Два отказа и одно согласие

***

Она перескакивает на другую крышу. Все ведь в порядке. Все в порядке, она в порядке. Жизнь почему-то идет своим чередом, так почему бы ей не позволить повести себя. Она скользит по черепице, не чувствуя ее под ногами, летит до самого края, выбрасывает вперед руку и прыгает прежде, чем йо-йо цепляется за трубу дымохода. Ветер треплет волосы, сдавливая горло от невозможности вдохнуть этот короткий миг. Она привыкла — ко всему привыкаешь, даже к тому, что едва чувствуешь свое тело, даже к тому, что не можешь перемещаться в пространстве, не натыкаясь на предметы, даже к тому, что… Вспышка боли, удивление — кто поставил здесь этот стул? Неужели, он был здесь всегда? Боже мой, а вдруг это он был здесь всегда, а она только появилась? Страх тут же растворяется, но она его помнит, помнит так долго, что начинает ныть под ребрами. Она существует. Ледибаг делает глубокий вдох и закидывает назад голову прежде, чем опуститься на крышу, как порыв ветра. С края слетает занесенный ветром опавший листик, подхватывает поток, описывает дугу вокруг Ледибаг и улетает прочь. — Моя Леди сегодня не в духе? — слышит она за спиной голос Нуара, и слабо улыбается. Он нашел ее, всегда находит, особенно, когда чувствует, что с ней что-то не так. — Если честно, последние несколько дней, — признается она с неуверенной улыбкой. Перед Нуаром она может быть неидеальной, может быть собой, открытой, честной, искренней во всем. Она касается его волос, когда он садится рядом, треплет его между ушами, и они так и зависают, прислоненные друг к другу и уставшие. Ледибаг позволяет себе закрыть глаза. — Ты тоже выглядишь не очень. — Мяуч, — пыхтит Нуар с нарочито недовольными нотками, приподнимая голову и не отнимая своей щеки от ее плеча, и смотрит ей в глаза, изогнув губы в хитрой усмешке. — Твои слова словно нож, моя Леди. — Дурак, — фыркает Ледибаг, отпихивая его от себя, и Нуар со смехом откатывается на бок, чтобы потом вернуться обратно и прижаться щекой к ее щеке. — Я просто хотела спросить, все ли у тебя в порядке, потому что ты тоже выглядишь… не в духе. — Моя душа, как и мое сердце, всегда с тобой, — отвечает тот лукаво. — Естественно, что я не в духе! Он же у тебя. Ледибаг смотрит на него с иронией. Рядом с ним всегда так… комфортно. Он кажется бесконечно несерьезным, легким, почти лишенным чувств, но Ледибаг лучше всех знает, какой он на самом деле уязвимый и чувствительный. Она доверяет ему как самой себе, даже больше, потому что в последнее время для себя она ненадежный союзник. Иногда она очень жалеет, что не может его любить. Она не верит, что в ее жизни будет кто-то ближе, чем Нуар. Ледибаг чуть улыбается, не отнимая лицо от его щеки и гладит за накладным ушком, от чего тот вдруг начинает мурчать. — Кажется, это идет твоему духу на пользу, — улыбается Ледибаг, сама при этом чувствуя себя в это мгновение чуть лучше. — Даже замурлыкал. — Ты не думала о моих словах? — внезапно спрашивает он, и Ледибаг чувствует себя брошенной в ледяное озеро. Она не хотела думать, но думала. Думала так часто, что ее мысли перепутались со словами, сказанными ей Адрианом. Как бы она хотела выбирать, кого любить. Тогда бы она, не задумываясь, даже не посмотрев в сторону Адриана, выбрала бы Нуара. Но она не может выбирать, а сердце ее рядом с Нуаром такое же спокойное, как и со всеми остальными людьми. Он ей как брат. — Думала, — наконец с неохотой признается она, и Нуар застывает, чуть отстраняясь, чтобы ей было проще говорить. Они оба знают, что именно она скажет, но все равно ждут иного, будто это действительно может случиться. — Помнишь, я говорила тебе, что люблю другого? Нуар тут же кивает головой. — Он отказал мне, — мягко продолжает Ледибаг, хотя ее душа все еще сумасшедше стучит о ребра. — А я не могу давать тебе шанс только потому, что мои чувства к этому парню оказались невзаимными. Ты этого не заслуживаешь. Если бы мы были вместе, то я бы хотела, чтобы случилось это лишь по той причине, что я люблю тебя, а не потому что мне больше некого любить. Ты дорог мне, ты мой самый лучший друг, и я не задумываясь закрою тебя от удара, даже от смертельного, — Ледибаг поворачивается в его сторону, растерянно гладит его по плечу, и Нуар не уходит от прикосновения, хотя она видит, как ему больно. — Но я не думаю, что мы сможем быть вместе. Нуар смотрит ей в глаза и открыто, мягко улыбается, будто бы его душа не тонула в дегте боли. Ледибаг хочется немедленно забрать его боль себе, лишить его даже возможности ее ощущать, потому что он не заслуживает всего этого, но также она знает, что это лучшее, что она может для него сделать — просто быть честной и позволить ему чувствовать. — Этот парень настоящий глупец, — говорит Нуар и коротко улыбается. — Ему никогда больше в жизни так не повезет, а он даже не знает об этом. Мне жаль, что он причинил тебе боль, моя Леди. Ты знаешь, что я… я буду ждать тебя, и, возможно, однажды, ты меня полюбишь так же сильно, как его. — Я люблю тебя сильнее, глупый кот, — улыбается Ледибаг, чуть к нему придвигаясь и обнимая за шею. Нуар с рваным вздохом отвечает на объятие, кладя ладони ей на спину. — Спасибо тебе за все. Они сидят и смотрят на то, как загораются огни вечернего Парижа. Тишина и пустота, будто бы повинуясь тому, что внутри, окутывает их почти оглушающим невидимым ритмом. Ледибаг не чувствует даже, как бьется ее сердце. Она очень хочет, чтобы настал новый день, а в нем — всего этого не было, а была бы лишь радость быть рядом с человеком, который так беззаветно ей предан. Нуар поворачивает голову и утыкается носом в ее щеку, вынуждая робко улыбнуться. — Моя Леди не хочет взбодриться? — он крепче сжимает ее талию. — Не люблю, когда она страдает, и если я чем-то могу ей помурмочь… — Нуар, твои дурацкие каламбуры сводят меня с ума. — Так я и знал, что ты без них не можешь, — радуется тот, широко улыбаясь и поднимаясь на ноги, и Ледибаг закатывает глаза, принимая его руку и тоже вставая. — Я сказала, что они сводят меня с ума, но это не значит, что в хорошем смысле, — поправляет она с лёгкой улыбкой. Кот Нуар прижимает ладонь к своей груди. — Муяч, ты снова причимяуешь мне невыкотсимую боль, — патетично заявляет он, и как бы Ледибаг не старалась держать лицо, все равно смеется. — Котский бог, прекрати! — восклицает Ледибаг и, насладившись невероятным по своей энергии изумлением, отразившимся, кажется, в каждой черточке его лица, разматывает йо-йо, задумчиво им поигрывая. — Может, мне связать тебя и оставить тут? — Моя Леди скаламбурила! — умиленно восклицает Нуар, прижимая руки к груди и счастливо улыбаясь. Ледибаг тут же жалеет о том, что дала ему повод для новых шуток, но сказанного не вернешь. — Это самый лучший день в моей жизни, лучше будет, только если мы… Ой! Ледибаг невинно ему улыбается и все же дергает за йо-йо, заставляя путы, только что сомкнувшиеся по рукам и ногам Нуара, развязаться. Она подмигивает ему и с разбега прыгает в пустоту, на ходу поднимая руку с оружием. Нуар опережает ее всего на несколько секунд, и когда она достигает крыши, то оказывается прямиком в его объятиях. — Теперь ты в котобъятиях, — говорит Нуар, но так серьезно смотрит, что Ледибаг не находит в себе силы улыбнуться или оттолкнуть его. Она прижимается к его плечу, закрывает глаза и почти задыхается от внезапного страха. Она будто бы вся онемела внутри в последние несколько дней, но Нуар вытянул из нее эмоции, заставил ее их прожить, и теперь она не знает, как отступить назад, снова спрятаться, позволить себе отвлечься. Вспышки перед глазами, свет, который она хочет забыть, надежда, превращающаяся в горечь во рту, стыд, от которого она не может избавиться — она так боится, что все испортила, что у нее мурашки по коже. Нуар прижимает ее к себе так крепко, будто если отпустит, она обязательно развалится, и Ледибаг благодарна ему — ей тоже так кажется, и она цепляется, пока еще способна что-то чувствовать, пока не погрузилась в это отвратительное ощущение своей вины и беспомощности. — Прости меня, — шепчет Ледибаг, не открывая глаз, и все же заставляет себя выпустить его плечи. — Все в порядке, моя Леди, — тихо говорит Нуар, касаясь ее губ пальцами, не позволяя обещать то, о чем она может пожалеть, не позволяя говорить на эмоциях, потому что любит ее больше, чем она может позволить, чем она когда-либо кого-то любила, даже Адриана. Она так боится, что все придумала. — Я могу помочь тебе? — Да, — отвечает она сорвавшимся голосом, целует его в щеку, медленно и горько, и окончательно отстраняется. — Когда я вернусь в следующий раз, я хочу увидеть тебя снова. — Я никуда не денусь, я всегда буду ждать тебя на нашем месте, моя Леди, — Нуар кланяется ей, целует руку, и она, слабо улыбнувшись, соскальзывает с крыши. Она летит по Парижу, почти не касаясь ногами поверхности — просто стремится вперед, куда-то, куда не знает сама, и позволяет ветру завладеть собой. Ледибаг опускается на землю лишь когда перестает понимать, что она такое, перестает ощущать свое тело вновь, перегружается настолько, что не видит ничего, кроме вновь мечущихся по кругу четырех воспоминаний, и на краю сознания еще одно, пятое — как теплая кофта опускается на ее плечи. Она трансформируется на углу темной улицы, прислоняясь к холодным камням кладки затылком и поворачивая голову, чтобы взглянуть на спокойные воды Сены, которым не было никакого дела до людских страданий. Они просто существовали — столько же, сколько Земля. Маринетт настолько погружается в свои мысли, что не слышит и не видит ничего вокруг себя. Она понимает, что не одна, подспудно, каким-то шестым чувством, чутьем, принадлежащим не ей, а Ледибаг, но которое она присвоила себе очень давно, научившись быть осторожной. Не в этот раз. — И где же моя кофта, несмеяна? — слышит она очень мягкий, мелодичный голос, и медленно поднимает голову, встречаясь взглядом с голубыми глазами того самого парня из кафе, который подошел ее поддержать в миг, когда она хотела раствориться в воздухе от стыда. — Только не говори, что продала вместо души. — А тебе жалко? — вместо извинений неловко спрашивает Маринетт и собирается тут же извиниться за грубость, но парень лишь тихо, ласково смеется, глядя на нее так, будто не видел в своей жизни ничего замечательнее. У Маринетт от этого взгляда мурашки по коже, но в самом хорошем смысле — от тепла, который он в ней рождает, будто бы пробуждая от горечи и боли. — Нисколько, могу еще парочку кофт одолжить, если понадобится, — галантно говорит парень, отстраняясь от стены и глядя ей в глаза. — Ты ведь, должно быть, замерзла в такой тонкой водолазке. И снова эта магия. Пока он не сказал, ей не было холодно, но теперь она чувствует, как осенний ветер с реки пронизывает ее насквозь. Она ежится и украдкой смотрит на сумочку, в которую спряталась Тикки. Не очень-то умно было перевоплощаться в каком-то непонятном, темном переулке лишь ради того, чтобы посмотреть на Сену. — Она прекрасна, верно? — говорит парень, заметив, каким взглядом она скользит по серебряной глади реки. — Когда смотришь на нее, всегда становится спокойнее и как будто… будто… — Будто бы она уносит все заботы, — тихо говорит Маринетт и обхватывает себя за плечи, не зная, почему все еще остается, почему не уходит даже после того, как осознала, что ей очень холодно. Парень переводит на нее взгляд и очень доброжелательно, открыто ей улыбается. — Ладно, несмеяна, пойдем, угощу тебя кофе, — он чуть кланяется ей и указывает рукой на дверь кафе неподалеку, чуть сияющее мягким, теплым светом. — Что?.. — тупо переспрашивает она, не совсем понимая, зачем ему это все нужно и какие у него намерения. Она переводит взгляд с кафе обратно на парня, и тот вдруг выпрямляется, чуть пожимая плечами. Он не хватает ее за руки, не тянет в переулок или из него и вообще не касается — даже взглядом, но это почему-то все равно не внушает доверия. Маринетт привыкла к интересу в обоих своих обличиях, но все равно всегда готова давать отпор, если этот интерес становится подозрительным. Сейчас он такой. Маринетт непроизвольно сжимает заледеневшими пальцами лямку сумки. — Ты просто выглядишь уставшей, — подает голос парень, и Маринетт смотрит на него с прищуром и пристально. — Не волнуйся ты так, кафе просматривается с тротуара хорошо, и в этот день там довольно много народу. Так что, если закричишь, кто-то да обратит внимание, — он чуть улыбается, так точно считав её состояние, что ей становится стыдно и неловко, и она вытягивается, как по струнке. — И кофе я готовлю так, чтобы клиенты это видели, так что ты даже сможешь проследить за тем, что там есть. — Я не… не понимаю, зачем ты это делаешь, — наконец произносит Маринетт самое длинное предложение за все их встречи и выходит чуть вперед, из переулка — парень предусмотрительно двигается тоже, сохраняя между ними расстояние, словно понимая ее мысли, и Маринетт непроизвольно проникается к нему симпатией и благодарностью. Парень снова чуть пожимает плечами, показывая на кафе — и Маринетт понимает, что он прав: помещение действительно хорошо просматривается со стороны, а сбоку даже висит камера. Окончательно убедившись, что в помощи незнакомца нет ничего предосудительного, Маринетт послушно заходит за ним внутрь, позволяя открыть перед собой дверь. — Просто хочу помочь девушке, — как бы между прочим произносит парень, заходя за стойку, и Маринетт опускается на высокий стул, сцепляя пальцы и не сводя с него взгляда. — В моей помощи нет никаких подводных камней, несмеяна. Ты ведь не ищешь их, когда тебе помогают Кот Нуар и Ледибаг? — он приподнимает брови, и Маринетт вспыхивает, сама не зная, от чего. — Я примерно с того же теста, только слабее, без костюма из спандекса и супер способностей. Но, — с акцентом добавляет он, улыбаясь, — я варю вкусный кофе. Возможно, даже поможет тебе вылечить душу. Хочешь пончик, несмеяна? — А? — окончательно теряется Маринетт, бездумно хлопая ресницами. Парень смеется, и смех его внезапно приятный, осторожный и как будто мелодичный — Маринетт против воли прислушивается к нему, как к песне, и находит его таким искренним и чистым, что не смеет больше ни в чем сомневаться. Ей становится еще больше стыдно за подозрения, поэтому она опускает взгляд в стойку и на свои руки. — Почему ты зовешь меня так?.. — Ну, на самом деле, у меня есть еще несколько вариантов, — со смешком говорит парень, и Маринетт искоса смотрит на него: он ловко управляется с кофеваркой, нажимает на кнопки несколько раз подряд, добавляет в чашку сладко пахнущие сиропы и специи. — Можешь выбрать, какой тебе больше нравится: похитительница кофт или девушка, продающая душу? — Богатый выбор, — кривит губы Маринетт, старательно строя из себя не очень расположенную к диалогу, но, когда парень ставит перед ней стаканчик с нарисованными на напитке снежинками и нотами, добавляет намного мягче: — Лучше уж несмеяна. И чего ты так цепляешься к этой кофте? Я занесу ее тебе обратно, как смогу, раз ты такой жадный. Завтра ты свободен? — она лукавит, так явно, чтобы он понял, и он понимает, хмыкая и упираясь локтями в стойку рядом с ней. — Не стоит, можешь оставить себе, — отвечает он с такой же интонацией, и Маринетт смотрит на него во все глаза, не понимая, почему так приятно сжимается в ожидании горло. — Видимо, она тебе понравилась. — Я даже имени твоего не знаю, — отвечает Маринетт севшим голосом. — Лука, — парень протягивает ей руку, и она пожимает ее с такой растерянностью, что он начинает широко улыбаться. — И раз ты так хочешь встретиться со мной завтра, то могла бы не придумывать повода и просто позвать на свидание. — Да ты… — обнаглел, с возмущением хочет сказать она, но, увидев выражение его лица, вдруг тоже улыбается и тихо смеётся, закрывая глаза и прижимая ладонь ко лбу. Боже, как неловко. Он же просто пытается поднять тебе настроение, Маринетт, держи себя в руках. — Извини. У меня не очень удачный день. Дни, точнее. — Все в порядке, — в который раз повторяет Лука, чуть приподнимая руки, и отворачивается, чтобы поставить перед ней тарелку с пончиком. — Ты знала, что бармены — это своеобразные психологи? — Хочешь послушать мою историю? — спрашивает Маринетт, упираясь ладонью в щеку и не отводя от Луки заинтересованного взгляда. Это не флирт, повторяет она про себя с завидным упорством. Мы просто общаемся, потому что он мне помогает. Во второй раз. И угощает кофе. — Очень хочу, — признается с улыбкой тот, ставя перед собой похожую кружку, только, кажется, более «домашнюю» — в отличие от ее чашки из прозрачного стекла, его стакан белый, и на нем какая-то надпись красно-черными чернилами, но с такого ракурса она не может различить, какая именно. — Что ж, все весьма банально, — отвлекаясь от кружки, говорит Маринетт, и опускает взгляд в свой стакан, размешивая пенку кофе оторванным кусочком пончика и смазывая снежинки и ноты в непонятное светло-коричневое месиво. — Любила парня несколько лет, нашла удачный и красивый повод признаться, он мне отказал. Вот и все. И что ты на это скажешь, великий бармен-психолог? — она откусывает пончик, так и не подняв глаз, но слышит, как Лука неопределенно усмехается. — Скажу, что раз он тебе отказал, то просто не понял, какое счастье упускает, несмеяна, — отвечает он спокойным и ровным голосом, но в нем Маринетт все равно слышит какую-то подспудную нежность. Она коротко смотрит на Луку, но тот тоже упирается взглядом в кофе. — И что тебе надо жить дальше и не обращать внимания на людей, которые просто оказываются не твоими. Он мог бы любить тебя в ответ, и тогда бы ты была счастлива, верно? — он все-таки смотрит на нее, и Маринетт растерянно кивает. — Но этого не случилось. И это не значит, что ты не можешь быть счастлива без него: тебе просто надо извлечь опыт из этой ситуации, сказать этому человеку спасибо за все те чувства, которые он принес в твою жизнь, и найти в себе гордость попрощаться с ним. Он сделал тебя тобой, что бы ты не думала и как бы больно тебе не было. Но, все же, он не твой. — Ого, — удивленно выдает Маринетт, едва не выпучивая глаза. — Действительно психолог. Хотя, скорее, философ. — У меня творческое образование, — фыркает Лука. — И широкий опыт. — Что, часто бросали девушки? — подстегивает Маринетт, невинно хлопая ресницами. — Парни, конечно, поэтому я так осведомлен, — Лука вдруг поигрывает бровями, и Маринетт снова тихонько смеется. — Ну, вообще-то, несмотря на то, какой я красавчик, — на этих словах Лука пафосно поправляет свои волосы и закатывает глаза, и Маринетт снова сдавленно смеется, — меня действительно довольно часто отшивают. Хотя я совсем нечасто влюбляюсь. Дважды вот было, и все безответно, — он вздыхает, упираясь ладонью в щеку и отзеркаливая ее позу, и Маринетт строит ехидную гримасу. — Скажи честно, как девушка, которая видит меня во второй раз: я что, такой страшный? — Хм-м, — нарочито задумчиво тянет Маринетт и даже берет пальцами его подбородок, поворачивая его лицо в разные стороны. Лука пытается не улыбаться. — Что ж, как стопроцентная девушка, которая видит тебя во второй раз, могу заявить, что ты ничего такой. — И все? — возмущенно вздыхает Лука. — Боже, я сражен твоей прямолинейностью. — Лука, ты не видел моего фартука? — доносится вдруг откуда-то со стороны подсобки. Маринетт оборачивается в ту сторону с интересом и неожиданно встречается взглядами с Джулекой. — О, Маринетт! — бывшая одноклассница подходит, целует ее в щеки, и они обнимаются, тепло приветствуя друг друга. — Не ожидала увидеть тебя так скоро после выпуска. Выглядишь превосходно. — Спасибо, ты тоже отлично, — улыбается Маринетт, погладив девушку по плечу. — Ты здесь работаешь? — Да, Лука позвал, на вечерние смены после пар, ой, я же вас не познакомила, — Джулека хватает парня за локоть и смотрит на Маринетт с легкой улыбкой. — Маринетт, это мой брат — Лука. Лука, это моя одноклассница, Маринетт, мы учились вместе в коллеже и лицее. — С официальным знакомством, несмеяна, — хмыкает Лука, протягивая к ней кружку с кофе, и Маринетт чокается с ним своей кружкой. — С официальным знакомством. — Значит, мы куда ближе, чем я думал, — улыбается Лука, склоняя голову и делая маленький глоток из своей кружки. Теперь Маринетт видит явное сходство между ним и Джулекой, и понимает, почему в первый раз парень показался ей знакомым. — Наглядная иллюстрация теории трех рукопожатий, — немного смущенно отвечает Маринетт, пряча взгляд, потому что Лука улыбается ей так спокойно, так восхищенно и искренне, что ей хочется или спрятаться, или схватить его и потребовать ответа, почему же он так смотрит. — В нашем случае хватило одного. — Лука отличный парень, Маринетт, — тихо, в своей манере говорит Джулека, но украдкой улыбается, глядя на нее из-под челки. — Видимо, стоило познакомить вас раньше. — Ох, прекрати, мини-сваха, — фыркает Лука, пихая ее бедром, и Джулека забавно отскакивает в сторону от этого движения. — И иди надевай свой фартук. Она, тихо посмеиваясь, подхватывает свой фартук и идет обратно на кухню, напоследок помахав Маринетт и послав Луке воздушный поцелуй. Лука улыбается, ловит поцелуй в воздухе и прижимает его к щеке, а затем поворачивается к восхищенно глядящей на него Маринетт. Ей он кажется таким… не похожим ни на кого человеком. В ее жизни много хороших людей, но от Луки так веет спокойствием и добротой, будто он весь из них состоит. Маринетт приходит в голову, что если бы акума попыталась его завлечь, вряд ли у нее что-нибудь вышло бы. — В тебя вселялась акума? — она спрашивает это быстрее, чем успевает подумать, что это, возможно, немного неэтично, но Лука смотрит на нее с ехидцей. — А ты что, Ледибаг? Маринетт давится кофе и пытается непринужденно засмеяться, но получается только еще больше преградить кислород к легким — Лука чуть хлопает ее по спине, уперевшись в стойку, и она благодарно машет рукой, опуская голову. — Не вселялась, — отвечает он наконец, когда Маринетт уже думает провалиться от стыда прямо под кафе, и она неуверенно поднимает на него глаза. — Не знаю, почему. Видимо, я даже Бражнику не по вкусу, — он нарочито поджимает губы и снова упирается ладонью в щеку. — Эх. — Ты сейчас серьёзно сказал «эх»? — все еще немного хрипло смеётся Маринетт. — Да, я очень этим расстроен, где моя акума, Бражник, неужели я недостоин? — негромко восклицает Лука, глядя почему-то в потолок, и Маринетт повторяет за его жестом. — Предвосхищая твой вопрос: нет, я не прячу Бражника на чердаке, хотя это очень заманчивая мысль, я люблю бабочек. — Ну вот, теперь ты под подозрением, — улыбается Маринетт, несильно толкая его ладонь, расслабленно лежащую на стойке. — Что скажешь в свое оправдание, любитель Бражников? — Скажу, что у меня нет оправданий, — пафосно отвечает Лука. — Ни единого. Можем предложить Ледибаг использовать меня в качестве ищейки. — Кот может быть против Пса, — Маринетт прислоняется к стойке и несколько раз хлопает глазами, с удивлением понимая в этот миг, что чувствует себя гораздо лучше, чем еще полчаса назад, в объятиях Нуара. Ей даже становится стыдно, но всего на пару мгновений, потому что Лука смотрит на нее с непередаваемым изумлением. — Но это вы, конечно, с Ледибаг сами решайте, я так, просто… — Жаль, — вздыхает Лука. — Придется мне так и оставаться обычным барменом-психологом, еще и на пол ставк… Маринетт внезапно хватают за локоть и приставляют что-то к виску. Она опасливо наклоняется назад под действием силы притяжения, но кто-то — очень сильный — продолжает ее упорно держать. Судя по виду Луки, ничего хорошего от этой ситуации ждать не следует. — Деньги из кассы, — коротко бросает голос, примечательно — и удивительно — женский. Маринетт замирает, выпучивая глаза, и Лука внезапно меняется в лице, строя из себя дурачка. — Ох, конечно, сейчас, я просто… это мой первый день, знаете… — он неловко и опасливо смеется — женщина за спиной Маринетт напрягается. — Кассовые аппараты такие сложные… — он вдруг смотрит прямо на Маринетт, поджимая губы и подавая неясный знак, но Маринетт не понимает совершенно ничего из его манипуляций. — А этот еще и старый… — Заткнись и просто отдай деньги, — повторяет женщина, чуть расслабляя хватку, а в следующее мгновение Маринетт изгибается, бьет с локтя ее в живот, наклоняется, чтобы избежать оружия, и роняет воришку на пол. Не успевает та даже опомниться, как Лука выскакивает прямо между ними, выхватывает пистолет и откидывает его в сторону — женщина пытается ударить его в лицо и в пах, но он внезапно давит ей на шею, и она моментально оседает на пол, закатив глаза. — А ты неплохо дерешься… — замечает Лука, тяжело дыша, и судорожно оглядывается, выискивая что-то взглядом. Догадавшись, Маринетт снимает с волос ленты и подает Луке, почти не задумываясь о том, что делает от шока. Лука быстро завязывает женщине запястья и выпрямляется. — Вот, так гораздо интереснее будет ждать полицию, — Лука смотрит на Маринетт с озабоченным видом и осторожно протягивает руку, дотрагиваясь до ее плеча с таким видом, будто она может развалится. — Ты в порядке? Прости, я хотел помочь тебе, а в итоге… — Это было здорово, — выдает она внезапно и даже смеётся, но судя по взгляду Луки, он думает, что у нее шок. — Ты хороший напарник. — Все точно хорошо? Что мне сделать? Кажется, нужно одеяло, да… и напиток. Где-то же у нас должно быть одеяло, или что-нибудь такое, — начинает бормотать Лука, и внезапно Маринетт осознает, что из них двоих в панике как раз он. Это она постоянно попадает в подобные ситуации, ему же вряд ли так часто приходилось бороться с плохими людьми, и, тем не менее, справился он как заправский герой. Маринетт приподнимает брови, пытаясь убедить себя, что Лука не Кот Нуар — ну хотя бы цвет волос выдает, и осторожно касается его запястья, когда он пытается пройти мимо. — Все хорошо, ты хорошо справился, я даже испугаться не успела, — успокаивающим голосом говорит Маринетт, сжимая пальцы и прислушиваясь к колотящемуся под ними пульсу. — Твоя идея с кассовым аппаратом — просто гениальна. Тебе никакие акумы не нужны, чтобы быть супергероем. Лука замирает и силится ей улыбнуться, но Маринетт лишь качает головой и касается своих губ пальцами, показывая, что это не обязательно. С пола доносится стон, и пульс Луки снова подскакивает до очень ярких ощущений под пальцами. Они синхронно смотрят на несостоявшуюся преступницу. Маринетт думает о том, как хорошо было бы просто подкинуть выпавший из супер-шанса предмет и воспользоваться чудесной силой восстановления, чтобы женщина на полу обрела вновь человеческий облик. Вот только в мире существует не только Бражник, как воплощение зла. Существуют люди намного опаснее и злее, готовые убивать, грабить и мучать других людей ради выгоды или удовольствия. Маринетт знает, почему так поступают с людьми одержимые акумой, но те, кто делают это добровольно, вызывают в ней недоумение и ужас, потому что мир в этом случае кажется очень неправильным и несправедливым местом. За окном слышится сирена полицейской машины. Маринетт поворачивается к Луке и опускает свободную руку на его плечо. — Вот видишь, какой ты молодец, — снова начинает она, глядя ему в глаза. — Сейчас полицейские заберут ее, и можно будет забыть об этом, как страшный сон. — А ты загадка, — неровно усмехается Лука, постепенно начиная успокаиваться. — Девочка-луна, которая появляется из ниоткуда и обладает огромной силой, а сама испещрена кратерами. — Ты все-таки философ, — смущенно смеется Маринетт, изо всех сил стараясь его отвлечь и радуясь, что у нее получается. — Какие еще философские теории у тебя есть о моей личности? — Так много, что ты решишь, будто я немного не в себе, — со странной улыбкой отвечает Лука. Его пальцы опускаются ниже, сжимают ее руку, будто он пытается набраться сил, и, словно это срабатывает, спокойно отходит к вошедшим полицейским, чтобы дать показания. Маринетт тоже отвечает на несколько вопросов, но в основном просто сидит и смотрит на Луку, пока он с легкостью решает все сопутствующие произошедшему проблемы будто бы был рожден для этого. Ей интересно и странно, и еще ей совершенно точно нравится этот парень, хотя в нем, кажется, нет ничего особенного. Но, может, это и к лучшему, если с особенными парнями у нее ничего не выходит? Маринетт чуть трясет головой, поймав себя на этой мысли, но продолжает наблюдать, прячась в тени почти как в день, когда они впервые встретились. Что он имел в виду про философские теории? Маринетт прикусывает губу, обнимает себя за плечи и смотрит, как Лука закрывает дверь и поворачивает табличку «открыто» на «закрыто». — Ты хорошо справился, — тихо говорит Маринетт, когда Лука подходит ближе, открыто и очень мило ей улыбаясь. — Такое случается не впервые? — Второй раз, — неловко признается тот, потирая шею, и громко выдыхает, смотря на нее так, будто она должна была простить все его грехи. — Извини еще раз за все это. В качестве компенсации предлагаю тебе неделю бесплатного кофе и любого десерта. — Ого, а ты всем девушкам делаешь такие огромные скидки? — скрывая смущение, спрашивает Маринетт и все же широко улыбается, когда Лука опускается на один из стульев у стойки и строит нарочито задумчивое лицо. — Дай-ка подумать… пятьдесят четыре, сто сорок один… хм-м… да, ты двести пятьдесят шестая, — говорит он, кивая в подтверждение своих слов, и Маринетт внезапно находит себя треплющей его волосы в попытке показать свое такое же нарочитое раздражение. Лука смеётся, уворачиваясь от ее рук, и Маринетт моментально отстраняется. — Ладно-ладно, ты первая. Я же не ловелас, несмеяна, и не миллионер. А тебе хочется делать приятное, поэтому мне несложно. — Значит, ты так за мной ухаживаешь? — приподнимает бровь Маринетт, глядя ему в глаза со странным волнением. Она очень хочет, чтобы он сказал «да», и ей при этом очень стыдно за это желание, потому что прошло всего несколько дней с тех пор, как рухнули ее многолетние мечты. — Кофта, кофе, пончик, опасности… Решил сразу брать, наскоком? — Ну, если можно, — улыбается Лука, и улыбка у него не неловкая, но и не хитрая, простая, обычная улыбка, искренняя, приятная, нежная, от нее у Маринетт внезапно тоже начинают подгибаться ноги. — Если можно попробовать, то я бы хотел, если нет — то все будет точно так же, просто без романтического подтекста. Ухаживать можно и за человеком, который просто нравится. Именно как человек. — Ну тогда попробуй, — едва чувствуя язык, отвечает Маринетт, и тут же смущенно опускает взгляд. За ней, страшно подумать, никто никогда не ухаживал, и ей правда немного горько от этой мысли, от того, что она так долго надеялась, а в итоге получила «извини, я люблю другую» и ни одного, даже самого маленького ухаживания. Хотя нет, Нуар, но… он ей как брат, намного больше, чем брат, они очень близки, и она не может даже воспринять его как мужчину, который мог бы за ней ухаживать. А Лука такой… Она точно никогда не встречала таких людей. Она не знает, лукавит ли он, чтобы произвести на нее впечатление, но точно очаровывается, и ей даже все равно, правда это или ложь. Какая разница, если ради нее? — Ты далеко живешь? — спрашивает он внезапно, поднимаясь на ноги, и Маринетт непонимающе на него смотрит. Он прогоняет ее? — Довольно-таки… — отвечает она несколько потерянно. — Уже довольно поздно, — извиняюще улыбается Лука, и Маринетт мгновенно краснеет от мысли, что его это вообще волнует. — Но я не могу сегодня тебя проводить — мне нужно закрыться, — поэтому вызову тебе такси. После сегодняшнего случая хочу быть уверенным, что с тобой ничего не случится по пути, а то ты как будто магнит для неприятностей, — он смеется, отворачиваясь, и вытягивает что-то со стороны своего рабочего места, свешиваясь со стойки. На салфетке он что-то торопливо пишет. — Мой номер. Напишешь мне? Маринетт забирает у него салфетку, будто во сне, теряя дар речи от его деликатности и напористости одновременно. Она смотрит на цифры с таким чувством, будто прилетела с другой планеты, а теперь пыталась понять, что это за язык, но в конце концов краснеет и кивает. — Тебе не обязательно вызывать мне такси, — говорит Маринетт и неуклюже поднимается на ноги, едва не роняя на пол барный стул, но быстро за него хватаясь и с нелепым хмыком возвращая на место. — Я и сама… могу… — Не стоит беспокоиться, Маринетт, — он чуть кланяется ей и отводит согнутую руку в сторону, приглашая уцепиться. Она запоздало, но хватается за него, и Лука, взяв с вешалки у входа свое пальто, выводит ее на улицу. Они оба замирают едва ли не на пороге, глядя на небо с изумлением — медленно, никуда не торопясь на землю, почти сразу тая, падают крупные хлопья снега. — Волшебство… — выдыхает Маринетт вместе с облачком пара, и невольно крепче прижимается к Луке, потому что воздух на улице без геройского костюма очень неприятно колет кожу и забирается под тонкую водолазку. — Так давно не шел настоящий снег. — Особенно так рано, — соглашается Лука и, выпустив Маринетт, накидывает ей на плечи свое пальто. Оно тяжелое, чуть грубоватое, она тонет в нем, но ей настолько хорошо от этого тепла и тяжести, что она едва дышит. И правда волшебство. Самое настоящее. — Не отказывайся, мне недалеко идти, я живу над кафе, так что… вернешь потом, будет повод встретиться. — Уже был, — с улыбкой отвечает Маринетт, выглядывая из-под высокого воротника. — Твоя кофта. Но спасибо большое, это очень… мило. — Я рад сделать для тебя что-то хорошее, что восстановит баланс справедливости, — улыбается Лука и смотрит на подъезжающую машину с искренней грустью. — Это за тобой, просто скажешь адрес водителю, я не стал называть. Я заплачу с карточки, так что… — Тайный миллионер, да? — улыбается Маринетт и чуть пожимает его руку, на мгновение вытащив ладонь из-под пальто. Лука сжимает ее пальцы, а затем приподнимает и целует запястье. — Я все отдам, я… — она пытается сказать что-то еще, но Лука смеется и чуть подталкивает ее к машине, не позволяя больше вставить ни слова. — Знаешь, — говорит Лука ей вдогонку, когда она уже подходит к машине. — В древние времена люди считали, что Маринетта — это имя ангела-хранителя, который всю жизнь будет оберегать человека. Я не думаю, что это совпадение. Так что я никогда не смогу тебе заплатить за то, что ты появилась в моей жизни, — Лука отступает к своему кафе, глядя на нее с доброй улыбкой, пока она пытается подобрать слова, лишившаяся дара речи. — Хорошего тебе вечера, несмеяна.

***