С иракским горьким табачком

Мёрвину, в общем-то, насрать, но всё же вибрация телефона над ухом бесит. Он и без того чувствует себя не слишком уверенно, сидя на коленях между чужих ног, пробует рефлекторно не смыкать челюсти, не цеплять зубами чувствительную головку, но всё равно ощущает себя как ёбаный лузер в минете. А Джоуи нихуя не мешает. Он откидывается головой на спинку дивана в гостиной, наглаживает затылок Мёрвина, изредка шепчет “Натан” и не обращает внимания на собственный вибрирующий телефон рядом, проваливается в кайф, как обдолбыш. Один раз Мёрвин отвлекается на вибрацию сообщения, всё же цепляет зубами, Джоуи сверху шикает. Потом зализывает виновато, чуть не давится собственным обилием слюны во рту, снова пробует взять в вакуумную присоску, но слышит лишь позорный пердящий звук. Мёрвин ставит перед собой цель довести Джоуи до пика хоть единожды своим ртом, а не пальцами, хером, игрушками, да вообще чем угодно. Трахать Мёрвин умеет, а вот брать в рот, уж, блядь, извините, не научился под полтос. Джоуи обещает научить, но тащится от одного вида Мёрвина у себя между ног, терпит покорно-кайфующе неумелую ласку, а потом по стандарту “бля, вставь в меня пальцы” или “Нат, хочу тебя, иди ко мне”. Мёрвин выучивает эту приёбу ещё с молодости — кто-то дохуя тактичный и не может честно сказать в глаза, что получается хуёво, тащат туда, где он будет взъёбывать без проволочек. Телефон разрывается чередой вибраций, и раздражать начинает уже конкретно. Мёрвин вытаскивает из рта хуй Джоуи, складывает локоть ему на колено, недовольно поднимает взгляд. — Сука, кто тебе там наябывает без конца под ночь?.. До Джоуи доходит не сразу, как в тумане. Он лениво-разморённо опускает глаза на Мёрвина за своим членом в его руке, непонимающе смотрит, почему остановился. — А, чо?.. — Телефон, блядь, — пальцы с хлюпаньем передавливают у основания хер, проясняют реальность в глазах Джоуи. — Бля, Нат, да похер… Телефон и вправду на время притыкается, Мёрвин косится на него с подозрением. Джоуи меж тем снова ласково-одобрительно опускает ладонь ему на голову, гладит по-слюнявому нежно, поддерживающе. — Вот ща прям охеренно было, — даёт хрипло отзыв, смотрит поплывше на поддрачивающего ему Мёрвина с недовольной рожей. — Возьми в рот снова, пожалуйста… Мне так хорошо. — Кончишь?.. — со сомнением Мёрвин бросает взгляд обратно на его красное лицо. — М-м-м, — мнётся. — Мне кажется, да. Мне правда хорошо, Нат, всё отлично. Мёрвин не верит, Джоуи отвратительно пиздит. Но уж что поделать, Мёрвин даёт себе слово, что доведёт его минетом до оргазма лучше, чем тот непонятный хер в клубе, про которого Джоуи упоминает единожды с восхищёнными взглядом. После той истории Джоуи откровенно краснеет, мечется, уже не может пиздеть, что от минета не кончает, а так всё Мёрвин делает заебись. Едва Мёрвин склоняется, хмыкает, окатив дыханием алую головку, что Джоуи обратно откидывается на подушки, закусывает губу, смотрит из-под полуприкрытых век на него, как телефон снова разрывается вибрацией сообщений. — Да сука! — Нат… — Кому там, нахуй, что нужно? — Погоди!.. Я ща отключу, — только Мёрвин дёргается, чтобы раздражённо встать, как Джоуи суетливо лезет к телефону, одной рукой в останавливающем жесте мельтешит перед глазами, другой нахлопывает очки подле себя. Напяливает, пробует нахрапом понять, как отключить любые звуки, кроме тех, которые раздаются в районе хера и из собственного рта. Загоревшийся экран отражается в линзах, белеет какой-то открытой перепиской. — Кто там? — уже из справедливого интереса уточняет Мёрвин. Джоуи очевидно не сразу смотрит, кто ему пишет, отключает вибрацию. Потом всё же опускает глаза, бегло сканирует, кто и чего. Задерживается взглядом. Нахмуривается. — Колчек. Мёрвин прыскает в смешке из иронии, по инерции делает пару ленивых движений по стоячему херу, а сам удобнее располагается второй рукой на колене, подпирает щёку. — Ебать, явился не запылился!.. Чо хочет? Джоуи проваливается в переписку, начинает сосредоточенно вчитываться в текст. Потом, скривившись в непонимании, качает головой: — Походу, он нажран как свинья. Пиздец какой-то… — Как понял? — Да он за одно предложение с ошибками три “извини” написал. — О-о-о… — уже с узнавающим смешком протягивает Мёрвин. — Нда, похоже, кому-то там прихерело на подлодке от давления… А что пишет-то?.. Джоуи колупается неприлично долго в сообщениях. Листает туда-сюда, хмурится, вглядывается, перечитывает раз за разом. Молчание сильнее раздувает интерес и интригу. Мёрвин поначалу не забывает, почему на коленях, гоняет кожу на залупе Джоуи, оглядывает его стоячий хер, даже находит какую-то эстетику в том, как он влажно блестит от его слюны. Начинает тянуть в яйцах. Ебануться, как возбуждает. Мёрвин даже прикидывает, что может и похер на восстановление самолюбия и собственной гордости на поле минета — закинуть ноги Джоуи себе на плечи, сдвинуть его задницей ближе к краю, развести ладонями булки и языком к сжатой дырке, как он любит. Мёрвин обожает, как Джоуи гнёт, когда он вылизывает ему анал, подтрахивает пальцами, играется, пошлит без меры, мол, “Долго хотел, чтобы папочка тебе попку подлизал и хер всунул? Ща папка ласково”. Но тот краснеюще возбуждённый Джоуи из воспоминаний-фантазий сверху только недоумённо морщится, колупается уже совсем неприятно долго в переписке. — Ну?.. — Нихера не понял, — качает он головой. — Он меня, похоже, с Никки перепутал. Чушь какая-то. Теперь черёд Мёрвина в непонимании кривиться. Он недолго прикидывает, как их перепутать, хотя бы, блядь, по цвету кожи, а потом догоняет, что на фейсбуке что у Джоуи, что у Никки аватарки с какой-то листвой, как девки фоткаются: у Ника раздобренная рожа на фоне ёлок в Шошон, у Джоуи — на фоне ёлок с поездки с Мёрвином на уикенд, он там до охуения красиво улыбается в сторону. — Дай, блядь, посмотрю, — наконец выпускает из руки его хер Мёрвин и плюхается рядом на диван. Джоуи даже не протестует, передаёт телефон ему в руки, показывая, что не он долбоёб и не совсем просаживает зрение. Но всё же опускает ладонь ему на контур члена через домашние штаны, хотя хер у Мёрвина за долгие выяснения кто и чего немного подразмяк. Джейсон и вправду несёт какую-то околесицу. Врывается в законченный месяц назад диалог, как будто недавно говорил с Джоуи, херачит по буквам без разбора с тьмой ошибок, что даже Мёрвин складнее слова в предложения собирает, по-пьяному вечно извиняется, потом дерзит, потом распекается в каких-то путанных объяснениях, что “да не мог он сказать, бля, просто приезжай и поговорим, я честно познакомлю”. Мёрвин сначала путается — с кем знакомить? Бабу что ли Нику сыскал? Так вроде бы Джоуи недавно отчитывался, что тот закинул фотки с девушкой в обнимку на фоне гор, по личному фронту Ник оперативнее их всех действует. А затем начинает собирать пазл для тех, кому за тридцать, с кучей отсутствующих деталей. “Не мог познакомить”, “Да я только сейчас вот”, “Дело не в тебе, Никки, ты мой брат”, “Блядь, я держу слово и поэтому тебе говорю”, “Ты хотел поздравить, вот и поздравляй”. — Гони полтинник, — Мёрвин дёргает неверяще ухмылкой, Джоуи недоумённо поднимает на него взгляд, перестаёт наглаживать член через штаны. — Никки не знает. Колчек, может, и хороший мужик, но иногда до простого тупой. Особенно по части пиздежа. — В смысле?.. — Колчек только сейчас решился их знакомить, — выдаёт разгаданный пазл Мёрвин, переводит взгляд от телефона на блики в очках Джоуи. — И только сейчас этот пидор зовёт Ника. Хотел позвать Никки, похоже, обсуждал с ним что-то по телефону, набирался смелости признаться, но то ли по тупости душевной, то ли по тупости пьяной он путает диалоги в фейсбуке и пишет Джоуи с похожей аватаркой. Джоуи тупит секунду, моргает за толстым стеклом очков. Потом порывисто берёт сам телефон, ещё раз вчитывается. — Да бля-я-ядь… Мёрвин смотрит вблизи, как он морщится, падает ему поверженно лицом в плечо. На губах теплеет улыбка: или от того, как хорошо выглядит Джоуи, когда мило морщит нос, или от поднявшегося внутри ощущения победы. Не живи они год в одном доме, Мёрвин бы боднул его в плечо кулаком, дал бы подсрачник. Но сейчас внутри греет, печёт и он предательски честно зарывается ему носом во всклоченные кудри, коротко чмокает губами в порыве нежности, прикрыв глаза. Но самодовольно улыбаться не перестаёт. — Что, тебе прям сейчас? — собравшись с мыслями о проигрыше, бубнит ему в плечо. — Может, оплачу натурой?.. — Отдашь со вторым полтинником, когда окончательно тебя взъебу. — А, может, сначала взъебёшь, м?.. — Джоуи поднимается от его плеча, сразу напрямую толкает носом в щёку, дышит в губы, полуприкрыв веки. Возвращает обратно ладонь на член, сжимает. — Или тебе отстегнуть от отложенных на кредитку?.. — Кончишь от минета, я подумаю, — играется дыханиями, мажет губами по его, но не целует. — Ты заебал, Нат, — томно-страдальческим шёпотом. — Не буду ебать, пока не кончишь. — Да твою мать. Мёрвину, в общем-то, насрать, он заранее знает, что сдастся, всё равно от минета перейдёт к вылизыванию задницы Джоуи, потом к сексу. В конечном счёте нужно признать, что не только Джоуи виноват в его неумении отлично делать минет, а ещё и сам Мёрвин — как откажешься от родной и узкой задницы, когда далеко не каждые выходные Джоуи готов возиться с промывкой. Мёрвин хотел бы сказать, что по сути различий между отношениями с женщиной и мужчиной нет, но это было бы лютым пиздобольством. Они есть, но Мёрвин настолько быстро к ним привыкает, что уже и не мыслит в другом поле координат. Колчек вырисовывается с пояснениями к своим пьяным сообщениям на утро. Мёрвин раскинут звездой на постели, рядом на руке лежит кудрявая голова Джоуи, из-под перекрученного одеяла и сбившейся простыни торчит его белая голая задница. Телефон вибрирует по тумбе, орёт надоедливо-заевшей мелодией из набора стандартных, сбрасывает на пол со стуком оставленный бутылёк смазки. Мёрвин морщится сквозь сон, переваливается на бок, в сторону звука, рефлекторно подтягивает Джоуи к себе и сам начинает шарить за его спиной источник. Только продрав глаза, понимает, что это не его телефон. Джоуи расталкивается неохотно, больше липнет к телу, обхватывает, как обезьяна, ногами, а когда уже на ухо хриплым со сна рыкают “Хосе, телефон”, он с ленивым “м-м-м” отворачивается, тупит пару секунд и нахлопывает на тумбе мобильный. — Алло?.. Мёрвин удобно отваливается в сторону, чувствует, как прохлада приятно остужает тело, но всё равно оставляет и издалека переброшенную руку на чужом бедре. Слушает спросонья суетливо-панический бубнёж в динамике. — А, да, привет, Джейсон… — Джоуи скашливает на слове, скрипит матрасом, путается ногами в комке одеяла. — М-м, что?.. Да, сплю… Время?.. Ебать, ну, рано дохуя… Пиздёж в трубке замолкает, потом знакомо шикает матом, осознаёт разницу во времени между Сан-Диего и Гротоном. — Да не-не, забей, — Джоуи предательски зевает в трубку, трёт уголок глаза с насохшим. — Ты что-то хо?.. Сообще… Чо?.. Мёрвин продирает следом глаза. Косой луч утреннего света из-за штор ебошит прямо в лицо, заставляет осторожно перевернуться снова к Джоуи, вслушаться внимательнее в разговор. — Не, сорян, не видел… — сонно пиздит даже лучше, чем во время минета. — А что такое?.. А, это… Забей, Джейсон, бывает. Нет-нет, не буду читать… Ага, да… Когда бессвязный разговор завершается, становится очевидно — Джейсон обосрался по полной. В приятной и разморённой ленце утра на это ещё как-то похуй: Джоуи откидывает телефон обратно, снова лезет под бок Мёрвину, что тот чуть недовольно всхрапывает — становится опять жарко — но всё равно по привычке зарывается пальцами в кудри, привлекает к своей груди ближе чужую голову и удовлетворяется спокойствием от этого, хоть и не прохладой. Уже днём, когда стоячий хер не давит на мозг, и выбирать между обмусоливанием проёбов Колчека и своим личным не приходится, Мёрвин задумчиво залипает взглядом в островок на кухне, тянет кофе с молоком, пока сзади шебуршит Джоуи, хлопает дверцей холодильника. Спор спором, Ник не знает ничего про пассию Джейсона и даже с ней не знаком — победа. Но вот то, что Джейсон вроде бы как решает только сейчас об этом сообщить и писал про какие-то поздравления… Мёрвин спрашивает Джоуи, что ему утром высрал в уши их бравый капитан. Джоуи снимает силиконовую формочку со сковороды, переворачивает панкейки и, зевнув, отчитывается: затирал что-то про то, что ошибся, был пьяный, вообще писал незнакомому им корешу и что на его высер можно не обращать внимания, никак не дешифровать. Мёрвин хмыкает, по памяти прокручивая слова из переписки. Потом снова хмыкает, что Джоуи всё же пользуется купленной им формочкой для панкейков и довольно их печёт на завтрак в форме, блядь, звёздочек. Хмыкает, когда садится за ноутбук и открывает аккаунт Джоуи, а он только машет ладонью через плечо, чтобы Мёрвин параллельно изучению переписки с Джейсоном глянул кое-что ещё у него на фейсбуке. После ещё одного перепрочтения нескладного дерьма из букв и ошибок, Мёрвин окончательно утверждается в том, что Колчек не только долбоёб, но ещё и пидорас. — Этот сукин сын женится, — мрачно резюмирует он, когда Джоуи брякает тарелками по столу. То, что Джейсон скрывает свою мусульманку, как паранджой, это ещё ничего. Да даже насрать, что он мог втихомолку от всех жениться и пытаться всеми ногами и руками отбиваться от очевидного. А вот то, что спустя столько лет Джейсон всё же решает сыграть свадебку, но зовёт только Никки, а Джоуи пиздит и ничего не говорит — это уже обидное пидорство. Пиздеть всем так пиздеть всем, без исключений. А уебанская выборка кого звать, а кого нет, хотя все через одно дерьмо проходили и друг другу вроде не хуёв в масле желают — зло подковыривает изнутри подсохшее. Колчек Мёрвину вообще ничего не пишет — видать, блядь, не достоин хотя бы в переписке поздравить и пожелать крепкого брака, а не как у него. Джоуи сначала не понимает, с чего такие выводы. Потом, проследив за тыканьем Мёрва пальцем в определённые сообщения, соглашается. Похоже, Колчек не женился тогда, только к предложению примерялся. И если Мёрвина царапает раздражением, то Джоуи лишь сдержанно-грустно поджимает губы в улыбке. — Ну, может, свадьба для близкого круга. Для близкого круга, ебать. Значит, вместе выйти из пещер с говном инопланетным, вместе пройти пиздец из допросов, потом вместе перезваниваться с разных точек в Ираке, чтобы убедиться, что не подохли — это недостаточно для Колчека близко. Мёрвин вполне понимает, что у каждого теперь своя жизнь, они не лучшие подружки, чтобы висеть сутками на телефоне и узнавать, кто на кого косо посмотрел в среду. Но и повод сам нехуёвый — Джейсон-таки вылез из панциря, собирается вывести в свет себя и свою мадам. Не узнай об этом Мёрвин так по-уебански и так случайно-говённо ошибочно, может, он бы и повёл пофигистично плечами. В общем-то, срать. Но остывшая иррациональная злоба на Колчека снова поднимается. Расхлёстывается говнищем из непереваренного, невысказанного. У Мёрвина как раз не за горами отпуск. И давно остывшее на перевале жизненных дрязг желание попиздеть с Колчеком по душам, а уж в каком формате конкретно — агрессивном или житейском — тут как карта ляжет. Джоуи поначалу отговаривает, играет роль совести и здравомыслия. Потом со вздохом колется, что и его задевает такое крысятничество Колчека, долго мнётся в нерешительности. Затем ведёт переписку с Ником, старается осторожно узнать подробности, чтобы сам Ник не прочухал — что ж, Ник никогда не блистал интеллектом, особенно на фоне подкованного в расспросах Джоуи. Когда подходит первый день отпуска, Джоуи уже с любовью к упаковыванию всего и вся заворачивает увесистую коробку с электрическим обжарщиком кофе. От Ника он разузнаёт, что Джейсон как-то неожиданно с течением лет перешёл с пива на кофе, и вполне очевидно, что подсаживается он на него с чужой подачи, как и меняет кепку. Хорошо, что подсел на кофе, главное, что не обратно на иглу. Однако хоть Мёрвин и рассудил, что подарок недурён, Колчеку от него точно придётся ещё раз распечься невнятными южными благодарностями и извинениями, в усладу его слуху, но пидорить эту бандуру в одиночку становится резко не так весело. У Джоуи тоже отпуск — успел в последний вагон в прошлом году подогнать под мёрвинский — но какие-то проволочки на бюрократическом, камеральный проверки, где требуется очередные составленные таблички в эксель и отчёты от Джоуи, поэтому он последнюю неделю матерится, не высыпается, дёргается во сне под боком и явно рушит надёжный план пойти и взъебать Колчека вдвоём. — Езжай первым, а то вдруг опоздаем, — говорит, сонно палясь в ноутбук, когда Мёрвин сидит рядом и мягко колупается пальцами в его волосах, бдит, чтобы выпил принесённый чай с лимоном. Мёрвин сначала думает, что уж Колчек подождёт — три года, гондон, ждал — но Джоуи определённо сейчас нужно пространство и уединение собраться, спокойно доделать и уже ввалиться в отдых без груза на плечах. У Мёрвина на руках билет из Сан-Диего до Нью-Хэвен, за спиной стук колёсиков чемодана, тяжёлая арясина упакованного подарку на свадьбу и внутреннее желание поскорее увидеть охуевшее лицо Колчека, не ожидающего ни гостей, ни пиздюлей за тихую женитьбу с приглашениями только избранным. Разумеется, никто не собирается предупреждать молчащего пидораса о приезде. Крысятничество на крысятничество: Колчек и словом не обмолвился про свадьбу ни Мёрвину, ни Джоуи, те, в свою очередь, ни словом, ни коротким сообщением не обозначают, что давно знают адрес домика из красного кирпича по подарку Никки на фотке в Рождество (он по-добродушному отправляет им всем пустяки, держит связь по-родственному трогательно). Перепроверять адрес больно палевно, поэтому Мёрвин отмахивается от опасений Джоуи, шлёт ему фотку из аэропорта, что добрался, арендует тачку и отправляется петляющим шоссе всего лишь часом езды с редкими выездами на пейзаж пролива Лонг Айленд. Осень, в открытое окно с торчащей рукой и дымящей между пальцев сигаретой замывает прохладный воздух, глушит свистом на скорости песню по радио. Мёрвин бы мог сказать, что поездка у него вполне душевная и хорошая, но он смотрит на соседнее пассажирское, видит коробку вместо Джоуи и думает, что не всё так хорошо. С другой стороны — может, это даже лучше. Джоуи бы однозначно смягчил встречу с Джейсоном, не дал бы возможности Мёрвину выхлестаться чем-то более личным и откровенным, накопленным к Колчеку. У Мёрвина есть сонно-уставший час в дороге, чтобы подумать об этом. Подумать, чем его до сих пор так бесит Колчек, начиная от дикого взгляда, когда прячет коробку с кольцом в карман, и заканчивая суетным пиздобольством Джоуи утром тогда по телефону. Мёрвин обязан жизнью Колчеку, обязан тем, что он покрыл Джоуи в стародавние, обязан тем, что выгрызал всю их команду у блядских исследователей инопланетной мути, дерущей людей на части. Мёрвин в последний раз чмокает сигарету в открытое окно машины, отщёлкивает её на летяющую ленту дороги. Колчек раздражает. Это раздражение не утоляет даже до охуения красивый вид на залив, когда машина выруливает на мост от Нью-Лондона до Гротона. По-хорошему, Мёрвин мог бы не торопиться, завалиться в какой-нибудь отель поспать — сейчас ещё утро выходного дня. Но в нём набирается запала для выяснения всех недосказанностей прямо сейчас, поэтому он увеличивает в телефоне адрес, смотрит по навигатору и без отлагательств выруливает по тихим улочкам городка. Если Колчека нет дома — ему же лучше. Мёрвин вынужденно покрутит баранку, развернётся и свалит отсыпаться в мотель, авось и голова прояснится от недосыпа и инстинктивных порывов. Но если Колчек дома… Дом из красного кирпича опознаётся сразу, по видимой боковине дома, огороженного тривиально-белым заборчиком. Несмотря на утро, часов десять-одиннадцать, на кухне горит свет за тюлем. Мёрвин тянет губы в злорадной ухмылке и глушит мотор. Коробка с подарком будто теряет в весе — легко подкидывается, вполне удобно ложится под боком с обхватом одной рукой. Под ногами похрустывают камешки насыпанного гравия — Колчек, что ли, на полставки в садовых оформителей подался или его мадам такое любит? — хлипко скрипит низкая верандочка под шагом. Из Мёрвина прёт злоебучестью, ожиданием и желанием увидеть разъёбанное лицо Джейсона от удивления. Аж начинают болеть скулы от ухмылки. Нажимает на кнопку звонка. В доме мягко, буквально сахарно-сладко, чтобы на зубах как песком скрипело, расплёскивается мелодия звонка. Наступает пауза из тишины, естественных звуков дома, а затем — вдалеке поскрипывает дверь, ведущая на задний двор, беглые шаги устремляются к главному входу. В груди сдавливает. Ещё секунда и будет взрыв. Щёлкают крепления внутренней второй двери, вздрагивает занавеска на окне передней. Когда одна дверь распахивается, в мутности стекла появляется мужчина. У Мёрвина мозг готовится опознать в очертаниях Колчека, Мёрвин уже оскаливается для ехидного приветствия и пожелания мамаше Джейсона утра раннего, но проходит полсекунды для обработки чужого лица. Не Джейсон. Мёрвин, едва открыв рот, осекается. Первая мысль — они всё же долбоёбы, не перепроверили адрес. Вторая… — Могу вам чем-нибудь помочь?.. — говорит мужчина через дверь с едва заметной ноткой режущего акцента. Сносно-терпимого, будто даже русского. Но память цеплючей определения акцентов. Этот голос смутно знаком. Мёрвин вглядывается в мужчину через стекло за занавеской, мужчина — в него. Русские точно бледнее, тяжеловеснее в чертах, их ёблами будто асфальт крошат, потом заливают водкой, и они живут дальше. А этот смуглее, округлее, мягче, с явными восточными чертами, чёрными глазами. — Капитан Джейсон Колчек тут проживает? — с голоса Мёрвина стирается всякое ехидство. Мужчина за стеклом неопределённо дёргается, едва заметно глазу, замирает, пристальнее всматривается в ответ в Мёрвина. Они оба точно друг друга видели хоть раз, слишком знакомо выглядят их напряжённые лица друг напротив друга. — А вы?.. — Сослуживец. Натан Мёрвин. У мужика заметно округляются глаза, а следом и у Мёрвина в мозгу наконец простреливает узнаванием. Блядский иракец. “Договорились”. Иракец узнаёт Мёрвина очевидно по другим пунктам — по тому, как выглядит его лицо, когда отводил от плеча винтовку, как звучит его сраная фамилия, по сплёвывающе-едкому голосу. Секунду стоят и осмысляют. Затем по ту сторону иракец суетно-бегло начинает открывать замки и на второй двери, учтиво приглашать внутрь, проявлять гостеприимство. Мёрвин шагает в раскрытую дверь с коробкой под мышкой как по инерции. Стоит в прихожей, смотрит заледенело в лестницу. Иракец закрывает следом дверь, умывает лицо ладонью с золотым кольцом на безымянном. Потом дёргает руку от лица, встречается нервно-скрываемым взглядом с глазами Мёрвина и начинает молоть хуйню: — Джейсон не предупреждал, что заедешь, — он искренне пытается казаться радостным, но выходит валко-неловко. — Он сейчас… В магазин уехал. Проходи, чай-кофе?.. А, это… Кивает на коробку. Мёрвин переводит замороженный взгляд на его лицо. Без мутности стекла и занавески отчётливее видно, что тот с полосой земли на щеке, с заткнутыми за пояс рабочими перчатками, в домашней свободной рубахе с зелёными и земельными росчерками, с поблёскивающим потом по пробору волос. Вот кому гравийная аккуратная дорожка всралась и садик на заднем дворе. Мёрвин смотрит ему в глаза и говорит: — Подарок на свадьбу. У иракца на губах нервно-мягкая улыбка заледеневает. Стоят молчат. Потом без комментариев иракец предлагает поставить в коридоре бандуру, навязчиво-деликатно, в духе хорошего хозяина, заталкивает Мёрвина на светлую кухню, пиздит без просыха вполголоса про то, что недавно в турке кофе только сварил, наверное, Мёрвин устал, он же в Калифорнии служит, долго ли вообще ехал, как добрался. Когда он наскоро моет руки в раковине, чертыхается себе под нос на арабском, Мёрвин убито подаёт голос: — Как давно?.. — А?.. — иракец оборачивается с лицом, на котором отпечатывается желание обогнуть тему. — Как давно вы с Колчеком? — конкретизирует до безвыходно-точного. Иракец дёргает губы в защитно-мягкой улыбке, потом смаргивает, отворачивается обратно к раковине. Закручивает вентиль. Он определённо хотел бы спиздеть, что-то в духе, что он тут вообще в гостях, может, что просто аренду вместе платят и живут в разных комнатах. Мёрвин даже не смотрит ему в широкую спину, задеревеневшую под росчерками свободных складок рубахи. Иракец поворачивается. — Пять лет уже. Хоть этот не пиздит. Им обоим и так всё очевидно, нет смысла цепляться за корректные формулировки, отговорки, желание быть искусственно правильными, а не такими, как есть. Очередь Мёрвина опускать лицо в ладони, тереть свою сальную рожу и уже на родном американском произносить “блядь”. Мёрвин готов поклясться, что иракец под нос на арабском тоже это шептал. После долгих минут молчания и усердного переваривания, иракец напоминает своё имя — Салим. Точно, Джейсон, помнится, отпустил его тогда в пастушьем домике. Мёрвин уже отрубался, обезбол переставал действовать, Джоуи рядом перевязывал ему живот — не до приблудившегося иракского солдата было, претензий к нему из них никто не имел, пускай идёт, куда хотел. Затем допросы, обследования, карцер, подписанные бумажки, госпиталь, грузовик до другого лагеря морпехов. Отрезвляюще-понятная война, истечение мандата, гражданка, развод. Пять лет. Это, получается, с две тысячи шестого?.. Салим с деликатным цоканьем ставит перед Мёрвином чашку с забористо-крепким кофе, садится напротив за стол. Он оказывается до необходимо-нужного прямолинейным, понятным — не то, что Колчек — в его голосе с угловатыми согласными не плавает пиздливости, вежливого такта. Салим говорит и отвечает ровно так, как есть. Пересеклись снова с Колчеком на службе в Багдаде. Салим был рад его видеть, Джейсон — и того больше. Из-за общей тайны за семью печатями начали общаться, потом сблизились, дальше… Салим не путается в ненужных подробностях — взрослые люди, все всё понимают. Когда появились первые слушки, что скоро будут выводить армию частями, как кусочки загноившейся занозы из-под кожи, Колчек припёрся к нему и ебанул “поехали со мной”. Немного бумажек для начальства, служба на армию США в качестве переводчика в горячей точке, и у Салима было гражданство США. Месяца три ждал отставки, ещё месяц возобновления перелётов. В две тысячи третьем Мёрвин бы съёрничал, спросил Салима, чего же это он родину кинул, красоту ненаглядную. А сейчас просто подпирает ладонью лицо, накрыв пальцами губы, следит за плавной жестикуляцией Салима по столу и думает, что, будь на его месте, так же бы без раздумий съебался. В Ираке до сих пор пизда. В этом году планируют выводить последние остатки войск, да всем чхать уже на американцев, кроме самих американцев. Война бьёт ключом из-под земли, а под землёй — плодится неясного происхождения говном. Салим мужик с мозгами, с сыном на учёбе в Лондоне. Ярые патриотические нотки перестают играть в крови, когда сам хлебаешь кровь вёдрами сначала на войне, потом в очке древних руин и снова на бесконечной войне. — Джейсон, — он осторожно вставляет упоминание Колчека, будто чувствует, что нужно смягчить его поведение, — дорожит отношениями со всеми вами. Я не хотел, чтобы его товарищи от него отвернулись. Мёрвин вскидывает брови, хмыкает в пальцы бесцветно — очевидно, что Салим умный мужик, думает за двоих наперёд. Не Колчек с ним договаривался — Салим договорился с ним, а Колчек по-морпеховски следовал чётко установленному договору. Мусолить долго тему дальше и не требуется. Чего распинаться попусту, уже есть так, как есть. Салим предлагает Мёрвину плеснуть виски из бара. Мёрвин рефлекторно качает головой и говорит, что в завязке. Некоторое время Салим с чем-то возится на кухне, убирает приборы, подливает ещё кофе. Потом, хлопнув себя по бёдрам, тактично говорит, что дом в полном распоряжении Мёрвина, может располагаться, а он, если тот не против, хотел бы закончить в саду с мульчивированием. Мёрвин кивает, разводит руками — будто бы он мог быть против — и остаётся тупить в стену. Не проходит и пары минут, как Салим возвращается и с тяжёло-будничным вздохом предлагает по-простому перебраться Мёрвину следом за ним: они недавно там поставили столик с креслами, солнце обещают сегодня тёплое, да и… Да и пообщаются хотя бы по-человечески. Мёрвин удивляется, отдирает от стены взгляд. Берёт с собой кружку с кофе, следует за Салимом во двор. Погода и вправду благоволит, не пиздят прогнозы: утреннее солнце шарашит на начинающие лысеть кости деревьев, кустов, открывает многоцветие подобранных в кучи листьев. Салим нацепливает изношенную дочерта синюю кепку с “9/11” на голову, зарывается повседневно в землю на клумбах, щурится время от времени из-за плеча, вылавливая взглядом покоящегося Мёрвина в теньке навеса. Мёрвин в ахуе первые пять минут. Затем фокусирует взгляд на стёртых башнях на кепке, предательски прыскает себе в кружку и полностью расслабляется в кресле. Салим оказывается приятным мужиком. Спустя две минуты даже акцент будто полностью исчезает, стирается за поставленно-хорошей речью, даже чуть более богатой, чем у того же Колчека или Мёрвина. Они немного пиздят о будничном: о погоде, о разнице климатов, о какой-то смешной фигне в местных законах штата. Мёрвин не удерживается, шутит что-то острое, Салим предательски дёргает губами в улыбке, но не смеётся, миролюбиво колупается в земле, накидывая на грядки хуйню, похожую на сено. В один момент Мёрвин мысленно делает засечку — охуеть, он в доме Колчека, сидит с кофейком у него на заднем дворе, пиздит с его мужиком-мусульманином. Жизнь — совсем безумная штука. Через часа два раздаётся шум мотора, шелестят шинами по асфальту колёса подъезжающей машины к гаражу. Салим поправляет козырёк кепки, утирает тыльной стороной запястья пот со лба, подсказывает Мёрвину подать ему полотенце с соседнего кресла, тот кидает ему его на подходе, кивает с плутовской улыбкой. Сквозь стеклянные двери виден маленький кусочек коридора, тень заходящего Джейсона с хрустящими крафтовыми пакетами. Тихий разговор, до удивительного плавный за немного дроблённой речью Салима, южное ленивое блеяние в ответ, а затем — тишина. Мёрвин едва удерживается, чтобы не прыснуть смехом с задворков в эту неловкую паузу. С хрустом и бряканьем чего-то стеклянного опускаются пакеты. Звучит знакомое зажёванное, громкий вздох. Джейсон просачивается из дверей под тень навеса спустя долгую пару минут со стаканом с виски. Салим уместно находит себе занятие в доме за разгребанием пакетов. Вид у Джейсона должен быть с олд-фэшеном виски по-хозяйски уверенный, но выглядит он как побитая бродячая псина. Кепка с удобным козырьком остаётся висеть на гвоздике, бегающий взгляд не получается спрятать. — Привет, — Джейсон пробует скорчить лицо в искренней радости от встречи, но у него ямочки на щеках дрожат. Он распахивает руки навстречу поднимающемуся Мёрвину. — Здорова, — Мёрвин обхватывает его за плечи, хлопает по-тяжёлому тепло. Рассаживаются по креслам возле столика. Смотрят на пробежавший ветерок в голых сучьях по саду, на вырвавшийся из кучи листьев жёлтый листок. Молчат долго. Слушают, как птички лениво перечирикиваются где-то недалеко. Мёрвин в дороге сонно-зло думает, что когда увидит Колчека — он разъебёт его на первых двух фразах. Найдёт, за что зацепиться, он это умеет. А сейчас смотрит на блядский садик у него на заднем дворе, на размывающийся пар по кристально-чистому воздуху осени от холодноватого ветерка с залива, даже не смотрит на уперевшегося локтями в колени Колчека, горбящегося с зажатым в ладонях стаканом, без кепки, и думает — да не нужно ничего говорить. Понимание как-то само по себе впитывается через открывшуюся картину абсолютно спокойного мира. Никакой злости, раздражения, непонимания, неприятия. Мёрвин вдруг настолько ярко и незамутнённо ощущает, что слова и не нужны вовсе. Ему спокойно, ему всё понятно. Джейсон мнёт губы, у него медленно проступает желвак под скулой, елозит неприятной тенью по коже. Потом Джейсон наконец отхлёбывает виски, прикрывает глаза, пробует расслабить плечи, болтает во рту языком горечь, не глотает. — Гондон вы, Капитан Колчек. Мёрвин не знает — недосып ли, странная реакция на ядрёный кофе, свежий ветер, а слова льются более лениво сжёванной хернёй, чем южный акцент. Но Джейсон ебаный южанин. Разбирает за полсекунды. — Чо? — он пробует сгруппироваться, напрячься сильнее, чем уже есть, а у Мёрвина только ухмылка по губам плавает. — На свадьбу, блядь, не зовёшь, — Мёрвин перекатывается затылоком по спинке кресла, смотрит смеясь. — Кому маму-то твою ебать подшофе?.. Никки что ли?.. Джейсон смотрит на него напряжённо-оцепенело секунд десять. Затем вздрагивают плечи, расслабляясь, он качает как болванчик головой, проседает колесом спины вперёд, едва не креня стакан, чтобы пролить между коленей. Смеются устало, тихо, сливаясь с шумом в соседних дворах от чужих голосов и перекликиваний. С Джейсона сползает нервно-резкая спесь, которую он упорно держит на себе три года. А ощущается это как скатившийся валун по позвоночнику. Джейсон больше не сопротивляется, перестаёт остервенело защищать то маленькое счастье с садиком, что успевает выдрать из ебучего Ирака. И у Мёрвина следом, рефлексом, подтягивается тоже желание перестать защищать слабое и больное в себе — своё неумение брать ответственность, трусость, неуверенность в том, что он делает, зачем и для чего. На языке правды должно быть сложно говорить, но он всегда ощущается после затяжного периода пиздобольства чем-то сладко-солёным, воздушным. Колчек колется, что ещё три года назад, как малолетний долбоёб, пошёл делать предложение — не верилось, что вообще такое состояние будет, а оно вот, пылает, жжётся изнутри. Кается, мозги набекрень были, но Салим у него умный, предложение принял, но с поправкой — когда оба будут готовы и уверены. У Салима ещё сын не до конца всё понял и принял, у Колчека — военная карьера. Джейсон только сейчас понимает, что тогда Салим его буквально от вала ошибок спас: Джейсон бы выбрал по-тупому кольцо на пальце, не понимая серьёзности, чувства же хуярят, а просрал бы возможность дальше служить, жить стабильно и тихо, чувствовать вес решений за чужую судьбу и за свою собственную. Салим чудом уберёг Колчека от ошибок Мёрвинской молодости — сделать что-то, от чего потом в панике побежишь или на войну под пули, или под дорожку белую рассыпчатую. Кольцо на пальце — это для закрепления, не для перехода во что-то новое и однозначно лучшее. Не рассказывал, потому что не был готов к реакции. Мало ли кто и что из них надумал для себя после войны, к каким радикальным взглядам пришёл, самое то озлобиться до крайней степени. Мёрвин понимающе поджимает губы — много кто после горячей чердаком течёт, пробует устаканить перевернувшийся мир крайними точками восприятия жизни. Мёрвин и сам начинал течь. Но вытянуло. А про свадьбу… Да что про свадьбу. Джейсон шикает поверженно в сторону, кривится, не любит признавать свои проёбы, но тут уже не денешься — ебанул для храбрости набрать Нику, наплёл херни, потом погнался в письменной форме объяснить и снова вступил в говно. Хотел потом Джоуи, посмотрев на реакцию Ника, сообщить, а уже через него как-то аккуратно и Мёрвину. — А он всё распиздел раньше срока, — беззлобно, но чуть едковато поджимает в улыбке губы Джейсон, отпивает виски. — Ничо он не пиздел, — хмыкает Мёрвин. — Я сам узнал. — Ага, блядь, по чаинкам выгадал, Конфуций. — У мамки твоей во время перекура спросил. Мамы Колчека, к слову, на скромном торжестве не планируется: Джейсон думает к ней отдельно съездить, не при всех, сказать уже постфактум, чтобы без пиздежа. На праздник они планируют позвать его сестру с мужем, Салимовского сына с женой, Никки с его девушкой да Мёрвина и Джоуи. Салим за три года успел тоже сыскать приятелей здесь, но решил подумать, звать кого-либо или нет, пока Джейсон муштруется со своими. — Что Никки сказал? — Да пока нихуя, я его на уикенд позвал, вот, думаю, как раз познакомить… Там и посмотрю, хули скажет. Мёрвин кивает, но знает, что Ник — охуеет, но слова не пизданёт. Он там совсем на энергии солнца и позитива в своих лесах проварился, примет даже инопланетную хуйню, если жрать никого не станет. Перелёт, дорога, резко ударивший шок и кофе в мозг делают своё дело — у Мёрвина постепенно начинают слипаться глаза больше, чем есть от природы. Колчек пиздит, чтобы не выёбывался и шёл спать к ним в гостевую спальню — нехер тащиться до отеля сейчас, Мёрвин отмахивается, знает, что доедет, их городок с гулькин хер. Джейсон провожает на пороге, критически оценивает Мёрвина, но всё же удовлетворяется и с кривой улыбкой отвешивает на прощание: — Ник спизданул, что ты дом купил, похоже, нашёл себе кого-то. Что, мне для тебя “плюс один” в приглашении писать?.. Мёрвин зевает, помахивает ключами от машины. — Захуй, Джоуи же и так приглашён будет. Для откровений всегда маловато одной встречи, поэтому ахуй Джейсона переносится на ужин этим вечером. А этим вечером раскатисто-громкое Колчековское “ебануться” переносит полное ощущение от реальности происходящего уже до прилёта Джоуи, чтобы окончательно закрепить фурор. Свадьба случается весной. Это принципиальный вопрос для сада, барбекю и возможностей всех немногочисленных гостей спланировать выходные. Всё проходит без лишнего официоза, под душевный галдёж ни о чём и засратые шутки. У Джейсона постоянно слепит кольцо на безымянном от проклюнувшегося луча солнца, Салим расслабленно улыбается на его открытую активность и прорвавшееся бесконечным фонтаном желание со всеми поговорить. Джоуи привычно гогочет в голос, наваливается рядом на плечо Мёрвина, кладёт ладонь ему на бедро, сжимает в приступе смеха. Мёрвин оглядывает его искоса, улыбается себе в позволенную бутылку пива и отводит глаза. На свадьбе прилюдно решает итог их спора — Джоуи всаживает сначала полтинник на то, что Ник узнаёт обо всём последним, потом после допросов Салима с закатанными глазами выкладывает ещё сотку — Салим смущённо признаёт, что вообще-то он родом из Диялы, не из Багдада, поэтому фактически он оторван именно от неё, в Багдаде он лишь служил. Мёрвин ржёт, как безумный, нахрапом накидывает самые безумные варианты, на что Джоуи может согласиться после своего феерического проёба. Джоуи бледнеет, краснеет, смеётся, жмурится ему в улыбке в плечо, потом, чуть подпив лишнего, даже успевает обидеться на минут десять. Но использует своё право на желание Мёрвин ровно через год — когда просит Джоуи порыться в его кармане в поисках ключей, а тот находит бархатную коробочку. — Это… — Желание, Хосе, — Мёрвин прищуренно-счастливо смотрит на его опешившее лицо. — Вот прямо сейчас и без пиздежа. Джоуи оборачивается на него с блестящим глазами и изломанными в сложной эмоции бровями. Джоуи говорит “Нат, да” вместо вымученного “да, окей”.