Первые и последние полгода

Он стоял на коленках перед медленно растворяющимся в пространстве трупом. Сбился со счету. Какая это неделя? Сколько раз уже он это сделал? Сколько раз белоснежные стены этой комнаты вдруг оказывались забрызганными алой кровью? Сколько дней прошло. Мужчина, которому на вид не больше двадцати семи лет, взглянул на уже чистое окно. Его всегда забавляло, как кровь оттуда будто всасывается в прозрачное стекло, не оставляя ни одного следа недавней расправы над грешниками. А вот, уже снова, на фиалковом поле новые ребята, целая туча. И все они, спустя менее, чем сезон, окажутся в настоящем аду. Убийца поднялся, выпрямляясь и поправляя подол бледно-лилового платьица. Хотя, этот оттенок, был вовсе не заметен, и можно было сказать, что одежда Ламберта и его кожа, всё не сильно отличалось от здешнего интерьера. Единственное, что отличало, чёрные, словно смоль волосы. Дворец состоял из трех этажей, с высокими потолками и длинными коридорами, что ночью освещались старинными свечами. Это произведение архитектуры можно было назвать своеобразным лабиринтом, в котором, выучить названия и расположения комнат, составляло труд даже сообразительным людям. А если у грешника топографический кретинизм, полагаю, смерть была бы обеспечена уже в ближайшие часы прибывания в частилище. Ветра никогда не бывало, даже когда начинались грозы, дождь лил прямо вниз, под углом 90°. Ветра начинались, если отойти более чем на км от здания, по фиалковому полю, где с каждым квадратным метром, трава и цветы становились все выше и гуще. Поэтому, дойти до места, где начинаются дожди, было вероятнее всего невозможно и вовсе. Запутаться в корнях и упасть лицом в массивный муравейник, дожидаясь, когда придет смерть, либо в виде насекомых, либо в виде потерявшего контроль убийцы, не составляло труда почти никому, из пытающихся сбежать душ. Хотя почему же они хотели сбежать, из столь прекрасного и чистого места? Ежедневые пиры горой, влюбленность, отношения, обычная размеренная жизнь и смерть от старости, это же чистой воды рай! Шатен вышел из комнаты, чувствуя, как хаотично растрепанные и полу-вырванные волосы, собираются в красивую прическу, в которой держателями являются самые ровные и симметричные цветы фиалок. Ленточка на шее была единственным, что нельзя ни развязать, ни обрезать, ни снять, ни порвать. И под этой лентой, гнила кожа, гнила будто узоры на стекле, в элегантных изгибах и пульсирующих венках. Так или иначе, он улыбался, спускаясь по лестнице, и игнорируя пульсирующую боль в ногах. Скоро придут гости. Ни один из трех обладателей тела их не ждал. Ни один из двух, не хотел причинять им страдания.

***

Тело было расслабленно. Тяжёлый вздох, и веки наконец приоткрываются. Было больно. Болела спина, а ткань, которая покрывала его тело, была твёрдой. Хотя он даже не понимал, что это за одежда. Он видит фиалки. Они такие красивые.. Но — Где я? Первое, что выдал сиплым голосом Лютик. Не ожидая ответа, парень продолжил лежать на поле, уложив одну руку на груди. Так не вспоминается о его проступке. И то хорошо.

***

Он не мог рассказать. Рот изнутри будто зашивался от одной мысли спасти грешников. Он ничем им не поможет. Он вынужден будет испытывать симпатию к каждому и после всех их отправить куда следовало бы. На отдых, от силы минут двадцать, пока новички не притащатся в замок. На первом этаже уже хлопотали те же горничные, что и всегда, с теми же скучными лицами, фальшивой мертвой улыбкой и стеклянным взглядом. Он тоже их убирал. Они были декорацией к замку, на время, пока там кто-то находится.

***

Он мог бы лежать вечность, если бы не острая боль в спине. Приподнявшись и сев на твёрдую землю, парень простонал от усталости и огляделся. Трудно было не заметить огромный замок, который находился в нескольких минутах от поля. Других людей он не заметил, но это ровно до тех пор, пока он не поднимется с земли, придерживаясь рукой за поясницу. Шарахнувшись от звуков чьего-то движения, тот быстро развернулся и направился в сторону здания, нервно сжимая ладошками края своей.. рубашки? Сорочки? Что это вообще? С каждым шагом поясница болела все сильнее, отчего становилось труднее передвигать ногами. Но пока за ним никто не шёл. По моему. Всё это казалось безумием, а поле словно не кончалось. Фиалки все ещё были повсюду, а замок будто с каждым шагом только отдалялся. Но со временем, словно это было галлюцинацией, он неожиданно оказался на пороге. Хотя секунду назад был все ещё в этом долбанном поле. Сердце бешено колотилось в груди, хотя ту же секунду назад он его вовсе не слышал и не чувствовал. С тихим выдохом, он протянул дрогнувшую руку к огромным дверям и постучал одними костяшками. Возможно, его никто не услышит. И слава Богу, если это будет так. Он просто уйдёт обратно, откуда и пришёл. Хотя Лютик не знает, откуда он пришёл.. он просто.. Убил кого-то? Умер сам? Образ в голове был размытым.

***

Уже были слышны шаги. В замке пустынная тишина, лишь тихий звон колокольчиков, подвешанных над окнами заполнял все здание, да шорохи подолов платьев слуг и самого короля замка. Он надеялся, что никто не разберется, что надо заходить вместе, надеялся, что кто-то даже не захочет вставать с земли, и он сможет пол года не тратить время на ублажения предсмертных фантазий грешников. Почему он вообще должен это делать? Если кто-то захочет его изнасиловать, побить, или сделать что угодно, он не в праве будет ответить раньше, чем сойдет с ума. Тоже своеобразная пытка от гòспода. Когда подтянулись и все остальные души с поля, один из самых смелых, толкнул дверь рукой, распахнув её с тихим свистом. Запах цикория, больничных масок, старых книг, черного чая, всё смешалось, выдавая будто знакомый всем аромат теплоты и дома. Дома, в котором они никогда не были, но он всегда являлся каждому во снах, и стал родным. — Добро пожаловать, — В один голос звонко произнесли две горничных, подходя к прибывшим, шагая идентично, по заложенному в их головах коду. У одной волосы были короткие и черные, собранные в пучок на голове, у второй же, серовато-желтые, словно от туской краски, заплетенные в длинную косичку, волочившуюся по полу. — Вы будете жить здесь долгое время прежде, чем.. — Начала первая, вдруг резко закрыв рот, глядя тем же пустым взглядом на одинокие души. — Покинуть ваш родимый дом, и продолжить странствие по загробному миру, — Закончила фразу вторая. Если закрыть глаза, можно представить, что это сказала одна и та же служанка. Голоса похожие, речь идентичная, но вот только у одной из них двигались губы. Юлиан стоял почти что последним, нервно оглядывая все вокруг. Он умер? Вероятнее всего, да. И что ему делать? Он ничего толком не прожил, и уже умер. Его везучесть убивала самого Лютика. Парень не особо вникал в слова служанок, и когда стало заметно тихо, выдал: — И что нам сейчас.. делать? Служанки его не слышали, и слушать не желали, да и не могли, они ведь были, по мнению того же Ламберта, "декорацией". Но вскоре, тема затронула именно на то, что и спрашивал парень. — Пока что, вы все могли бы расселиться по комнатам на втором и третьем этажах, или же спуститься вниз, чтобы покушать после дороги пряностей с чаем. С вами всеми познакомится старший через некоторое неопределённое время. Служанки расступились, поклонившись до пола, и тихо потопали в глубь зала, создавая видимость разговоров. Разговоры с закрытыми ртами и пустыми эмоциями радости, как правило лучшие разговоры. Юлиан оглядел других людей/душ/(что это вообще?), и направился ровным и твёрдым, на удивление, шагом на второй этаж, все таки на половине извилистой лестницы поежившись. Спина болела невыносимо, но он не понимал, отчего. Может, он ей ударился. Хотя, как ему кажется, если он обычная душа, то не должен чувствовать что-либо вообще. Ну, по его логике. С замедлением поднявшись на нужный этаж, он заметил пару картин. Все они были выполнены в странной технике, и пока он пялился на них, то его затошнило. Потому он предпочёл пойти дальше, смотря на свои ноги. — Здравствуйте! Шаркая подолом платья, к нему подошел быстро тот самый мужчина, что еще недавно вырезал более тридцати человек, не задумываясь, и не имея права выбора. Он поклонился прибывшему, так, что едва не ткнулся тому головой в живот, а после выпрямился. Сильная разница в росте его нисколько не смущала, поэтому, сутулиться ради очередного жалкого для него человека, он не собирался. Просто стоял ровно, смотря на него сверху вниз, и старался сделать взгляд хоть немного заинтересованным или приветливым. Что, получалось, впрочем неплохо. — С возвращением домой, господин. Вы уже выбрали себе комнату? Я не представляю, что Вам пришлось пережить. Вы на вид так молод, а уже здесь.. Вы верно быстро бегаете? Или сообразительный? Меньше вопросов, больше дела. Если остались какие-то недосказанности, или Вы прослушали речь горничных невнимательно, Вы всегда можете уточнить что-то у меня. Лютик глупо уставился на довольно красивого мужчину, быстро хлопая длинными ресницами, и не успевал даже слова вставить. Но когда обладатель золотых глаз приостановил свою речь, Юлиан выдохнул, втянул носом воздух и ответил: — Я не выбрал себе комнату. В Ламберте разбушевалась агрессия из-за проигнорированных вопросов, и руки за спиной сжались в кулаки. Как можно ответить всего на один, всего на один вопрос, просто пропустив мимо ушей все остальные. Но эмоциями и мимикой Ламберт никак недовольства не выказал, лишь прикрыв глаза и кивнув, не стягивая с уст улыбку. — Они все до мелочей идентичны, Вы можете взять любую комнату, она никак не будет отличаться от остальных. Да хоть вот эту, — Мужчина в платье кивнул на дверь прямо около картин, и извилистой лестницы, да пожал плечами. — На верхнем этаже комнаты немного больше, но там достаточно неудобная к использованию лестница, можно не дай Господи навернуться и всё, хаха. Еда у нас ежедневно обновляется первые три-пять месяцев, поэтому если что-то надобно, не стесняйтесь, спускайтесь на кухню, берите что захотите. Если он и сейчас ответит не на все, и то сухо, боюсь придется свернуть мелкому голову. — Спасибо за важную информацию.. а, скажите, как Вас зовут? Лютик пытливо уставился на Ламберта, вопреки своему взгляду, ведя руку уже к ручке на двери, которая вела в предоставленную мужчиной комнату. Он ощущал, как кровь каждый раз стыла в жилах, когда он натыкался взглядом нежно-голубых глаз на улыбку черновласого. — Вы можете звать меня Ламбертом.