Антонимы

      Арс с таким удовольствием проводит по тёплой бледной коже, что из глаз едва не сыпятся искры — он не мог прикоснуться к Маше самые долгие двенадцать часов в жизни, когда она была совсем рядом, но на виду у всего режиссерского состава это было неуместно, неправильно. Хотя нет ничего правильнее, чем вот так вести кончиками пальцев по щекам, очерчивая скулы, дотрагиваться до мягких губ и разваливаться на куски от того, как Павлова зубами прихватывает подушечку пальца и бегло проходится по ней языком.       Затяжные гастроли, совмещенные с какими-то сомнительными тренингами, пройдут в городке до того маленьком, что для них даже не нашлось отеля. Один лишь гостевой дом с нелепым постельным бельём и шторами в цветочек, который Арсению почему-то безумно напоминает детский лагерь. Их с Машей комнаты в разных концах коридора, и тихо красться до чужой двери на цыпочках волнительно, как и тогда, в тринадцать лет. Сегодняшний день и целая ночь предполагается как ознакомительные, можно сходить на экскурсию в музей неподалёку, прогуляться по большому парку, завалиться в комнату на этаж выше и присоединиться к всеобщей пьянке, но Арсений хочет провести это время наедине с Машей, которой до противного не хватает в повседневной жизни.       — Там во дворе кошка с котятами. Хочу их покормить. Ты в деле? — Маша смотрит открыто и ясно, немного озорно; Арсения вновь пронзает одурительно острой нежностью к этой девочке. Она хочет пойти накормить дворовых котов, вы вообще видели?       — Конечно, я в деле! Быстро в душ, и пойдём, — Попов подмигивает, и Маша радостно хлопает в ладоши. Её взгляд спустя несколько минут меняется — темнеет и пьянеет.       — Я присоединюсь?       — Нет, — слишком резко обрывает Арс. Маша вмиг сжимается, ссутуливается, и Арсений честно не знает, как объяснить доходчиво и адекватно свой абсолютно иррациональный страх испортить всё сексом, лишиться этой невинной ласковости и превратить тепло влюблённости в мимолётную жаркую вспышку. — Не дуйся, сладкая, — Попов щёлкает Машку по носу, и она тянется за поцелуем, в мгновение расцветая.       Арсений ловит себя на том, что отстраняется слишком быстро в страхе, что поцелуй станет более глубоким и развязным, как у них бывает всё чаще. Маша явно старается проглотить обиду и отступает на шаг, натянув неубедительную улыбку, позволяет Попову улизнуть в ванную, чтоб там позорно по-подростковому подрочить в душевой кабине и тяжело вздыхать после.       На улице возле входа на траве, вольготно развалившись, лежит трёхцветная статная мама-кошка, щурится от солнца, и со всех сторон её облепляют котята — играют с веточками или травинками, пищат и покусывают друг друга за ушки. Маша присаживается на корточки, чтоб погладить каждого, но те настороженно смотрят на неё и меняют место расположения: не доверяют. Павлова не слишком расстраивается и не теряет решительности, гордо отряхивается и смотрит в экран телефона, где проложен путь до ближайшего зоомагазина. Арсений берёт её за руку, переплетая пальцы, и уверенно топает вперёд с надеждой устроить малышне и матери-героине отличный обед.       После посещения двух магазинов и обустройства пиршества, Арсений остаётся крайне ими доволен: у крылечка стоит контейнер, полный чистой воды, в который один чёрно-белый котёнок нелепо тыкается носиком, и несколько тарелок с кормом, большинство из которых уже пусты и вылизаны до блеска. Маша сидит прямо на траве, вытянув ноги, и наблюдает за зверьми с нескрываемым умилением и восторгом. Арс плюхается рядом, чтоб сфотографировать место трапезы и поймать на видео, как два котёнка вылизывают друг друга, иногда перескакивая на вялые, совсем не агрессивные укусы.

*

      — Коллеги, надеюсь, вы хорошо отдохнули, теперь настало время поработать! — в центр круга из актёров выходит режиссёр, с которым Арсений практически не взаимодействовал раньше. В распорядке сегодняшнего дня значится загадочный «тренинг» без уточнений, что будут тренировать, и Арс едва не дрожит от предвкушения.       По рядом стоящим видно, насколько хорошо они отдохнули — бледные и с синяками под глазами, они походят на тени. Арсений им не завидует, хотя и мог быть тоже на их месте, но выбрал вместо этого совместный просмотр фильма и мирный сон в обнимку с Машей, который пришлось закончить слишком рано из-за пронизавшего всё тело возбуждения, которое не удалось сбить мысленно. Пришлось, по обыкновению, работать руками, и это такой бред, что Арсению смешно. Но он знает, насколько не смешно Маше, и это заставляет испытать болезненный приступ вины.       — Сегодня мы будем работать с раскрепощением. Я заметил, что у многих из вас есть самые разные зажимы. Вы — актёры, господа, а не какие-нибудь школьники. Начнём с Попова, — Семён указывает ладонью в сторону Арсения и жестом просит выйти того в центр круга. Арс пожимает плечами и делает шаг.       Он думает, что нет у него никаких зажимов, поэтому на нём просто отработают механику действий и отпустят с миром. Какая вообще может быть проблема с раскрепощённостью у человека, который сексом занимался чаще, чем некоторые присутствующие вместе взятые? Арсений знает всё о своём теле, знает, как с ним нужно говорить и где трогать, чтоб превратить секс в настоящую фантастику и вытянуть из него оглушительный оргазм. Арсений не стесняется демонстрировать себя с выгодных ракурсов и в соблазнительных позах, не боится целоваться с партнёрами на сцене и спокойно обсуждает практически любую тему, не испытывая внутренней дрожи и смущения.       — Я долго за вами наблюдал и сделал определённые выводы. Вот ты, Арс, боишься быть смешным, — у Попова внутри всё опускается: это действительно его ахиллесова пята.       Всю жизнь для него самым сильным оскорблением было услышать смешок в спину после того, как он споткнётся, страшно было услышать хохот в ответ на откровенный подкат. Арсений никогда не думал, откуда у этого растут ноги, но он знает, что если начнёт раскручивать, вернётся куда-нибудь в школу, где первая влюблённость закончилась смехом в лицо и фразой «Ты? Насмешил, какое кино». Но эти воспоминания сидят глубоко, забитые ногами, и на поверхности сплошная напускная уверенность в себе, выдрессированная многочисленными свиданиями и наглым флиртом. Арс после этого всегда получал тех, кого хотел, и даже тех, кого не хотел — на всякий случай.       В университете они учились шутить и обыгрывали шутливые сценки, коих Попов старательно избегал все годы обучения. Арсений всегда обижался на шутки. Быть клоуном, быть смешным — унизительно, обидно, неприятно до чертей. Поэтому теперь он усиленно потеет, боясь предстоящего задания, и избегает чужих взглядов.       — У меня подготовлен реквизит, и тебе достанется самый лёгкий. Арсений, пойми, образ героя-любовника отлично тебе подходит, в своём амплуа ты безумно органичен, но это рамки. Ты лишаешь себя того, с чем мог бы отлично справиться. Поэтому на, — как будто из ниоткуда перед лицом Арсения оказывается его самый страшный кошмар: кудрявый яркий парик и красный поролоновый нос. Попов вымученно стонет.       — Может, не надо? — умоляюще тянет Арс и держит руки за спиной, боясь даже прикоснуться к реквизиту.       — Да ладно, Арсений, здесь же все свои. Радовать людей, дарить им смех — это потрясающий дар и талант, от которого отказываться просто нельзя! Давай, не глупи, Попов, — Семён подходит ближе и протягивает Арсу реквизит, и живот начинает крутить от страха.       — Давай, Арсюха! — выкрикивает Усович, и остальные поддерживают его: свистом, аплодисментами и криками. Арсу провалиться хочется.       Арсений с деланной решимостью выхватывает парик и нос из рук режиссёра и позволяет себе ещё одну отсрочку: идёт на ресепшен и долго мается перед зеркалом, подбирая позы, работая с мимикой. Хотя о каких ракурсах может идти речь, если он выглядит как сраный Рональд Макдональд? Несильно похлопав себя по щекам, Попов возвращается в круг, усилием воли заставляет себя держать спину ровной и ждёт дальнейших указаний.       — Вот! Настоящий профессионал! Хвалю, Арсений, — Семён жмёт Попову руку. Арс ждёт, что со всех сторон на него посыплются злые смешки, все, как в кошмарном сне, станут хохотать и тыкать пальцем, но этого почему-то не происходит.       — Мне просто надо в этом постоять? — нетерпеливо осведомляется Арсений, когда молчание неприлично затягивается.       — Конечно, нет. Будем играть в классическую «заморозку» с Ваней, но с тебя, Арсений, гиперболизированные эмоции. Доводи до абсурда, кричи, хохочи. Вперёд!       В центр круга выходит Усович, и Арс случайно перехватывает взгляд Маши, после которого хочется позорно расплакаться. Она так в него верит и смотрит с таким неподдельным, искренним восхищением, что становится стыдно, страшно и плохо. Но профессия есть профессия, поэтому Попов заставляет себя улыбнуться и выдыхает: «Поехали».       Спустя пятнадцать минут пытки Арсений входит в раж и старается намеренно вызвать смех коллег, потому что это оказывается неожиданно приятно. Те смеются над шутками, а не над самим Арсом, умоляют отобрать у него ключи от каламбурочной и заходятся в искреннем хохоте. Когда Семён останавливает их, держась за живот и едва не задыхаясь, Арсению так легко и кайфово, что хочется просто обнять весь мир.       — Фух, после такого срочно требую пятиминутный перекур. Приходите в чувства, — Семён подмигивает Арсению и достаёт из кармана пачку сигарет, тяжко дыша при этом.       Арс плюхается прямо на траву и снимает парик с носом. Маша присаживается рядом и поправляет Попову примявшиеся волосы и прилипшую ко лбу от пота чёлку. Смотрит так, что Арсений и без слов всё понимает. Потому что чувствует настолько же сильно, настолько же глубоко. Думает, что, наверное, этот поддерживающий взгляд Машки помог ему преодолеть внутреннее сопротивление и с головой окунуться в упражнения, которые на первый взгляд показались пыткой.       — Я тобой горжусь, — смущённо, на грани шёпота признаётся Павлова, и Арсу хочется петь хором с птичками, плыть по небу рядом с неспешными облаками. Арсений целует Машу, стараясь вложить всю благодарность и нежность, и они увлекаются так, что валятся на траву и не расцепляются до первых смущённых покашливаний над ухом.       После ещё часа самых разных упражнений для коллег и долгожданного обеда в круг наконец-то приглашают Машу, и Попову безумно интересно, от чего её будут избавлять — та кажется очень хорошей актрисой, способной на любую роль.       — Павлова… Вечная «голубая героиня», — Семён тяжело вздыхает, почти со скорбью. Арсений вспыхивает: ну какая же его Машка «голубая героиня»! Вы вообще её не знаете! — У тебя ужасные проблемы с сексуальностью на сцене. Быть развязной, страстной — это всё такое не твоё…       По тому, как шея Маши идёт красными пятнами, становится ясно, что Семён угождает ровно в цель, пусть Арсений с этим в корне не согласен, потому что Маша кажется ему самой соблазнительной и горячей девушкой на свете, буквально источающей секс одним только взглядом. За размышлениями Арс пропускает, какое именно задание достаётся Павловой, но вскоре начинает играть музыка, и всё становится ясно.       Сначала за Машей неловко наблюдать, потому что от неё с дребезжанием расходится смущение и неловкость, осязаемые, тяжёлые, как каменные глыбы. А потом становится по-настоящему неловко: когда Маша ловит азарт и начинает двигаться настолько гибко и соблазнительно, что перед глазами у Арсения всё плывёт и идёт разноцветными пятнами. Она выгибает спину дугой, наклоняется до ужаса непристойно, ухмыляется хищно и практически не смотрит на Арсения. Работает на всю аудиторию сразу, устанавливает тактильный контакт с каждым, но в конце концов останавливается ровно напротив Арса и поворачивается спиной, чтоб тесно прижаться и потереться задницей о его пах. У Попова неиронично градом катится по спине пот, а в ушах грохочет пульс — зашкаливает выше всех допустимых норм. Он молится всем возможным богам, чтоб стояк не слишком сильно выделялся и его никто не пристыдил, но эти фоновые мысли перекрываются фейерверками кроющего возбуждения. Как же он её хочет, до трясучки просто, до белой пелены перед глазами.       Маша оборачивается через плечо и ухмыляется так, что Арсений понимает — она нарочно. Ей, блять, это всё нравится, и она однозначно кайфует от полученной реакции. Она допросится, — злобно думает Арсений, стрельнув гневным взглядом напоследок и присоединяясь к всеобщим овациям, которые обрушиваются целым цунами. Арс не узнаёт эту Машку с хищными блеском во взгляде, вся его нежность конвертируется в одно-единственное, пульсирующее в голове «хочу».

*

      Арсений измеряет шагами комнату и вслушивается в плеск воды за дверью ванной, не в силах сбросить с себя пелену возбуждения, которая накатила ещё на тренинге, и не отпустившая до сих пор — а ведь они ещё посмотрели на двоих коллег и как-то дошли до комнаты. Всё существо Арсения тянется к Маше, как намагниченное, приваренное намертво, хотя она уже давно вернулась в привычное состояние мягкости и плавности.       Когда Маша приоткрывает дверь, чтоб в помещении было не так душно, и Арсений видит изумительно нежные изгибы её тела, пока она наносит на волосы какой-то спрей, клеммы срывает окончательно и бесповоротно. В три шага преодолев расстояние до ванной, Арс широко распахивает дверь и сгребает Павлову в охапку, чтоб донести до постели и швырнуть на сбитые с ночи простыни. Маша, сперва испугавшаяся, вмиг понимает намерения и ухмыляется уголком губ, от чего у Арсения заходится в бешеном стуке сердце. Она специально довела его до этого состояния, она издевалась, и теперь она получит своё.       Арсений прокладывает нестройную дорожку рваных поцелуев от губ к шее, ключицам и груди. Маша тихо ахает, когда Арс прихватывает губами сосок, и удовлетворённо мычит. Попов хочет её всю зацеловать и вылизать, его буквально колотит от желания. Он недолго позволяет себе ласкать грудь, сползает по постели ниже и стекает на пол, вставая на колени, рывком за ноги притягивает Машу ближе к себе и припадает губами и языком к промежности. Из Машиных губ вырывается сладкий, вымученный высокий стон, и если до этого в Арсении теплились остатки самообладания, теперь они угасают окончательно, раздувая другой пожар. Он грубо мнёт член прямо через шорты и бельё, потому что, кажется, тот сейчас взорвётся от напряжения и возбуждения. Маша выстанывает имя Арсения так громко и так сладко, что кажется, кончить можно только от этого; её коротит краткой судорогой оргазма, и она обмякает всего на пару секунд, чтоб после этого сразу приподняться на локтях.       — Иди сюда, — дрожащим голосом произносит Маша, и Арсений слепо повинуется, забирается на кровать и наконец освобождается от одежды с чужой помощью. — Боже, ты такой красивый, — неосмысленно выдыхает Маша, оглаживая взглядом без стеснения каждый сантиметр тела Арсения. Его прошивает от макушки до пяток смущением и возбуждением одновременно, и это самый странный коктейль.       — Если бы ты только видела, насколько ты красива, — отвечает Попов и жадно целует, прихватывает нижнюю губу Маши зубами, вынуждая замычать, обменивается с ней её же вкусом, и от этого всего так невыносимо кроет.       Маша с ошалелым, абсолютно одуревшим взглядом гладит всё, до чего только может дотянуться, ногтями царапает спину и часто целует: плечи, рёбра, живот, подвздошные косточки. В конце концов обхватывает губами головку, и Арсению умопомрачительно хорошо, так, что бессильный скулёж сам прорывается сквозь усилием сжатые зубы. Маша изогнулась в того соблазнительной позе, что низ живота немеет от тяжести от концентрированного возбуждения.       — Стой, стой, я так кончу, — тормозит Арсений, мягко потянув за волосы. Маша выпускает изо рта член, облизнув после этого губы, и у Арса невольно глаза закатываются от удовольствия.       — Разве не в этом смысл? — хмыкает она, но понятливо подползает ближе и лишь на пару секунд отвлекается, чтоб хлопнуть дверцей тумбочки и вытащить оттуда заранее положенную упаковку презервативов, ещё не распакованную. — Так и знала.       — Предсказуемо?       — Слава богу, да. Если бы пришлось отвлечься хоть на минуту, я бы с ума сошла, — признаётся Маша и наклоняется, чтоб вновь вовлечь в горячий поцелуй, сплетаясь языками и кусаясь. Параллельно она шуршит обёрткой картонной пачки, отрывает один презерватив от ленты и вкладывает его в разжатую ладонь Арса.       От первого толчка, от ощущения жара и тесноты у Арсения практически темнеет перед глазами, но он жадно всматривается в то, как губы Маши размываются и образуют мягкую «о», жадно вслушивается в каждый рваный выдох. По спине прокатывается волна электрического тока, когда он практически полностью выходит из податливого тела и вновь толкается на всю длину, до хриплого «блять, Боже». Это лучший секс в его жизни, Арсений готов поклясться на Библии, что ни с кем ещё не испытывал подобное. По телу льёт пот, в висках стучит от жара, и вдыхаемый воздух ощущается раскалённым, будто он дышит над лавой. Арсений держит размеренный темп, пока не слышит умоляющее:       — Пожалуйста, пожалуйста, быстрее, — Маша задыхается и захлёбывается стонами, когда Арс, балансируя на одной руке, подключает пальцы и массирует клитор. Маша бьётся в его руках и под его телом ослабшей, размякшей, пока не выгибает спину дугой. Она сжимается и пульсирует на его члене, и этого достаточно, чтоб кончить самому с заполошный дыханием и протяжным стоном.       — Охуеть, — выдаёт Маша спустя несколько секунд оглушительного молчания, которое звучит странно и неуместно после какофонии стонов, шлепков тел друг о друга и томных вздохов. Арсения это безумно забавляет, и он смеётся, уткнувшись лбом в чужое плечо.       — Воистину охуеть, — Арс запечатывает случившееся, будто ставит штамп, неглубоким нежным поцелуем.       По телу разливается тёплая леность, и хочется прикрыть глаза всего на пару минут, потому что потом обязательно нужно в душ — он весь липкий и потный и наверняка воняет. Маша сперва возится пару минут, но потом тоже затихает с тихим сопением.