов, мифов и хороших историй. Они точно откуда-то оттуда, несчастные герои без права выбора. И Томаш должен найти свое упокоение. Должен вернуть свой прежний мир. Но какая же смертельная тоска сковывала его сердце, когда он думал о мире без Томаша!.. Это неправильно, нечестно, это какая-то шутка! Ян прятал поглубже этот лихорадочный надрыв — он предастся ему позже, когда одиночество обступит со всех сторон и сбудется проклятие Матиаша…       Дома они решили, что отправятся в логово ведьм и колдунов завтра в полночь. А сейчас — время подготовиться. Ян аккуратно перерезал леску, на которой держалось ожерелье, в двух местах, а Томаш ловко перевязал их, и получились два небольших ожерелья вместо одного длинного. На шею они спокойно налезли. Ян надел на себя одно, но ничего не ощутил, хотя, откровенно говоря, и не знал, чего хотел от простых камней. Особой энергии, даже каких-нибудь искорок? Бред!       Томаш подготовил назавтра рюкзак, куда до кучи положил и зеркальце — вдруг оно понадобится, чтобы хоть как-то проходить сквозь колдовские чары? Потом они отдыхали, но отдельно друг от друга, словно нужна была эта пауза одиночества — напитаться своими мыслями, подумать о чём-то несравненно печальном, глядя на заметавшиеся снегом железнодорожные пути, и выплыть затем на поверхность уже истосковавшимся по другому теплу и жадным до ласки.       Ян тихонько наигрывал на пианино основную тему третьей части, и, в отличие от первых, которые теперь казались пресными и вязли в строгости и порядке, она ему нравилась. Так бывало наверняка у многих творческих людей, когда вдруг, в неожиданном месте, произведение оживало сочной метафорой — такую, казалось бы, никогда не родить твоему серому разуму! Но вот оно — доказательство на страницах, будь то нотные, тетрадные или альбомные. Ян также удивился, насколько ново и свежо звучала его музыка: с одной стороны, будто бы и отголосок всего того классического, что он изучал эти годы, а с другой — нет, ни на что в точности не похожее! Светлое и тёмное, радостное и печальное, влюблённое и разочарованное, глупое и смелое сумел он переплести между собой, как копну блестящих шёлковых лент. И вывели они его к терпкому осознанию: его сердце способно к красоте!       И, о несчастье, к слепой любви.