Два отказа и одно согласие

***

Сидеть в напряженности, прижимая к себе чужое пальто, — последнее, как, она думала, она будет проводить выходные. Тикки где-то над ухом беспечно твердит о том, что это шанс, буквально предоставленный ей удачей и судьбой, что этот парень явно надежный, милый, добрый и что ей стоит попытаться, но Маринетт не хочет просто пытаться. Ей хочется, чтобы все было хорошо сразу — нет, она не настолько разочарована отказом Адриана, что не готова бороться за свое счастье, просто ей хочется, чтобы хотя бы на этот раз все было легко. Ну или чуть полегче, чем до этого. Маринетт вздыхает, прижимая к себе ткань пальто и зарываясь в нее носом — она ведет себя, как помешанная, но не может остановиться: от его одежды пахнет почему-то свежим воздухом, морской солью, деревом, немного дымом от сигарет и терпкой полиролью для чистки струн. Она вздыхает поглубже, но скорее просто от усталости и неизбежности, чем желая еще раз вдохнуть аромат. Она чуть отстраняется. Тикки смотрит на нее, приподняв бровки. — Что? — находит в себе силы спросить Маринетт. — Ты не собираешься их вернуть? — интересуется квами, и Маринетт снова вздыхает, падая на кровать и со стоном опускаясь лицом в пальто и подушки. — Это же отличный повод встретиться, даже два. — Не знаю… мне хочется, но это как будто не честно по отношению к Адриану, — бормочет Маринетт и сама почти мгновенно понимает, как это глупо звучит. — Я же так долго его любила, и, стоило ему отказать, я сразу побежала к другому?.. — Во-первых, ты ему ничего не должна, — произносит Тикки таким наставительным тоном, что Маринетт поворачивает голову, не поднимаясь, чтобы посмотреть на ее лицо. — Вы даже не встречались, и он сам отказал тебе. Во-вторых, ты имеешь право быть счастливой. Даже если ничего не получится, вы ведь не бежите встречаться или сразу жениться — он просто за тобой ухаживает. Он сам сказал: если ты не захочешь, это не будет выходить за рамки. Мне кажется, — добавляет она задумчивее, — ему можно верить. — Ладно, — соглашается понуро Маринетт, прикрывая глаза и сильнее прижимаясь к кровати. — Ты права. В конечном итоге, мы ведь можем остаться просто друзьями, если я не буду готова?.. — Конечно! — убедительно восклицает Тикки, и тогда Маринетт, окончательно решившись, поднимается на ноги. У нее есть его номер. Наверное, ей стоит предупредить его или хотя бы переброситься парой слов, но писать первой почему-то страшно. Вдруг ей это все привиделось, вдруг она снова слишком сильно хочет, чтобы реальность соответствовала ее ожиданиям? Маринетт поджимает губы и смотрит на Тикки, воодушевленно прижимающую лапки к груди. Тикки она доверяет куда больше, чем себе, так что если она говорит, что ухаживания имеют место быть и ей стоит на них ответить, значит, так и есть. С тяжелым вздохом она надевает кофту, сверху пальто и, посовещавшись с Тикки, превращается в Ледибаг. Преимущество быть героиней — можно оказаться на другом конце Парижа за пять минут, не стоя в пробках и не трясясь в метро. Маринетт просто уверена, что не выдержала бы два часа постоянных размышлений и тревог и сошла бы с дистанции на середине пути, так и не добравшись до Луки. Она спрыгивает с крыши в темном переулке, снимает трансформацию и тут же теряет остатки своей смелости. Но Тикки смотрит на нее так, что Маринетт становится стыдно — хоть она и не понимает, за что, — и она, сняв с плеч пальто, идет в сторону кафе, из которого зазывно играет ненавязчивая музыка. Подойдя ближе, Маринетт поднимает голову и смотрит на безликие окна здания. Лука сказал, что живет над кафе, и почему-то теперь ей очень интересно узнать, какие окна принадлежат ему. Но, конечно, никаких опознавательных знаков на них нет, и Маринетт уже почти сдается и собирается зайти в здание, как вдруг… — Два окна на третьем этаже слева, — раздается за ее спиной мягкий спокойный голос, и Маринетт резко разворачивается, от неожиданности роняя пальто под ноги. Лука улыбается, виновато приподнимает мусорное ведро и добавляет: — Выносил мусор. Извини, не хотел тебя напугать. — Н-ничего, — она чуть растерянно машет ему рукой, и Лука улыбается, открывая перед ней дверь и пропуская вперед, в кафе. Маринетт подхватывает пальто, крепче прижимая его к себе, и послушно переступает порог. Днем и в выходные дни людей здесь больше — половина столиков занята, и мелькающие между ними девушки — которых Маринетт не узнает и не видит среди них Джулеки — то и дело ходят из кухни в зал. Лука отставляет ведро куда-то за дверь, то ли подсобку, то ли еще один выход с кухни, и исчезает за углом. Маринетт останавливается перед стойкой, рассматривая из неловкости стоящие на полках бутылки, баночки и кофейный аппарат, и с той стороны, куда ушел Лука, слышится шум воды. — Итак, несмеяна, ты за своей ежедневной бесплатной булочкой? — улыбается он, выходя даже слишком неожиданно — Маринетт дергается от звука его голоса, слишком поглощенная рассматриванием окружающего пространства — и вытирая полотенцем руки. — Выглядишь лучше, чем в нашу первую встречу. Кому-то всё-таки продала душу? — Нет, думаю, скорее обретаю ее, — произносит Маринетт, почему-то чувствуя себя будто бы раздетой под взглядом Луки. Он будто бы знает, что она чувствует, знает, о чем говорит ее душа, способен заглянуть в потаенные глубины ее сознания. Маринетт не может для себя решить, нравится ей это или скорее раздражает, но в любом случае она, не задумываясь, позволяет ему это делать. — Довольно сложный процесс, мы только начали знакомство. Она обнимает пальто крепче и неуверенно улыбается Луке, который возвращается на свое место за стойкой и начинает колдовать с кофемашиной, все еще глядя на нее, будто бы ожидая продолжения ее рассказа. Маринетт чувствует, что хочет ему довериться, что это будет очень просто — открыть ему свои мысли, свои ощущения, что он не осудит ее и поможет, если будет нужна помощь. Это так приятно и так неловко, что ей хочется спрятаться под стол и накрыться этим огромным пальто, лишь бы ничего не ощущать. — Уверен, то, что ты для себя откроешь, когда присвоишь себе свою душу обратно, будет прекрасно, — тихо говорит Лука и ставит перед ней тарелку с маленькой симпатичной булочкой с клубникой, именно такой, какая была нужна Маринетт в этот момент. — Я очень рад, что ты ее не продала. — Кого?.. — озадачено переспрашивает Маринетт, неловко забираясь на стул и сжимая пальто. Все ее мысли в этот миг занимает вопрос «куда же его деть», поэтому она несколько теряется, когда Лука тихо смеется. — Душу, — он чуть склоняется, упираясь локтями в стойку, и показывает на соседний стул. — Положи сюда, я потом заберу. Тебе, кстати, очень хорошо в моей кофте. Великовата, правда, да? — Немного, — смущенно соглашается она, перекладывая пальто, но, стоит только рукам освободиться, как она сжимает пальцами край кофты. — От пальто пахнет полиролью. Ты играешь? — Ого, несмеяна-детектив, — смеется Лука и приподнимает руки с таким видом, словно она поймала его с поличным. — Играю, в группе. На гитаре. Джулека вообще ничего не говорила обо мне, верно? — Маринетт растерянно отрицательно мотает головой. — За все года учёбы, какой ужас. Создала мне имидж загадки в твоих глазах. — Зато теперь у меня есть возможность узнать тебя и сделать выводы самостоятельно, не основываясь на чужих словах, — говорит Маринетт, начиная ковырять бок булочки ногтем, чтобы хоть чем-то себя занять. — Я имею в виду… — она щелкает пальцами в воздухе, пытаясь подобрать слова. — Я имею в виду, что чаще всего то, что мы придумываем о людях, пока не знакомы с ними, неверно и очень вредит настоящему общению. Так что я рада, что у меня нет никаких ожиданий. — Я восхищен, — улыбается Лука, снова опираясь локтями о стойку и с радостью и нежностью глядя ей в лицо, даже несмотря на то, что Маринетт неловко прячет глаза. — Правда, у меня такой возможности нет, хотя я и не думаю, что мои ожидания не оправдаются. Я часто слышал о тебе от Джулеки, а однажды даже видел, когда ты приходила к ней в гости. Ты мне сразу понравилась… — А сам не вышел поздороваться… — бормочет Маринетт, чуть сдвигая брови, и Лука чуть наклоняет голову, извиняюще улыбаясь. — Не хотел вам мешать, да и сил у меня толком не было, чтобы знакомиться, — увидев ее заинтересованный, непонимающий взгляд, он спешит пояснить: — Пока Джулека училась, в коллеже и в лицее, я работал и помогал маме, совмещая это с учебой в чуть менее… элитном заведении, — Лука улыбается, но, когда Маринетт пытается спросить, перебивает: — Я сам это выбрал. У матери не было финансов отправлять нас обоих в тот коллеж, а Джулека, она ведь… думаю, ты меня понимаешь, она моя сестра, так что я решил за двоих. — Мне очень жаль… — Маринетт чувствует себя неловко и неправильно, словно влезла в чужую жизнь, в чужой дом, переворошила там все вещи и сдвинула мебель, а затем ушла, не извинившись. Она опускает глаза, но боковым зрением видит, как Лука непосредственно отмахивается. — Ничего страшного, я не жалею об этом, — он улыбается, тепло и искренне, и от этой улыбки у Маринетт щемит сердце. — Зато теперь она может поступать туда, куда всегда мечтала. Это лучшая награда за труды. Думаю, ты понимаешь меня. — О таком брате, как ты, можно только мечтать, Джулеке очень повезло, — тихо говорит Маринетт, глядя ему прямо в глаза. Она может представить, как сложно ему было, ведь он тоже был еще ребенком. Это похоже на ту ответственность, которую Маринетт взяла на себя, чтобы защищать Париж, только Лука защищал Джулеку, даже не зная, насколько выигрышными будут его усилия. Он вкладывался ради сестры, не представляя, к чему это приведет, и просто… надеялся. Маринетт знает это чувство, очень хорошо знает. Она потратила большую часть своей сознательной жизни на то, чтобы защитить Париж и спасти его жителей, и до сих пор не знает, чем это закончится, хоть и очень старается, зная, что приближается финишная прямая. Но спасать Париж и трудиться во благо близкого человека — не то же самое. У Луки не было ни костюма, ни напарника, были только надежда и вера, что все не зря. — Мне тоже с ней очень повезло, — улыбается Лука с такой нежностью, что Маринетт безумно хочется его обнять в этот миг. — Джулека замечательная, и я надеюсь, у нее все будет хорошо. — А у тебя? — тихо спрашивает Маринетт, осторожно касаясь его руки и проводя пальцами по запястью. — Что насчет твоей мечты и ее осуществления? — Я не уверен, что знаю, чего хочу, — Лука тихонько смеется, на мгновение накрывая ее пальцы второй рукой, но почти сразу отстраняется, чтобы подать клиенту по просьбе несколько салфеток. Когда мужчина уходит обратно за столик, Лука снова приближается к Маринетт. — Ну, то есть, я больше похож на бродячего музыканта, цель которого просто играть и просто чувствовать. Что-то такое, наверное, и есть моя жизнь. Скучно и банально, миллионером мне все-таки не быть, поэтому вместо ресторанов буду тебя смешить, — он вдруг ей подмигивает, и Маринетт краснеет, прикладывая к горящей от смущения щеке ладонь. — Своеобразная компенсация. — Это лучше всяких ресторанов, — бормочет Маринетт себе под нос, опуская голову и рассеянно разглядывая узор на кофте. Она судорожно пытается придумать, что ответить, но в голове только какие-то форменные глупости, озвучивать которые она не хочет, даже если на землю начнет падать метеорит. Сумочка, в которой сидит Тикки, вдруг легонько приоткрывается и из нее показываются глаза и красная лапка, символизирующая безмолвную поддержку, как поднятый большой палец. — Музыка и смех — что может быть лучше? — Ты забыла про уважение твоего комфорта, границ и необходимости побыть несмеяной, — говорит в ответ Лука и собирается добавить что-то еще, но извиняется и отходит делать для посетителя кофе. Маринетт еле слышно вздыхает. Такой парень как Лука — просто подарок судьбы. Она и представить себе не могла, что кто-то вроде него станет за ней ухаживать. Это все кажется ей… нереальным, будто бы Лука в один миг изменится и станет тираном, будто бы он правда отправляет бабочек со своего чердака — с ее везением это не так уж и нереально. Маринетт смотрит на Тикки, делает большие глаза, пытаясь мысленно передать ей свои восторги и страхи, и поглубже кутается в кофту, вдыхая успокаивающий запах. — Ты снова загрустила, — доносится до Маринетт голос Луки как раз в тот миг, когда она, решив отвлечься, сосредоточенно начинает резать булочку на маленькие кусочки, чтобы незаметно все постепенно съесть. — Музыка твоей души сейчас очень минорная. Если это моя вина, то я готов ее искупить. — Что ты, — Маринетт вскидывает голову и несколько раз моргает, сбрасывая наваждение. — Я просто задумалась, откуда ты такой идеальный. Ну, то есть, я понимаю, откуда, я знаю, как рождаются дети и все такое, но?.. — Думаешь, я притворяюсь, — проницательно понимает Лука, на мгновение отрываясь от своего занятия, но тут же снова принимаясь протирать стойку. — Ладно, о моих недостатках, чтобы убедить тебя. Хм-м… Когда я играю, я могу ничего не замечать вокруг себя, я настолько не терплю несправедливость, что часто перегибаю палку, могу быть слишком навязчивым и лезть в душу, даже когда меня просят этого не делать. А еще я правда люблю посмеяться, и это тоже может… раздражать. — Это не очень похоже на недостатки, — неловко фыркает Маринетт, и Лука приподнимает брови. — Это скорее просто раскрывает твою личность. Не с плохой стороны. — Ладно, что же тогда сказать… — Лука замолкает на несколько минут, видимо, действительно пытаясь вспомнить хоть что-нибудь, что может отдалить его образ от идеального, и, когда Маринетт уже практически забывает, о чем они говорили, вдруг фыркает и взмахивает рукой: — Боже, не могу придумать. Видимо, я все-таки идеальный, — он снова нарочито манерно поправляет волосы, и Маринетт смеется, разглядывая его забавное выражение лица. — Вообще, я довольно часто могу сначала делать, а потом думать. Броситься в драку и только после выяснить, в чем дело. Сойдет за минус? — На троечку, — подыгрывая, недовольно-снисходительно отвечает Маринетт, и смеяться начинают уже они вдвоем. — Как сложно-то это, оказывается, угодить тебе своими недостатками, — он приподнимает ее тарелку с покромсанной булочкой и протирает стойку под ней, почти сразу ловко закидывая тряпку на раковину. — Ну раз на троечку справился, могу расслабиться. Кстати, вот тебе еще минус, который не позволит мне покупать тебе роскошные вещи от кутюрье — меня вполне устраивает жить на троечку. — Ничего, Лука, я буду создавать вещи от кутюрье и кормить нас обоих, — патетично говорит Маринетт, будто бы они уже собираются пожениться, и поправляет волосы, притворяясь, будто преисполнена чувством собственной важности. — Буду покупать тебе новые гитары взамен на баллады и вовремя накинутое мне на плечи пальто. И все твои недостатки сразу станут достоинствами. — Я буду твоей содержанкой, — с наигранным смущением произносит Лука, закидывает на шею с крючка шарфик, перекидывает его на плечо и хлопает ресницами, изображая кокетство. Маринетт давится кофе, сдерживая смех, и накрывает губы ладонью. — Погоди входить в роль, у меня пока что в кошельке всего пятнадцать евро, как раз только тебе на сигареты хватит, — Маринетт вытирает уголки глаз, все еще пытаясь не рассмеяться, и смотрит на Луку, который, позируя перед ней, поправляет прическу. Он ей так нравится, что ее ребра будто распирает от этого чувства. Оно не робкое, в нем нет неуверенности или вопроса, и оно кажется ей таким прекрасным, что она готова прижать его к себе и никогда не отпускать. Лука подмигивает ей и снова наваливается на стойку, будто хочет поделиться с ней какой-то тайной. От этого движения до Маринетт снова доносится его запах, такой приятный, что сердце ее начинает биться чаще. — Ну это я сразу тебе показываю, что тебя ждет, — улыбается Лука и касается своих губ пальцами на мгновение. — Кстати, вредных привычек в моих недостатках нет. Это Джулека постоянно берет мое пальто, когда идет в курилку. — О, — удивленно выдает Маринетт, смотря на него во все глаза и, очевидно, представляя из себя весьма забавное зрелище, потому что Лука в очередной раз улыбается — как можно так много улыбаться? У него не болят скулы? — Ага-ага, видишь, я классный, забирай меня, по скидке иду, — Лука снова ей подмигивает и выпрямляется, забирая почти пустую кружку Маринетт. Прежде, чем она успевает остановить его, он уже подходит к кофемашине и начинает варить для нее новый кофе. Маринетт на мгновение залипает. Она просто смотрит на него с непередаваемым восхищением, за каждым его движением, за пальцами, плавными и быстрыми, пальцами музыканта. Она любуется им, как любуются произведением искусства, но не как мечтой — в ней нет ни одного похожего чувства, которое она испытывала к Адриану, и это отзывается в ней облегчением. Значит, все правильно. — Вовсе не обязательно так тратиться на меня, — смущенно говорит Маринетт, когда Лука ставит перед ней кружку. — Или подразумевается, что я должна буду заплатить? — Несмеяна, — с непередаваемой интонацией произносит Лука, и Маринетт внезапно становится стыдно. — Я не приму от тебя никаких денег. Если попробуешь оставить их под чашкой и сбежать, я обижусь. — Прости, — она неловко смеется, отворачиваясь и заправляя волосы за ухо, и почти панически думает о том, что до определенного момента действительно думала так поступить. — Не переживай вообще об этом, — Лука чуть закатывает глаза, прислоняясь к стойке спиной, и коротко осматривает Маринетт с таким видом, словно она была произведением искусства, которое нельзя было разглядывать. — Я с хозяином на короткой ноге. — Ага, он сам почти хозяин, — фыркает появившаяся со стороны кухни Джулека и треплет брата по голове как бы между делом, проходя мимо. — У них там такие отношения, что вообще непонятно, кто кому платит. То Лука говорит, что работает за еду, то покупает матери новый мотор, — это звучит как ворчание и недовольство, несмотря на почти безэмоциональный тон, и Маринетт переводит взгляд с Джулеки на Луку, но тот только подмигивает, ничего не объясняя. — Лучше бы новую гитару себе купил. — Хорошо, что она тебя не слышит, — отвечает Лука, провожая сестру глазами до кухни, и Джулека останавливается, смотря на него. — Она бы точно расстроилась от твоих слов. — Ты что, скаламбурил? — внезапно фыркает Маринетт, и Лука приподнимает руки, сдаваясь. — Двоих Котов Нуаров Парижу не выдержать. — Само вырвалось, — смеется он, и Джулека выскальзывает обратно на кухню, откуда доносятся еще несколько незнакомых голосов. — Не слушай Джулеку. Она меня любит, просто иногда обижается, что я постоянно выбираю ее, а не себя. — Она хочет для тебя лучшего, как и ты для нее, — мягко говорит Маринетт, приходя в какой-то странный восторг от того, сколько нежности во взаимоотношениях Луки и Джулеки. — Это так здорово, что вы есть друг у друга. Лука смотрит на нее с непередаваемым выражением, понять которое Маринетт не может, но чувствует, что оно очень хорошее, очень чистое и трогательное. Он будто хочет обнять ее, но не смеет, и просто гладит глазами, восхищенный ее искренностью. — Ты права, это главное мое богатство, — Лука наблюдает, как Маринетт по инерции гладит рукав кофты, и она тут же, заметив это, смущается и бросает на него частично неловкий, а частично лукавый взгляд. — Ты, кажется, с героями на короткой ноге. Ты знакома с Нуаром? Он всегда казался мне очень интересным, но мне никогда не удавалось с ним поговорить. — Ближе, чем хотелось бы, — признает Маринетт, вздыхая, и Лука смотрит на нее с интересом. — Ты его фанат? Может, устроить вам встречу? — она вдруг находит себя ему подмигивающей и смеющейся. — Что, правда, ты можешь? — его глаза загораются, и он прижимает руки к груди, всем своим видом выражая энтузиазм. Маринетт приподнимает брови, и он смущенно улыбается. — Но я никогда не встречался с героями, даже не представляю, как себя с ними вести, что делать, я ведь… Маринетт смеется, обрывая его панический монолог и протягивает руку, осторожно касаясь плеча. Он замирает, теплый и открытый, и она в который раз за вечер чувствует радость от того, что в тот день он не оставил ее переживать те чувства в одиночестве. — Какая реакция, — улыбается Маринетт, опуская руку ниже и неловко ее убирая. — Нуару точно понравится, если ты будешь вести себя с ним так. Обовьется вокруг и не отпустит, пока не выдавит все твое восхищение. — Ты слишком много для меня делаешь, а я ведь всего лишь сварил тебе кофе, — произносит Лука, и, если бы не его игривая улыбка, Маринетт бы подумала, что ему в самом деле неловко. Но ведь она Ледибаг, ей не составит никакого труда встретиться с ним и поговорить пару минут между делами. — Разве человеческие отношения измеряются тем, кто сколько и для кого сделал? — Маринетт немного устало опирается о стойку и смотрит в зал, на людей, на мигающие огни на окнах, создающие атмосферу тайны и тепла. Ей хочется остаться в этом моменте, запечатлеть его, собрать по крошечному кусочку и облепить свою душу. Она ни мгновения не жалеет, что выбралась из кровати и пошла к Луке навстречу неизвестному. Сейчас ей как никогда нужны люди, которым не все равно. — Но если тебя это так волнует, то взамен сегодня после работы ты можешь отвести меня погулять вдоль Сены. Она говорит это и тут же захлопывает рот, только что не закрывает его рукой от стыда, потому что даже не подумала, как все это звучит. А звучит так, будто она берет его за грудки, встряхивает и кричит прямо в лицо: «Я тебе нравлюсь, да или да, веди на свидание живо». — А я все думал, насколько уместно будет предложить, — улыбается Лука, и Маринетт смущенно опускает глаза в стойку. — Не переживай, несмеяна, главное, чтобы тебе было комфортно. И на этот раз ты тоже, видимо, пойдешь в моем пальто, — Лука показывает сначала на ее кофту, затем на накрапывающий на улице за витринами дождь. Маринетт вспыхивает, ведь подумать о том, чтобы одеться потеплее, если вечером будет холодно, снова не подумала. — Извини, я, честно, не нарочно, — бормочет она, смущенно вспыхивая и закусывая губу. — Пра-авда? — поддевает ее Лука, забавно щурясь, так явно и довольно, что у Маринетт даже мысли не возникает обидеться. — А мне показалось, это все потому, что тебе нравится, как я пахну. Полироль унюхала, сигареты, что же еще? — Так, знаешь что… — вспыхивает Маринетт и взмахивает руками, показывая наигранное возмущение. — Вот знаешь, ты, ты просто, вообще вот! Лука заливисто смеется, довольный ее реакцией, чуть кланяется, прикладывая руку к груди и покаянно смотрит, поднимая на нее глаза. Он не извиняется, ничего не говорит, просто смотрит, и Маринетт понимает, что этого вполне достаточно, чтобы ее сердце растаяло, даже если бы она действительно была на него в обиде. Но это не было так, потому что ей в самом деле понравился его запах. — Я сейчас поставлю кого-нибудь на свое место и смогу уйти пораньше, — говорит Лука, снимая фирменный фартук, и, показав ей знак подождать, убегает на кухню. Маринетт опускает голову и сама открывает сумочку, чтобы переглянуться с Тикки. — Вы такие милые, — шепчет ей умилившаяся квами, складывая лапки у щек. — Ты молодец, Маринетт, я так тобой горжусь! — Спасибо, Тикки, — расплывается в улыбке Маринетт и, украдкой оглядевшись, отдает ей остатки булочки, в два раза больше самой Тикки. — Думаешь, все идет хорошо? — Замечательно, ты… ой, — она не успевает говорить, прячась и захлопывая застежку, и Маринетт вздрагивает, потому что как раз в этот момент Лука касается ее плеча. — Все хорошо? — он говорит с таким неподдельным беспокойством, что Маринетт с облегчением понимает — квами он не видел. — Если нужно, мы вполне можем отложить нашу прогулку или… — Лучше не бывает, — уверяет его Маринетт, соскакивая со стула и, после незначительного колебания, все же накидывает пальто на плечи. — Пойдем? — Мне нравится твой настрой, несмеяна, — хвалит ее Лука, смеясь, и, чуть подтолкнув со спины, ведет в сторону выхода, а у дверей он снимает с крючка куртку и надевает. Не успевает Маринетт даже уточнить, сколько у него верхней одежды припрятано по углам кафе, как он надевает ей почти по самые глаза шапку и выпихивает на улицу. — Ветер ледяной, заболеешь. — А ты? — немного сконфуженно спрашивает Маринетт, поправляя ее, и Лука отмахивается, закрывая за ними дверь. Не успевает он даже повернуться к дороге, как к их ногам бросается мокрый рыжий комок — довольно большой и чересчур счастливый для собаки, застрявшей под дождем, и Маринетт удивленно смотрит на то, как выражение лица Луки впервые за все время их знакомство приобретает недовольство. — Роджер! — повышает он голос, упираясь руками в бока, и Маринетт вскидывает брови, наблюдая за тем, как пес, видимо, поняв, что что-то натворил, быстро садится на пятую точку прямо в лужу. — Ты опять сбежал по пожарной лестнице? Сколько раз говорил: нельзя, — на этих словах Лука тыкает пса в нос, и тот опускает голову, пряча морду между лап. — Посмотри на себя, ты же весь мокрый! — Ну не ругай его, посмотри, какой он хорошенький, — умиляется Маринетт, опускаясь на корточки, и Роджер тут же обращает на нее внимания, обретая союзника в ее лице. Он обнюхивает сначала ее руку, находит свое исследование удовлетворительным и обращает внимание на ее сумочку, даже с большим интересом тыкаясь в нее мокрым носом. — Скучал по тебе, прибежал встречать! — Отстань от дамы, Роджер, это некультурно, — почти смущенно говорит Лука, удерживая пса, когда тот упрямо пытается достать до сумочки. — Прости, Маринетт, он не часто общается с новыми людьми, ему просто очень интересно, — Лука снова смотрит на пса. — И что мне с тобой теперь делать? — Возьмем с собой? — спрашивает Маринетт и, когда Лука удивленно на нее смотрит, складывает вместе ладони и состраивает умиленное выражение лица. — Ну пожа-а-алуйста. — Маринетт… — не очень охотно тянет Лука, но она его перебивает: — Пожа-а-а-алуйста, — и хлопает ресницами. Лука вдруг громко смеется и, потрепав Роджера по холке, хлопает себя по бедру, говоря ему «рядом». Пес моментально подскакивает к его ноге, и они с Маринетт выходят на тротуар, переходят дорогу, и наконец идут возле Сены, предусмотрительно не подходя близко к бортикам. Роджер то и дело мелькает у Маринетт под ногами, подходит то справа, то слева, но почти сразу возвращается к Луке, идя рядом с ним с таким довольным видом, будто выиграл мир. — Я не знала, что у тебя есть собака. — Не так давно взял из приюта, — Лука смотрит на рыжую спинку и улыбается, явно уже простив своего друга за своеволие. — Но у меня ощущение, что мы всегда были вместе, словно он мой, а я его. Странно, правда? — Нет, нисколько, — Маринетт качает головой, подумав о Тикки. Квами не домашнее животное, она намного ближе к человеку, но все же когда Тикки появилась, ее вскоре настигло похожее ощущение. Она не представляет свою жизнь без нее и не помнит, чтобы было иначе. — Наверное, так и есть? Может быть, Вселенная создала вас друг для друга и просто ждала возможности вас свести. Лука немного странно на нее смотрит и улыбается. — Такое же ощущение и с тобой, — он впервые на ее памяти смущается и проводит рукой по влажным от моросящего дождя волосам. — Хотя по сути мы знакомы всего три дня. — Это довольно мило, — улыбается Маринетт, сцепляя пальцы рук и не чувствуя в себе сил, чтобы заставить себя быть менее довольной. — Я тоже ощущаю что-то подобное, — Лука смотрит на нее, и она моментально вспыхивает, взмахивая руками: — То есть, не хочу, чтобы ты подумал, что я постоянно влюбляюсь и всем так говорю, просто… Просто после той вечеринки, когда мне отказали, мне как будто стало проще, знаешь, и я, и мне… — она смеется, обрывая саму себя, потому что перестаёт понимать и половину своих мыслей от того, как быстро их произносит, и Лука внезапно берет ее за руку, поддерживающе сжимая ее ладонь. Маринетт поднимает голову, встречаясь с ним глазами. — Тебе не нужно оправдывать свои чувства, — его легкая улыбка становится освобождением страхам и неловкости. Маринетт улыбается ему в ответ, пусть и смущенно. Лука почти сразу выпускает ее руку, видимо, не желая показаться напористым, но Маринетт перехватывает ее обратно, и, чтобы не передумать, отворачивается в сторону реки. Если она не будет видеть выражения его лица, ей не будет стыдно, но стыд так и не приходит, только тепло и благодарность, когда Лука переплетает их пальцы и опускает ее замерзшую руку в карман своей куртки. От этого движения у нее что-то дрожит в груди от восторга и ожидания, и она почти не чувствует ног, шагая по лужам, будто порхая. Она еще не знает до конца, что чувствует, но это что-то очень волнующее, глубокое, яркое, что, оказывается, никогда с ней не случалось, потому что никто не касался ее так, никто не думал о ней, не смотрел в ответ с тем же желанием узнать ее ближе. Она настоящая никому на самом деле не была интересна, а если и была, то сама Маринетт отталкивала других людей, ведь они не были Адрианом. Маринетт смотрит на серую воду, покрытую мелкими крапинками дождя, и с неприятным ощущением осознает, что если бы не призналась Адриану, не получила бы «нет» от него, и сейчас бы сбежала куда-нибудь и забилась в угол вместо того, чтобы позволить себе чувствовать. Она крепче сжимает его пальцы и поворачивает голову, собираясь подкинуть какую-нибудь новую тему для диалога, но не успевает даже рта открыть, как спотыкается о подлезшего под ноги пса и летит вперед. Лука вовремя перехватывает ее за талию, ставит ровно и улыбается, спокойно и уверенно, и от этого ей совсем не хочется прятаться, сгорая от стыда за свою неуклюжесть. — Прости, Роджер, он… я еще не до конца его обучил, хотя у нас большой прогресс, — Лука опускает взгляд, и пес, будто бы почувствовав его недовольство, прижимает уши к голове. — Он хороший мальчик, — признает Маринетт, с бессловесного разрешения Луки потрепав Роджера по волосам. — А я? — почти невинно спрашивает Лука, тоже к ним наклонившись, и Маринетт, рассмеявшись, касается его волос рукой и портит ему прическу. Выражение его лица становится нечитаемым в это мгновение. — Ты тоже хороший мальчик, — улыбается Маринетт. — Слышал, приятель? — обращается Лука к псу, и тот довольно виляет хвостом, ластясь к его ногам. — Мы с тобой хорошие ребята. А хорошие ребята не сбегают из окна по пожарной лестнице, — Лука приподнимает брови, и Роджер, делая вид, что не понимает, тычется носом в его ладонь. — Ладно, бесстыдник, как будто на тебя можно обижаться. — Почему бы и не сбежать ради благой цели? — улыбается Маринетт, выпрямляясь и поплотнее запахивая пальто. Ей так хорошо, что скулы болят улыбаться. Ей никогда не пришло бы в голову, что, стоя под дождем, в промокших ботинках, в одежде не по плечу, в нелепо болтающемся слишком большом пальто, растрепанная, она будет чувствовать себя красивой под чьим-то взглядом. А Лука смотрит на нее так, будто она самое прекрасное существо на земле и лучше он уже никогда ничего не увидит. — Благой цели? — Лука выпрямляется и снова без колебаний протягивает ей руку, подводя ее к перилам ограды, когда она вкладывает в его ладонь свои пальцы. — Ну, ты ведь тоже своего рода сбежал с работы ради прогулки, — Маринетт смотрит на него искоса и улыбается. — Вы похожи. — Ради такой прекрасной девушки грех не сбежать, — произносит Лука, и Маринетт застенчиво опускает глаза под ноги, смотря на то, как носок ее ботинка опускается в лужу. — К тому же, я обещал проводить тебя до дома. Надо убедиться, что ты дойдешь и что с тобой все будет в порядке. — Спасибо большое, — искренне благодарит она. — Ты выглядишь… надежным, — Маринетт чуть смущенно улыбается, и Лука вдруг поглаживает ее ладонь, которую сжимает в руке, большим пальцем, будто убеждая, что все в порядке и ей нечего стесняться. — Рад, если это так. А то многие считают, что я выгляжу, как маньяк, — он смеется так непосредственно и легко, что эта легкость передается и Маринетт. — Ну знаешь, крашеные волосы и глаза, черный маникюр, — Лука шевелит пальцами свободной руки, демонстрируя черный лак. — Пирсинга не хватает. Татуировки есть, — уточняет он, видя, что она хочет спросить. — Вылитый маньяк! Или зек, на крайний случай. Что тебе больше нравится? — Музыкант, — Маринетт слабо улыбается, не останавливаясь и смотря на него в упор. — Ты очень красивый. — Черт, я должен был первым это сказать, — Лука вдруг тихо смеется и замирает, вынуждая сделать то же самое и ее, а потом берет обе ее руки в свои и, смотря в глаза, добавляет еще тише, чем смеялся: — Ты невероятная девушка, Маринетт. И я говорю не только про внешность, твоя душа — невероятная, и она мне очень нравится. Я рад, что мы с тобой тогда встретились, пусть и не при радостных обстоятельствах. И я говорю это не потому, что ты мне нравишься как девушка — хотя ты мне очень нравишься, — Маринетт вспыхивает на этих словах еще более ярко, чем вообще была свободна. — Я говорю это, потому что ты мне нравишься как человек. — И я рада, что мы встретились, — отвечает Маринетт еле слышно, от волнения едва сдерживая дрожь. Она даже не знает, что волнует ее сильнее — его слова, или дыхание, или, может, это взгляд, полный восхищения, или запах — все вместе, одновременно, создавая просто невероятный коктейль, от которого у нее подкашиваются ноги. — И вовсе не потому, что ищу замену своим чувствам или что я использую тебя, чтобы забыться, я просто… никогда не встречала таких людей, как ты. Она опускает голову вновь, окончательно тушуясь, и чуть ежится от ощущения, охватывающего ее, когда она думает о том, с какой стремительностью все происходит — и ей, при этом, не хочется остановиться. — Ох, тогда я просто незаменим, — шутя, произносит Лука, выпускает одну ее руку, а вторую приподнимает, крутя Маринетт вокруг своей оси. Маринетт смеется, неуклюже шлепая по луже, забрызгивает каплями Луке штанину, но это почему-то совсем не волнует их обоих — он ловит ее в объятия, когда она теряет равновесие, и выпускает почти сразу, помогая выровняться. Маринетт поднимает на него взгляд, полный восторга, и он смотрит на нее точно таким же. — Повезло же тебе со мной, несмеяна! Я такой один, — он приподнимает брови, и Маринетт снова смеется, шутливо пихая его в плечо. — Да, еще один и вселенная бы разрушилась от того, что баланс сил сильно бы нарушился в сторону добра, — шутит Маринетт и едва не отлетает в сторону, когда снова пытается толкнуть его, чтобы хоть немного сдвинуть с места, но Лука со смехом удерживает ее на ногах, вовлекая ее почти в танец. — Значит, где-то существует достаточно плохой Лука, чтобы создавать противовес? — он ловко поворачивает, спасая Маринетт от проехавшей мимо по луже машины, и останавливается, удерживая ее за талию. — Моя злая тень? — Да, анти-Лука, — улыбается Маринетт, неловко сжимая пальцами его предплечья, чтобы не упасть. — И рядом с ним анти-Маринетт, потому что даже у наших зеркальных двойников все должно быть хорошо, так велит Вселенная. — О, они тоже сейчас вместе? — интересуется с улыбкой Лука, и Маринетт с самым серьёзным видом ему кивает. — Наверняка им так же хорошо, как и мне сейчас, — он наклоняется, касается носом ее носа, и сразу отстраняется обратно, смеясь с того, какое выражение лица становится у Маринетт. — Извини, — добавляет он с такой широкой улыбкой, что совсем не походит на того, кому в самом деле жаль. — Нам нужен список того, что мне нельзя делать, пока я не стану твоим парнем, а то ты так явно смущаешься, что мне неловко. Кроме очевидных вещей, конечно. — Не делай того, что тебе кажется странным, а со всем остальным я смогу тебя поправить, — Маринетт намеренно пропускает мимо ушей слишком смущающее «пока я не стану твоим парнем», потому что эта фраза по какой-то странной причине приводит ее в почти паническое состояние. — В глубине души ты и сам знаешь, чего делать не стоит, но это, — она касается его носа указательным пальцем, — вполне безобидно. Она осторожно отстраняет его, опуская ладонь на его грудь, и Лука тут же отступает, не пытаясь вернуть все, как было. За это Маринетт ему очень благодарна. — Просто у меня никогда такого не было и все так быстро идет, что я просто не успеваю привыкнуть, — она виновато смотрит на него из-под ресниц. — Прости… — У меня тоже, — говорит он вдруг, и Маринетт удивленно возвращает к нему взгляд. Лука улыбается. — У меня тоже никогда такого не было. Тебе не нужно переживать, я ничего не сделаю против твоей воли, просто говори со мной. — Я и не переживаю, — отвечает Маринетт совершенно искренне, почему-то абсолютно уверившись в тот момент, когда он сделал шаг назад, что ей не за что беспокоиться, пока она рядом с ним. Она смотрит ему в глаза и улыбается. — И ты говори, хорошо? Все, что будет казаться тебе неправильным или смущающим. То, что ты парень, не значит, что ты должен терпеть неудобства ради меня. А то, судя по тому, что я уже знаю, ты на все готов ради близких. — Ты права, — соглашается он с улыбкой и внезапно прикасается рукой к подбородку, изображая задумчивость. — Тогда ты должна знать, что я никогда не съем ни одного омара, даже ради тебя. Маринетт от неожиданности смеется, и Роджер, беззаветно, как могут только собаки, радуясь их смеху, прыгает вокруг, марая лапами их одежду. — Ого, какая категоричная нелюбовь к омарам! — восклицает Маринетт, потрепав подскочившего Роджера по голове. — Что за мелодрама у тебя с ними случилась? — У меня был брат омар, мне его подарили на день рождения и сказали, что он теперь мой, его звали Мистер Пушистик, и он жил в аквариуме у меня в комнате, мы с ним вместе делали уроки и писали песни, а потом мама его сварила, — со всей возможной серьезностью произносит Лука, и Маринетт снова беззвучно смеется, но, не услышав ответного смеха, поворачивается и натыкается на безэмоциональное выражение лица Луки. — Боже, — бормочет Маринетт, прижимая пальцы к губам. — Ты серьезно? — Нет, конечно, — наконец не выдерживает тот, тоже засмеявшись, и Маринетт, аж задохнувшись от возмущения, довольно болезненно пихает его в плечо, но тот не реагирует, сгибаясь пополам и продолжая громко смеяться. — Как тебе не стыдно? — громко спрашивает Маринетт, снова ударяя его по руке, и Лука, едва в силах сдвинуться с места от веселья, делает в сторону только шаг. — Я чувствовала себя самым ужасным человеком в мире целое мгновение! — П-прости, — едва дыша, выдавливает Лука, и Маринетт дует губы, громко выдыхая. — Прости, но у тебя было такое лицо! — Конечно, я же решила, что твоя мама сварила твоего друга! — восклицает Маринетт, снова его чуть подталкивая, и на них очень удивленно косится парочка девушек, проходящих мимо. И чего пялятся, может, они тут индийский сериал снимают, а Роджер за оператора? Маринетт от негодования даже подпрыгивает на месте и посылает им возмущенный взгляд, от которого прохожие тут же ускоряют шаг и скрываются за поворотом. — Я негодяй, — признает Лука, наконец выпрямляясь, но не переставая периодически срываться на смех, и прикладывает к груди ладонь. — Прошу простить, ваше высочество, никаких омаров больше варить не собираются. — После такого я возьму с собой на следующую прогулку вареного омара и буду тыкать в тебя каждые пять минут, — ворчит Маринетт, но больше для вида, чем действительно злясь на него за эту выходку. Потому что, на самом деле, это было очень смешно и остроумно, и это было то, о чем говорил Лука, когда имел в виду свое чувство юмора, что очаровывает ее даже больше, чем выверенная галантность. — У нас будет следующая прогулка? — довольно улыбается Лука, глядя на нее блестящими от смеха глазами, и она с удовольствием возвращает ему улыбку. — Почему нет? — вопросом на вопрос отвечает Маринетт. — Ты ведь мне тоже нравишься, так что мы можем встретиться еще раз. Или два. — Или два, — соглашается Лука, хихикнув, пока Маринетт подхватывает Роджера под передние лапы, склоняясь к нему. — Кто тут такой прыгучий пес, кто это нас марает, ах это вот эта рыжая мордочка, — Маринетт склоняется и звонко целует ошалевшего от радости Роджера в нос, и тот снова начинает скакать по лужам. — Я влюблена в твоего пса. — Для этого он мне и нужен, конечно — привлекать твое внимание. — Какой хитрый многоходовый план, — улыбается Маринетт, выпрямляясь и с некоторой долей вины рассматривая грязное пальто Луки, но тому, кажется, совершенно все равно, что она делает с его вещами. — Признавайся, готовил его последние несколько месяцев с тех пор, как забрал Роджера? О нет, даже раньше?! Лука закрывает лицо руками, будто бы хочет спрятаться, но быстро выглядывает из-за пальцев, с улыбкой подмигивая Маринетт. — Конечно, несмеяна, и все идет как по маслу, — он показывает взглядом на пса и протягивает Маринетт руку, предлагая продолжить прогулку, пока они окончательно не вымокли, стоя в луже. — Следующий пункт моего плана как раз и был в том, что мы идем с тобой гулять в солнечную погоду, катаемся на велотакси вокруг Эйфелевой башни, а потом… потом… — Так далеко твой план не заходил, да? — Я не думал, что ты вернешься, — Лука улыбается кончиками губ, очень искренне, и бережно сжимает ее пальцы, устремляясь вперед. — Я столько глупостей наговорил, что потом ночь не спал. Чего только стоила эта фраза про ангела-хранителя… — Это было ми-ило, — тянет Маринетт, улыбаясь и коротко прижимаясь к его плечу, и Лука тихо смеется, показывая, что верит ей. — И я постоянно делаю глупости! Так что мы идеально подходим друг другу. — Пока ни одной не зафиксировал, — говорит Лука, довольный ее поддержкой, почти сияющий будто бы изнутри. — Ты удивительная, Маринетт. И смотрит на нее так, что у Маринетт ноги подкашиваются. Она почти не верит, что это с ней происходит, что это реальность и она не обернется новым кошмаром. Они останавливаются под светофором, прижимаясь друг к другу, и встают в неровный круг красного света, пока цифры медленно отсчитывают запрещающее движение время. Для нее это цвет смелости. Маринетт смотрит на свою сумочку, упорно закрытую, на Роджера, вертящегося под ногами в ожидании, и поднимает голову. Лука улыбается и смотрит прямо перед собой, такой простой и открытый, что ей кажется, будто она знает его всю жизнь. Маринетт делает вдох и решается: приподнимается на цыпочки, быстро касается губами его щеки и тут же встает прямо, будто ничего такого не делала. Загорается зеленый, Маринетт торопливо делает шаг вперед, но замирает, потому что Лука не сходит с места. Она оборачивается и встречается с его растерянным, пылающим смущением взглядом — смутить Луку почти невозможно, она поняла это за несколько дней общения, и сейчас он выглядит так, будто либо провалится под землю, либо взлетит над ней. — Ты такой милый, — пытаясь скрыть лёгкую панику, смеется Маринетт, и Лука, опомнившись касается пальцами сначала щеки, а потом шеи, чуть отворачиваясь. Только он делает шаг, чтобы перейти дорогу, как снова загорается красный, и он снова останавливается, довольно напряженно смотря себе под ноги. — Чувствую себя… — начинает он, когда Маринетт едва находит способность дышать от страха и неуверенности, — приятно. Извини, если ты не хотела об этом говорить, просто это в самом деле довольно приятно, — Лука тихонько смеется, почти сразу себя обрывая, и Маринетт замечает, как у него чуть краснеют скулы. — Боже, веду себя, как влюбленный придурок, прости, пожалуйста… Влюбленный. Маринетт замирает, прижимая руки к груди и глядя на него, такого уязвимого и смущенного этим невинным поцелуем. Она почему-то представляет, как он отреагирует на настоящий поцелуй, и это заставляет ее сердце трепетать. — Все… Все в порядке, это же я, то есть, наверное, мне не стоило, я просто… — Маринетт путается в лишенном всякого смысла наборе фраз и тоже начинает краснеть. Ей жарко, несмотря на погоду, и очень хочется куда-нибудь сбежать и спрятаться, но, одновременно, ей так приятно от его реакции, что она сделала бы так еще и еще, если могла бы отматывать назад время. Лука смотрит на нее с еще большим замешательством, судя по взгляду, виня себя в том, что отреагировал не должным образом, и Маринетт быстро мотает головой, собираясь с мыслями. — Я рада, что ты не против, потому что я, кажется, перегнула палку, — скромно улыбается Маринетт, вновь поднимая на Луку взгляд. — Просто ты такой чудесный, и я подумала, что могу позволить себе… в этом ведь нет ничего такого, я имею в виду, так ведь? — Нет, это потрясающе, — Лука смущенно улыбается и, наклонившись, перехватывает ее руку и целует тыльную сторону ладони, почти мгновенно опуская ее обратно, но не выпуская из пальцев. — Я буду очень «за», если ты будешь время от времени это делать. — Тогда тебе не скрыться от любвеобильной Маринетт, — с облегчением выдыхает она и тянет Луку через дорогу, почти припускаясь вперед. Он смеется и перехватывает инициативу, ловя ее за талию, когда Маринетт, не увидев, что тротуар начинается с бордюра, спотыкается и едва не летит вперед. — И от неуклюжей Маринетт… Прости, пожалуйста, я испачкала тебе брюки, — бормочет Маринетт, выпрямляясь, и смотрит на длинную полосу грязи на ноге Луки до самого колена. — У меня есть дома такая волшебная штука, — начинает Лука, заинтриговав ей до неимоверности одними только этими словами, — называется «стиральная машина». Если положить в нее волшебного порошка и подключить к волшебному питанию, она делает грязные вещи чистыми. Так что мне не страшны эти пятна, несмеяна, — он гладит ее по плечу, когда она ведет его дальше. — Не переживай об этом, это же всего лишь лужа. Куда важнее время, которое мы с тобой проводим. Маринетт смотрит на него огромными глазами, сияющими от восхищения, от удовольствия общаться с ним, от легкости, которую он рождал, сам того не понимая, даже не стараясь. Она чувствует себя способной взлететь без всякого костюма. — Ого, да ты маг, — восторженно выдыхает Маринетт, цепляясь за его руку, потому что снова едва не спотыкается о собственные ноги. — Выполняешь волшебные обряды прямо на дому с помощью сложных магических предметов. А говорил, что не встречал супергероев. — Встречал, — исправляется он, улыбаясь. — Несколько дней назад. Тебя. — Чт-т… О ч-чем ты? — Маринетт резко останавливается и смотрит на него широко распахнутыми глазами. Он знает? Поэтому так себя ведет? Ему нравится не она, а Ледибаг, это всего лишь восхищение? Она едва не скатывается в панику, но Лука мягко ей улыбается и не обращает никакого внимания на ее внезапный страх. — Ты победила воровку, не вставая со стула, — Лука касается ее плеча. — И начала исцелять свою душу, а это огромное дело. — А, — выдает она многозначительно. — Конечно. Да. — Все в порядке?.. — неуверенно спрашивает Лука, медленно опуская руку, но Маринетт поспешно кивает и перехватывает ее, возобновляя пусть, потому что говорить об этом с ним лицом к лицу точно не хочет. У нее даже нет оправдания, чтобы объяснить ему свою реакцию. Ни единого. — Ну вот, я тебя обидел, — расстроенно говорит Лука, когда Маринетт ничего не отвечает, погрузившись в свои панические мысли. — Прости, Маринетт, я подумал, это будет забавно или мило, я вовсе не хотел тебя обижать. Если тебе не нравятся такие сравнения, то я никогда не стану больше тебя так называть. — Мне нравится, — она устало улыбается, останавливаясь и придерживая его за руку. Они дошли до ее дома так быстро, что она даже не заметила. — Просто это связано с некоторыми моими воспоминаниями, но это не значит, что ты не можешь меня так называть, и я не обижена, — она гладит его руку, сжимающую ее ладонь. — На тебя невозможно обижаться. — Что ж, я очень надеюсь, потому что иногда я действительно веду себя как придурок, — извиняюще произносит Лука, и Маринетт, тихонько рассмеявшись, снова приподнимается на носочки, обхватывает ладонью его щеку и целует в скулу, на этот раз позволяя себе касаться его кожи на пару мгновений дольше, чем в прошлый раз. Опускается она с таким восхитительным чувством, что хочется поцеловать его снова. И снова. И снова. Она пугается этого ощущения, но все равно встречает взгляд Луки, полный довольства — он почти ластится к ее руке, которую она так и не убрала с его лица, и ей кажется это таким нежным и необходимым для нее, что екает сердце. — Спасибо за прогулку, — произносит Лука, ловя ее руку на своей щеке и несильно сжимая. Он улыбается, его улыбка кажется ей блаженством в это мгновение. Она боится думать об этом, но почти бессознательно понимает, что тоже влюбилась. И ей даже почти не стыдно, что это случилось так быстро. В Луку невозможно не влюбиться. — Дашь мне свой номер? Я бы написал тебе. — Конечно, я позвоню, как приду домой, чтобы он у тебя сохранился, — Маринетт улыбается ему в ответ, и Лука наконец неохотно выпускает ее руку. Маринетт кажется, будто они вместе уже очень долгое время, столько, сколько она себя сознательно помнит, будто им тяжело расставаться даже на несколько часов, будто они совсем не хотят этого делать. — Это прозвучит странно… — внезапно шепчет Лука, когда Маринетт не делает шага назад, так и продолжая стоять, прижавшись к нему. — Но я не хочу уходить. — Я тоже, — также тихо отвечает Маринетт, и они одновременно растерянно смотрят друг на друга, осторожно улыбаясь. — Я приду к тебе завтра. — Я буду ждать, — обещает он, и она все-таки находит в себе силы отойти. Прежде чем попрощаться, Маринетт опускается на корточки и гладит приластившегося к ее руке так же, как и Лука, Роджера, бормоча какие-то милые глупости. Она ощущает на себе взгляд Луки, его улыбку, и, когда поднимается обратно, это кажется невероятно легким. — Тогда до завтра, несмеяна. — До завтра, — она протягивает к нему руку, он сжимает ее пальцы, и Маринетт разворачивается, начиная подниматься по лестнице. Уже в комнате она вспоминает, что приходила сегодня вернуть ему его вещи и что в итоге вернулась в них же домой. Неловко вспыхнув и прижав ледяные от холода ладони к горящим щекам, Маринетт встречает ехидный взгляд Тикки и убирает пальто в стирку.

***