С иракским горьким табачком

Просыпается Мёрвин днём, проверяет время по едва не разрядившемуся телефону в кармане тех же джинсов, в которых и уснул. Смаргивает, щурится, потом вдруг остаточной мыслью в затылок укалывает “Джоуи”, и он оборачивается через плечо, чтобы проверить. Тот спит крепче него с похмелья, кутается в кокон одеяла, явно никуда не спешит. Оба не сбегают, остаются. Деваться некуда, Мёрвин чмокает пересушенными губами, во рту вяжет горьким и ссаным. Джоуи просыпается ещё где-то через час, когда Мёрвин начинает откровенно громко шерудить по кухне, коридору, заталкивать от скуки кучу белья в стиралку. — Пиздец ты тут громыхаешь, — зевая, Джоуи шлёпает ногами в сторону кухни, давит зевки в раскрытую пятерню. — Мамка, блядь, твоя, по улице когда идёт, громче шагает, прям как целый батальон, — на рефлексе отплёвывает Мёрвин, захлопывает сверху крышку стиралки. — Хули ты спишь-то, как принцесска, до обеда?.. — Потому что моя мамка королева, а твоя, походу, прачка, — такое же походя-будничное, Джоуи почёсывает живот, ставя чайник. — Вот кто кого и вырастил, пекинская золушка. Мёрвин предательски улыбается, хотя минут десять назад хотел разъебать клинящие петли у дверей и рассыпанный порошок. — Хорош, говнюк, — одобряет. Их запоздалое утро поначалу отдаёт чем-то старым, приятным, тем, что без заёбов и гадливо долгих размышлений. Джоуи заваривает себе пакетик зелёного, не прекращает зевать и щуриться, отворачиваться от косых лучей пробивающегося солнца сквозь шторы, Мёрвин позднее подходит, молча кивает на сушилку налить ему. Джоуи без пояснений ссыпает две чайные растворимого в кружку, лезет в холодильник за молоком. Мёрвин следит искоса за его сонно-рефлекторными манипуляциями, за тем, как повседневно и органично он переваливается с места на место, чешет, подогнув ногу, ступнёй голень, встряхивает взвесью пружинистых завитков волос. Мёрвин будто только сейчас просыпается и понимает, что Джоуи — того Джоуи, что без заминки наливает ему кофе — он не видел в сущности никогда. Он не замечал, что тот знает его, как свои пять пальцев. Не замечал, что ориентируется у него так легко и спокойно, что он так по-свойски близок. Джоуи ближе ему, чем блядская бывшая жена. Но при всём этом сам Мёрвин знает его хуже, чем хотя бы один азиатский язык. Китайский, корейский, тайваньский, японский — Мёрвин в душе не ебёт, только иногда из злости может рявкнуть зазевавшемуся курсанту “конишуа, блядь” и удержаться от того, чтобы въебать подзатыльник. Мёрвин наблюдает за сонливым Джоуи, по-трезвому оценивает, насколько много он уже успевает въебать. А тому и похуй, стоит пол-ложки сахара ему в кофе вмешивает. — Давай говорить, — решая больше не тянуть, тяжело гнусавит Мёрвин. Джоуи замирает, по-нелепому оттянув уголок глаза, пытается убрать насохшее. — Чо прям ща?.. — Прям ща. Джоуи опускает голову, домешивает и так уже растворившийся сахар в кружке. Потом, передёрнув плечами, говорит: — Бля, это… Я хуй знает, — сморщивается, пытается прогнать сонное с глаз. — Ну… Ты что думаешь?.. Мёрвин скрещивает руки на груди, падает задницей на тумбу. Прыскает смешком в сторону. — Ну ты, ебать, оратор… Колчек ща на подлодке переворачивается. — Да ну а что ты хочешь!.. — не выдерживает Джоуи, резко брякает откинутой ложкой в кружке, сплёскивает руками. — Я нихера не выспался вчера, посреди ночи попёрся за тобой, потом ты, блядь!.. А-а-ай, Мёрв! Я!.. Да не знаю, что мне-то говорить тебе!.. Да, я гей, да, блядь, мы переспали!.. И… Он размахивает руками перед стенкой с брызгами масла, вздрагивает плечами. Останавливается. Облокачивается одной рукой на тумбу, другой лезет к лицу, трёт глаза, хмурясь. Мёрвин следит за ним серьёзно из-за спины. Приглядывается. И вправду, о чём им, по сути, говорить: Джоуи выкинул свой козырь на стол, теперь либо отбиваться, либо принимать. Мёрвин отводит от его затылка взгляд. — Давай с самого начала, — необычно спокойно и тихо бросает. Джоуи промаргивается себе в руку, швыркает носом. — Это как? — Про всё то, о чём я не знаю, — поясняет. — А я, похоже, нихуя про тебя не знаю, Джоуи. Он оборачивается на Мёрвина, смотрит подслеповато потерянно, но всё же видит в мутоте херового зрения то, что хотел увидеть битых полтора месяца. Мёрвин слушает, идёт на контакт. И теперь не отвалит до победного. Джоуи прикрывает глаза, отворачивается обратно к тумбе. Кивает и сам себе, и ему. Попытаться пересказать целую жизнь даже за пять часов серьёзного разговора — такая себе херня. Это очевидно требует больше времени, внимания, сил, поэтому всё пространно растягивается от того разговора днём в воскресенье на следующие дни, недели, месяцы. Мёрвин не против, он внимательно слушает. Впитывает, набухая, а не набухиваясь, начинает соединять картину реального мира по кусочкам. Джоуи немного мнётся, а потом, покривив губами, посмотрев на яркое солнце с подоконника с прищуром, начинает краткую задушевную. Всё, по-банальному, с детства. — Мне было пятнадцать вроде, — трёт долго нос, закрывает ладонью губы, будто и говорить о таком в жизни не планирует, — ну, типа… Был там пацан один, там прям всё понятно было, он ваще не парился. Ну и… С пацаном тем Джоуи сначала в компании затирается, потом начинают почаще вдвоём оставаться. Один раз чувак провожает его до дома — вообще им по пути, но это не суть — и засасываются прям у дома. — Отец увидел, из гаража выходил, — Джоуи тупится себе в кружку с остывшим зелёным чаем. Потом вдруг улыбается, широко, открыто, не по-настоящему, выдавливает сглаживающий смешок. — Я обосрался, попытался отбрехаться. А чо отцу, он уже всё видел... — Что сказал? — уточняет Мёрвин, затягиваясь рядом на подоконнике. Джоуи поводит плечами. Оттягивает ворот футболки, показывает мелкий белёсый шрам на изгибе шеи под золотом цепочки. — Он и сам, думаю, испугался, — продолжает виновато-замороженно улыбаться. — Он просто потащил меня за собой в гараж, видать, хотел праведную речь толкнуть или просто по щам вломить, я зацепился за какую-то херню, а он дёрнул, вот и… В общем-то, случайность, насрать. Но в глазах Джоуи выбито, как узором радужки — это не забывается, это на всю жизнь тенью перед глазами. Батя Джоуи, может, и хотел ему втащить, но втащила ему упавшая болгарка с полки, рассекла артерию. Кровь, паника, ни разговора, ни пиздеца не случается. Однако отец после этого говорить больше не захотел, а Джоуи… Джоуи просто понимает всё по его замороженному взгляду — не нужно ничего говорить. Он ждёт, что с ним, может, хотя бы через время отец сядет толкать морали, но этого не случается. Отец просто молчит и смотрит. Джоуи, не зная куда податься, как это трактовать, выбирает самую лучшую тактику — делать всю жизнь вид, что этого не было и что всё с ним окей. Излишне активно рассказывал про девушек, не про парней. Смеялся, улыбался, пытался отмыться от иногда слишком долго взгляда бати, когда уходил с друзьями. В восемнадцать у Джоуи случается первая любовь. Парень, конечно же. Джоуи гасится, скрывается, нигде не появляется с ним в открытую, сосётся и дрочит по самым тёмным углам, чтобы даже бомжи не увидели. Разумеется, чуваку припуганность Джоуи быстро наскучивает, начинает раздражать. Он сваливает в туман быстрее, чем Джоуи вообще успевает сообразить. После школы год свободного плаванья, подработки. Потом пара лет университета, бросает, срётся с родителями об этом больше, снова попытка поступить, переписка с другим парнем. — Я тогда отходил от компьютера, оставил всё включённым, — снова тянет губы в улыбке отражению в окне. — Батя зашёл, я как раз обратно и… Я так обосрался, что прочитает, увидит, что залетел следом и сходу пизданул “думаю, в морпехи податься”. Джоуи и так напряжёнка с родителями года четыре, в глазах отца и отблеска света при взгляде на него не остаётся. А тут, он думает, убивает сразу двух зайцев — и уважение к себе, и проблему с тем, что он нахер не понимает, куда ему идти и чем заниматься. Мёрвин понимающе поджимает губы. Не из-за учёбы вовсе, он-то своё прилежно отгулял, то просыпая, то забухивая с кем-то из футбольной команды, но это давно совсем, будто и не с ним. Отец Джоуи уважает военных. Считает настоящими мужиками, символом свободной и гордой страны. Так что первая брошенная фраза снижает накал. И Джоуи оказывается там, где проводит и по сей день свою жизнь. — Он пиздец был горд, — уже более искренне вскидывает Джоуи подбородок, начинает вслед за Мёрвином потягивать сигарету. — Говорил, ну вот, за ум взялся. Настоящий мужик. Чтобы стать настоящим мужиком, Джоуи нужно было уебашиться в КМП и перестать любить хуи. С первым он, чуть не подохнув, справился, а вот с другим… Мёрвин поначалу думает всё выпытать последовательно, чтобы без ебучих пробелов. Но речь всегда витиевата, она утекает в едва проложенные русла, огибает больные камни давно пройденного, пытается увести к чему-то хорошему и далёкому. О прошлом никто не любит говорить. Мёрвин знает по себе. — А что, как вернулся? — спрашивает он уже на следующий день в курилке, после того как они уводят начатую тему от нервно-замороженной улыбки Джоуи к байкам Мёрвина из своей юности. — Ну, то есть… У тебя был кто-то? Мёрвина все знают, как время на часах, определяют направление его подвигов по минутной. А вот про Джоуи… Стыдно признавать, но Мёрвин никогда особо и не задумывался, почему у него не было даже присказки про хотя бы задержавшуюся мадам в жизни. Когда все заводили опостылевшие пиздострадания по бабам, Джоуи улыбался, активно поддерживал, сопереживал. Но сам никогда ничего не говорил. Мёрвин с трудом смог вспомнить лишь пару раз, когда он обмолвился более-менее напрямую, про то что идёт трахаться или свидеться с кем-то. Мёрвин туже затягивается сигаретой — он никогда не интересовался. Ебётся и ебётся, не видит никого у Джоуи, и хорошо. И хорошо. Мёрвину была удобна позиция, что у его друга всегда было для него свободное время, не было серьёзных отношений и своих пиздостраданий по кому-то. А ведь мог поддержать, проявить активность. Узнать сам, как у него дела на личном, сохнет ли по кому-то, кого обвалять в хуях за неправильное поведение. — А, в смысле… — Джоуи теряется от прямоты, смаргивает удивление. Отворачивается в сторону выдохнуть дым, накрывает чуть смущённо шею, потирая. — Как из Ирака вернулся?.. — Да. — Ну… — он тянет, долго выдыхает дым. Джоуи мнётся, потом говорит, что разговор явно не для курилки. Мёрвин всматривается в его профиль, кивает без лишнего пиздежа, переносит на вечер. Кадык Джоуи подпрыгивает на шее при сглатывании, он едва попадает фильтром в прорезь рта при очередной затяжке. Вечером он вскрывает свой ебучий ящик пандоры: не сказать, что у него было много времени, он по большей части работал, часто загуливал с Мёрвином, а когда всё же отпускал себя на поебушки, то всё это были такие же одноразовые перепихоны. — А где знакомился?.. — Мёрвина после пива прорывает искренним интересом, он сидит рядом на диване и смотрит на крутящего в руках бутылку Джоуи. — Бля, я не шарю, где там… Ебать, ты понял!.. Просто, типа… — В гей-клубе, — Джоуи проглатывает ответ вместе с глотком и поднятыми в потолок глазами. — Чо?.. — В гей-клубе, блядь, — с неохотой повторяет громче, отсасывается от бутылки и обречённее падает на спинку дивана. — Мёрв, блядь, ну есть места. Бары там, клубы, по интернету легко выйти… Я ходил в клубы, по классике. — И… — Мёрвин в непонятном жесте прокручивает ладонью в воздухе, пробует подобрать формулировку. Потом бросает попытки в такт: — И просто находил кого поебаться на ночь?.. Или, может, кто был на подольше?.. Он хочет вывести его к тому, о чём сам говнился долго и упорно — про серьёзные отношения. Джоуи упорно смотрит в телек перед ними с убавленной громкостью, недовольно поджимает губы, гоняет отпитое пиво во рту. — Только потрахаться, — спустя долгую паузу. Взгляд так и не переводит. Мёрвин всхрапывает. — И чо, блядь, никто на тебя не зацепился?.. Ебануться, — сам отпивает резко, качает головой. — Реально пидоры, ты ж, блядь, не хуй намалёванный, пиздатый: умный, ебанись, сержант, был в горячей точке, прошёл столько говна. За твой хер должны были толпой уцепиться!.. Джоуи предательски горько хмыкает, вздрагивает уголками губ. Опускает взгляд от телевизора. — Стелешь пиздец, Мёрв… — Ну а хули!.. Истина, на самом деле, намного проще. Её Джоуи выдаёт спустя некоторое время, опустошив две бутылки и подперев кулаком голову. — Мы… Как на разных языках говорим, — на порядок тише признаётся, смотрит себе на колени. — Я без понятия о чём говорить, у нас будто… Общих тем нет, понимаешь?.. КМП учит его быть карикатурным мужиком: “Боже, храни Америку”, “Semper Fi”, строевой шаг как чечётка звучный, выправка, вдолбленное сапогами и криком умение пиздеть мало и только по команде. Из морпехов делают идеальных солдат, а не любовников и задушевных рассказчиков, а спустя столько лет это въедается в человека, в личность, и уже без этого, как без части себя. Кто-то похаризматичнее умеет бравировать, подавать правильно и красиво воинскую службу, нашивки на парадной. Но мало кто из горячих потом не приезжают в мир с потухшими глазами, нервными тиками и резко распахнутыми глазами посреди ночи. Отношения с таким вагоном заёбов искать хуёво. Даже если хочется. Мёрвин думает, что, наверное, в гей-среде так же, как и в гетеро — ищут либо с такими же заёбами, либо кто не напряжный по первому времени. Определённо Джоуи не станет разговаривать с потенциальным ёбырем так же, как с Мёрвином. Проблема в том, что теперь очень сложно переключаться на другую манеру речи, другие формулировки, другой подход к человеку. Джоуи устало накрывает глаза ладонью, трёт надбровную дугу. — Ты зачем это спрашиваешь?.. — мучительно-тяжело выговаривает, жмурит уставшие от света и от мира глаза. Мёрвин булькает остатками пива на дне своей бутылки. Косится на неинтересное кино, поводит челюстью, раздумывая. Прикидывает, а что бы дало ему то, что у Джоуи кто-то был и вероятно дольше, чем на ночь. Что кто-то ёб Джоуи и пытался к нему привязаться. Или он к кому-то. В глотке комом, на лице — судорогой раздражения. Мёрвин смаргивает, делано откидывается на спинку. — Узнать тебя хочу, — говорит спокойно и последовательно, сдерживает царапающееся изнутри. — Чем жил, живёшь, что я, блядь, проебал, пока набухивался. — Ты ничего не проебал, Мёрв, — отводя ладонь от глаз, включается Джоуи, оглядывает его профиль бегло. — Я… Знаю, блядь, я сам тебе спизданул говорить, сам как-то херово всё сформулировал, но… Какое это всё отношение имеет к тебе?.. Ну, то есть… Мёрвин похрустывает шеей, пригубливает выдохшиеся остатки пива. Пробует смягчиться. — Я тебя трахал, поэтому имеет, — прорезается смягчённым, но едким. Сам теперь не отводит замороженный взгляд от телевизора. Потом, почувствовав вибрацию не того тона, опасного, вспыльчивого, прикрывает глаза, насильно выдавливает то, что под коркой злоебучего: — Ты никогда не рассказывал про своё личное, хочу наверстать, что пропустил. Я дерьмовый друг. Джоуи молчит, а потом — прыснув смешком с эхом в горлышко бутылки, улыбается. Честно. — Ты мой лучший друг. После этого становится как-то проще говорить. Как минимум, не остаётся сомнений, что они оба пляшут вокруг этой темы не просто как ебанутые с бубнами, а для нормальных целей, для… Правильных. Искренних. Джоуи расчехляет то, что давно прятал. Начинает расценивать тему как некий способ раскрыться, поулыбаться над всяким. Мёрвин слушает, не отрываясь. Ловит взглядом расслабленные улыбки и смешки Джоуи, впитывает их вместе со словами. — А среди наших? Кто-то знает? — Мёрвин качает головой в пространную сторону, будто там кто-то есть. Джоуи переводит взгляд искоса на него, всматривается. Быстро отводит. Качает головой. — Нет. Они смотрят ебучего “Законопослушного гражданина”. Мёрвин относится со скепсисом, Джоуи пристально следит за сюжетом и замедляет руку у рта, боясь откусить чипсину. Мёрвин наблюдает за ним со стороны, отворачивается, немо посмеиваясь. Разумеется, он знает Джоуи как иногда придурковатого задрота, в нём это есть. Но сейчас это открывает будто под увеличительной лупой: ему интересны сюжеты киношек, игр на приставке, на полке пара комиксов в такой же, как и у него, ещё будто бы не обжитой хате. За последнее время из-за начатого разговора они будто начинают спускаться в глубокую яму. На тросах, перестраховавшись, порвав пару старых верёвок на пробных, а теперь последовательно, медленно топают по отвесной стене строго вниз. Мёрвин знает, что за то время, пока они настраивают обратно свои отношения, Джоуи вроде бы не шароёбится по барам или тем клубам. Неожиданно то, что он узнаёт буквально недавно, начинает греть мозги. Мёрвин смотрит на профиль Джоуи — домашний, привычный, в очках толщиной с жопу чьей-то мамаши — отслеживает блики экрана в распахнутых глазах. Отставляет бутылку с пивом в сторону. Ухая, смещается ближе, диван пронзительно скрипит под переваливающимся весом. Джоуи оглядывается на движение рядом, и Мёрвин по-хозяйски обхватывает его за затылок. Целоваться не на пьяную голову по-приятному забыто. Для Мёрвина маловато одной бутылки, он очевидно не пьян. Просто хорошо подходящий момент. Джоуи порывисто и горячо выдыхает в рот, теряется на короткую секунду. Потом, не закрыв, а захлопнув нахуй свои глаза, приваливается сам ближе, сдвигает набекрень очки. Делает пару мажущих движений губами в ответ, тянет сказку размеренного поцелуя подольше, а когда сталкиваются языками, вдруг отдёргивается. — Бля, Мёрв… — Ну чего?.. — Это… Типа… — Что, об этом нам тоже надо поговорить? — Да не то чтобы… Блядь, — отстраняется для встречи взглядами. У Мёрвина буднично-скучающий от заминки, у Джоуи — озадаченно-потерянный. Джоуи наскоро поправляет очки, отворачивается, зажмуривается, поворачивается обратно. Откидывается на спинку дивана, ёбнувшись головой о что-то твёрдое, шикает. Мёрвин упирается локтём рядом с его затылком, подпирает кулаком щёку. — Ну чего? — повторяет. — Да я просто… — Не хочешь? Джоуи замолкает, перестаёт ломаться, как целка, нервничать, вошкаться. Открывает глаза и по-тупому уставляется в потолок. Переводит взгляд на Мёрвина. Поворачивает следом голову, и теперь отчётливее заметно, как вздрагивает кадык от сглатывания. Мёрвин смотрит в упор. Не с наездом и вызовом, скорее с бренным ожиданием. Джоуи что-то пробует выискать в его глазах, вычитать какой-то ответ на непонятный вопрос. Потом выдыхает: — Хочу. — Ну и всё, блядь. Мёрвин даже и не припомнит, когда со времён школы он просто по-подростковому сосётся с кем-то весь вечер и это не приводит к ёбле. С бывшей женой, наверное, только было. По трезвому это оказывается так же приятно, как и на пьяную: влажные призвуки, смешивающееся с шумом кино придыхание, ладони на лице, вечно толкающий нос то в одну щёку, то в другую. Джоуи лижется, прям как положено: в начале чуть целомудренно, сминает губы, захватывает в свои, чуть держит секунду дистанции, выдыхая, и снова припадает; затем доходит до глубокого, играется в ответ, подхватывает темп, улавливает бегло Мёрвинские алгоритмы когда напасть, когда поддаться, следует им. Мычит пару раз в поцелуй до мурашек по спине. Мёрвин ловит себя на мысли, что это охуенно. Вот просто так, без долгих разговоров, уговоров и ебанутых реверансов. Поначалу сидят рядом, Мёрвин прижимает Джоуи к спинке, затем привычно для себя меняет наклон, заставляет практически лечь под собой. Когда понимает, что начинает вставать хер от долгих игр языками, небольно прикусывает за нижнюю губу, отстраняется. У Джоуи глаза бездонные. В его зрачки можно провалиться, как в ту самую яму, в которую они медленно ползут, крехтя, на тросах. — Бля… — выдыхает с запозданием он и больше не комментирует никак их поцелуи за вечер. Джоуи смотрит дальше кино, накрыв ладонью рот и уперевшись локтём в подлокотник, Мёрвин вольно закидывает за его голову руку, обтекает ею по изгибам спинки дивана и лениво попивает оставшееся пиво. Вообще Мёрвин не привык ждать, когда хер опустится, но сейчас — сейчас — выбирает подождать. С Джоуи охуительно хорошо. Мёрвин буквально на уровне дыхания чувствует, что дышать свободнее, легче. Всё приятное быстро входит в привычку. Особенно, когда оно не требует неебических усилий: изображать из себя что-то, лепить личину, которая нахуй не нужна, кроме вечера на выход. Джоуи с каждым таким порывом пососаться отвечает охотнее, активнее, сам стреляет искоса глазами, ждёт момента. Но при этом всё тяжелее отходит, замолкает дольше, заикается потом в странно-путанных фразах. Мёрвин задаёт вопросы быстрее: — А из наших, но не из взвода, — задумавшись один раз на балконе у Джоуи, тянет сигарету с задумчивым взглядом за перила. — Было с кем-то? Типа, блядь… Не поверю нахуй, что ты, как и я, сидел дохуя лет без нормального секса. Джоуи давится затяжкой, скашливает, потом собирает слюну во рту и схаркивает в пепельницу густым. — Бля, Мёрв, ну у тебя и вопросы… Молчит немного, думает. Потом, взъерошив себе волосы на затылке, чертыхается. — Да… Нет, вообще-то нет, — прикладывает наслепую сигарету к губам, затягиваясь, глаза не открывает. Мёрвин крякает смешком, перекатывает фильтр на зубах. — Пиздишь. — Да блядь!.. Ну… — Джоуи морщится, тоже опирается локтями на перила, горбится. — Бля, окей, пару раз я с остальными ходил в блядушню, выбирал себе бабу поугловатее. Минет за секс считается?.. — Да, но я не про это, — Мёрвин сплёвывает за балкон. Затем отнимает сигарету из губ, оглядывает Джоуи. — Чо ты нервничаешь-то, въехать не могу?.. Вот мне не похер, я из интереса спрашиваю. — Я понимаю, просто… — Джоуи снова замолкает, держит дым в зубах, выдыхает через паузу. — Это… Сам знаешь… О таком не говорят вслух. Все знают, по-разному относятся, кто-то резко и с желанием отыграться, кто-то с похуизмом и пожиманием плеч. Когда на службе тебя держат, как собаку на цепи, не кидают долго в бой, ебаться хочется зверски. Кто ходит по шалавам, кто пристраивает хуй в тёплых дырках таких же не ёбанных барышень из своих же войск, а кто от безысходности толкает руку товарищу в штаны под ремень. Мёрвин на фоне многих ходил как сраный святоша — ёб только свой кулак и не смущался сообщить об этом, когда его прерывали. Сейчас Мёрвин думает, что это тоже было своеобразной игрой на публику. Знал, что всё похерено, что он сбежал, как уёбок, и пытался в своих глазах показаться себе верным мужиком. Но понятие верности оказывается шире. И никому, нахуй, не нужны были его стиснутые зубы и мелькающая красно-сжатая ладонь на залупе. Зато это было весело. Мужикам он обещал, что привезёт вагон своей спермы для их мам, поэтому заочно собирал очередь тех, кто хочет младшего братика или сестричку. Для которых он, разумеется, никогда не будет отцом, даже воскресным. В этот раз Джоуи мнётся дольше. И после того, как Мёрвин говорит, что всё в порядке, не нужны ему конкретные имена и лица, и после того, как они полностью замолкают минут на десять, что становится напряжённее, чем от самого вопроса. — Был… Всего один раз, — наконец колется тихо Джоуи, закуривая новую сигарету, выдыхает дым по непритязательному пейзажу улицы. — Да и как… был. Не было нихера. Просто попытались. — Попытались?.. Джоуи козырьком из ладони прикрывает глаза от солнца, упирается локтём в перила, сжимается в плечах. Мёрвин после затяжного ожидания и очевидного пиздежа цепко наблюдает за его лицом в тени, за сжатой челюстью. И внутри начинает закипать. Не из-за Джоуи вовсе, а из-за терпкого аромата говна, которым несёт от скрываемой истории. Это чувствуется, выделено ебланскими паузами, напряжением в мышцах. — Ну?.. — Чувак из ВВС был, — выцеживает из себя фразу. Затем прикрывает глаза, затягивается неглубоко, будто пробуя найти в пустом чмоканье фильтра слова. — Ну и просто… Не сложилось. Назначили место, пришли да и… Да и не стали. — Ага, блядь, — Мёрвин зло хмыкает, покачивает иронично головой с раздражённой резкостью. — Так ебаться хотели, что передумали… Хули чешешь? Джоуи молчит. Смотрит вниз на улицу. Мёрвин дёргано отводит взгляд, затягивается крепко. — Что-то сделал? — это выхлёстывает изнутри кипятком, шпарит глотку мерзким, уже неотвратимым. Джоуи усмехается мягко. — Ага, ушёл, блядь, — посмеивается спокойно, честно. — Нет, он нормальный чувак. Наверное. Не сказать, чтобы я как-то тесно с ним общался. — Тогда что? — Мёрвин давит, чувствует, как охотничья собака, что несёт, тянет его по следу. — Хули не стали?.. Увидел кто-то? Ладонь с зажатой в пальцах сигаретой дёргается. Спадает пепел на чужие головы. Джоуи уже и второй рукой лезет к глазам. Одной будто стыдливо прячет лицо от солнца, другой — делает вид, что чешет уголок глаза, дымит сигаретой в пальцах. — Ну… Да-да, блядь, увидели, — сдаётся под напором. — Кто? — Мёрв, какая, нахуй, разница?.. — Кто, я спрашиваю? Снова замолкает. Мёрвин рефлекторно подбирается, напрягается в плечах, будто готовится к чему-то быстрому, резкому. Такое же ощущение перед первой перебежкой между укрытиями под обстрелом, перед шагом на улицу, в которой чуешь, что залегли боевики или всратое сопротивление. Мёрвин готовится к удару. Не к физическому, но под дых. — Колчек. По спине холодом, в голове простреливает. Первая мысль “убью”. Вторая, сдёрнутая упавшим угольком с конца сигареты на пальцы, чуть снижает градус, сбивает помутившуюся перед глазами пелену ярости. Мёрвин смаргивает медленно, выдыхает. Чуть погодя оглядывает покрасневшее пятно на костяшке пальца, замороженно тянется затянуться. — Что он сделал? Его голос проседает под сдерживаемой тяжестью злости. Держит на цепи, чтобы точно знать, по какой причине он рванёт в Коннектикут бить ебло сраному Колчеку. У Мёрвина в голове будто резко всё сходится: вот почему ему так хотелось подковырнуть Джейсона, вот почему ищет причины зацепиться за него. Будто это не его личное и уязвлённое, нет, это самый объективный и логичный повод. Он имеет теперь все основания это сделать напрямую, не хуёво скрывая. — Что он… — Да ничего он не сделал, — резко выдыхает Джоуи, зарывается пальцами в волосы. Качает самому себе головой, прикрыв глаза. — Мёрвин, он ничего не сделал. — Ты пиздишь. — Нет, блядь, я тебе клянусь. — Тогда что, нахуй? — Мёрвин подаётся ближе, пробует заглянуть в лицо к Джоуи, но тот, как знает, уводит в покачивании голову в другую сторону. — Джоуи, ты хуёво врёшь. Ну, блядь?.. Что он, нахуй, сделал? Давай, говори, раз уж начали! — Ничего. — Тогда хули ты тут драму разводишь?! — не верит. — Если этот пидорас тебе ничего, тогда какого… — Бля, Мёрв, он покрыл меня! — Джоуи наконец поворачивается, устаёт поддаваться. — Он меня прикрыл, ясно?!.. Нихуя он мне не сделал, не отпиздил, ничего!.. — Значит, что-то спизданул, — Мёрвин растягивает губы в одичалой улыбке — докопается до правды. — Спизданул, я ведь прав? Да?.. Джоуи едва встречается с ним взглядом, как поджимает губы и, покривившись в раздражении, сплёвывает в пепельницу. — Что он сказал тебе? Ну, говори! — Да ничего не сказал, заебал!.. — прорывается злостью в ответ. — Бля, он просто!.. Да просто мы ссыканули, тот хер утёк, чтобы не опознал кто именно, а меня-то Джейсон и по хую узнает!.. Он ничего не сказал по этому поводу, только хуйнул, чтобы я больше так откровенно не тупил и места выбирал получше!.. А то!.. — А то что?.. Джоуи перемыкает снова. Он вздрагивает в плечах, поджимает добела губы. — Чо остановился?.. Давай! — А то можешь узнать ты. Кипящее внутри заледеневает за секунду. Мёрвин не понимает. Нахмуривается недоумённо, шикает, желая спровоцировать на что-то более честное, потом оборачивается, затягивается, видит побито-измождённое лицо Джоуи, которое он бессильно опускает на ладони. Он совсем ничего не понимает. — Чо за хуйня?.. — на порядок тише сплёвывает. — И что, если бы я узнал?.. Ты боялся, что я отпизжу или не так пойму?.. Или что, блядь?.. — Нет, — глухо раздаётся из рук. Мёрвин сильнее нахмуривается. Скукоживает рожу в полной бессмысленности поведения и того, что история пуста, как стакан после виски на столе. Всё это как-то… Тупо, по-еблански. Непонятно. — Что нет? — тупой вопрос на тупое непонимание. Джоуи выдыхает тяжелее. Поднимает голову, поводит челюстью, будто пробуя нехорошие слова на вкус. — Он сказал, — говорит тихо, — чтобы я был скрытнее. Ему-то и так, нахуй, видно, но пока ты не видишь, всё не так дерьмово. — Не вижу, что ты по мужикам?.. — Мёрвин не догоняет. — Ну вот я ща вижу, и… Джоуи оборачивается и смотрит долгим усталым взглядом. Мёрвин секунду вглядывается в ответ, пробует предугадать — что мог Джоуи себе напридумывать? Что он зверь, что он подставит его, сдаст, обваляет в говне или… Джоуи смотрит. Бесконечно долго, тоскливо. И Мёрвин наконец понимает. Кажется, вместе с ним замирает улица: движущиеся лучи солнца по стене здания, мелькающие головы людей под балконом, улюлюкающие голуби где-то под крышей. Всё останавливается. Секунда — возвращается шумом, смехом, бибиканьем, цоканьем ножек по крыше и голубином воркованием. Мёрвин не знает, что сказать. У него нет ни единой блядской мысли в голове. Джоуи вздрагивает нервно-иронично губами в улыбке — не хотел говорить — отталкивается от перил руками, затушивает сигарету в пепельнице. Уходит внутрь квартиры, тихо прикрыв за собой дверь. Мёрвин стоит с чадящей сигаретой в пальцах ещё минуту. Потом, наконец, укрепляет в себе осознание. Все эти годы. Всё это сраное время Джоуи был свободен для него всегда, всегда был рядом, не заводил никаких продолжительных отношений, скрывал, что ебётся, что гей, что… Он скрывал то, что лежало буквально на поверхности. Мёрвин не понял этого ни когда обхватывал его за плечи в Ираке, тряс в объятьях, смеялся в голос; ни когда Джоуи встретил его в аэропорту, нажёвывая сладкую жвачку быстрыми движениями челюстей, нервно сглатывал, не привычный быть без очков; ни когда Джоуи лежал на нём в стриптиз-баре, сжимал бедро, нашёптывал какую-то хуйню про цвет софитов и гибкость девушек, а не про их сексуальность. Даже когда Джоуи припечатывает его пьяного поцелуем — Мёрвин не понимает этого. А сейчас как сдерживаемой плотиной за много-много лет — осознание сбивает с ног. Мёрвин беспуто стоит на балконе, смотрит заледенело на пепельницу, из которой ниткой поднимается дым. Он не просто проебал по-тупости, он был сраным слепым уёбком. Ему было удобно. Джоуи был комфортным товарищем и другом. Он пользовался этим, опуская очевидную даже для сраного Колчека истину. Никто, нахуй, не будет так долго таскаться за человеком из товарищеских чувств. У всего есть границы, спасение утопающего дело рук самого утопающего. Мёрвин тонул, а за ним нырнули. Ни раз, ни два, с ним тонули вместе. Мёрвин охуевше садится на перила, умывает ладонью лицо. Появляется первая мысль — “пиздец”. Вот что имел в виду Джоуи, говоря в подушку это слово. Вот, что произошло ебаней, чем всё на свете. В каком-то смысле Мёрвин успевает преисполниться ненавистью к себе за многое. А за это вдруг не может — не хватает сил. Это просто опустошает, уничтожает в пепелище, и война столько жизни не вытягивает. Мёрвин заходит в квартиру спустя минут десять. Джоуи брякает на кухне графином с водой, наливает себе в стакан. — Как долго? — спрашивает, остановившись где-то у островка, выдерживает дистанцию. Джоуи оборачивается. Это можно понять только по тому, как его ступни переступают по полу. — Да с самого начала практически, — безрадостно-апатично. Мёрвин моргает. — С самого начала чего?.. — Как познакомился с тобой, — хмыкает, следом булькает вода, слышатся мелкие глотки. — Всё как-то… Быстро было. Сложно сказать. Мёрвин с трудом отдирает от пола взгляд и поднимает. Джоуи осаживается задницей на тумбу, отставляет рядом стакан с водой. Кудрявый, с узкими плечами, вытянутым торсом, с острым кадыком. С глазами, в которых впервые в жизни Мёрвин углядывает полное и всепоглощающее умиротворение. То, что он сам, может, и чувствовал когда-то, но забыл за пеленой войны с иракцами, с больными наглухо боевиками, террористами, с самим собой. Ему не верится, что всё это время Джоуи смотрел на него именно такими глазами. Глазами, в которых он был его миром: душевным и материальным. Мёрвин всматривается в его лицо долго. Не верит себе, что мог быть настолько слепошарым ебланом. Джоуи выдерживает взгляд, смотрит в ответ. Потом всё же смущённо кашляет в сторону, отворачивается, будто прочистить горло в кулак. — Не хотел, чтобы это было так по-уебански, — глухим смешком говорит. — Да и тебе это… Ты понимаешь. Мёрвин понимает и не понимает. Он понимает, что Джоуи абсолютно прав насчёт него, но не понимает, как всё это время он смотрел сквозь человека. Даже сейчас, когда вроде охуеть, прозрел, а смотрел мимо этого. Мёрвин ёбаный идиот. Пачка на балконе после напряжённого разговора остаётся зиять белой пустотой с крошками табака. Они немного таскаются по квартире, делают какие-то действия по инерции, даже перекидываются парой слов о том, что можно включить кино. Мёрвин говорит, что выйдет за сигаретами, Джоуи вяло кивает ему вслед головой, не оборачиваясь. Определённо, он рад наконец остаться один и предполагает, что теперь это будет надолго. Возможно, навсегда. Мёрвин и сам, чай, не долбоёб — чувствует, что нужно уходить. Нужно уйти, оставить его в покое, дать собраться с тем, что он так тщательно утрамбововал внутри, а теперь рассыпал как стеклянную крошку с совка. Быстро доходит до магазина, с пиканьем пробивают сигареты. Мёрвин выходит на начинающую темнеть улицу с лёгким бризом тёплого ветра и смотрит на перекрёсток. Он может прямо сейчас пойти домой. А может вернуться обратно. Правильнее всего — домой. Мёрвин подкуривает долго чиркающей зажигалкой, осаживается на дорожное ограждение возле перекрёстка. Думает. Солнце медленно садится за крышами зданий, блестят слезливо окна, прощаясь. Сколько бы не думал, а всё равно за такое короткое время не прийти к какому-то ответу точно. Поэтому лучше всего просто и без лишних разговоров поступить правильно. Мёрвин шоркает ботинком по асфальту, поднимаясь, и решает подумать обо всём по дороге домой. Знакомая дорога, линия загорающихся фонарей к сумеркам. Подъезд, уже практически домашние пролёты, дверь. Когда Джоуи открывает дверь, он выглядит охуевшим больше, чем после впервые услышанной шутки про мамку. — Ты… — он моргает, лупится сквозь надетые обратно домашние очки, долго не отлипает рукой от дверной ручки. — Забыл что-то?.. — Ёбнулся?.. — делано-уверенно хмыкает Мёрвин. — Я за сигаретами выходил. Мамаша склеротик и ты в неё?.. Он впускает его внутрь, ещё не до конца осознавая, что происходит. Мёрвин буднично выкидывает пачку сигарет на стол, ветровку с плеч на диван. Джоуи тащится за ним как подстреленный, в непонимании наблюдает за перемещениями. Мёрвин наконец останавливается, не зная, что бы ещё сделать для показательной будничности и похуистичности, оборачивается на застывшего в проёме Джоуи. Подходит, тянет за шею ладонью к себе. Джоуи по ощущениям давится выдохом, задыхается, раскрывает рот только по наитию, чтобы по длине языка дать вылизать рот. Затем жмурится, выдаёт нечленараздельное мычание в губы и обхватывает обеими руками за затылок, как безумный. Мёрвин толкает его резко потерявшую стойкость фигуру к стене, ловит на мгновение скользнувшее колено по своему бедру, разрывает поцелуй: — Запрыгивай, чего уж. Повторять дважды не приходится — Джоуи впечатывается покрепче в стену и, оттолкнувшись лопатками, подпрыгивает, даёт себя перехватить под задницей. Теперь он нависает сверху погнутым столбом, порывисто гладит по затылку, вошкается суетливыми руками по плечам, спине, волосам, ушам. Падает раскрытым ртом на его, шумно дышит, целуется, как последний глоток над водой ловит. — Блядь, Натан… У Мёрвина его имя как по позвоночнику стекает: крепче стискивает его ноги в руках, подбрасывает всего для удобства на себе, чтобы услышать охуевший вздох, сминает по-хозяйски задницу в руках. — Удобно? — ухмыляется он в губы Джоуи. — Охуенно, — одними межзвучаями. Мёрвин практически улавливает настроение поебаться после полного выворота кишок таким откровениями, задаёт себе направление до дивана, но Джоуи вовремя головой ебошится об угол полки в коридоре, скрючивается, и Мёрвин шикает, спускает его с рук, проверяет, не расшибся ли. Всё сглаживается практически так, как надо. На секунду Мёрвина по привычке переёбывает паникой, тревогой, что всё как-то странно, по-ублюдски у них выходит, потом ворочается на кровати и перекидывает руку через Джоуи, подтаскивает его к себе, загребая в объятья. Джоуи, нахуй, никакого дерьма в этой жизни не заслуживает. Ни от него, ни от кого-либо ещё. Мёрвин так и не знает, что ему ответить. Он и с чувствами-то толком не разобрался, думал, ладно уж, по ходу пьесы. Но одно он знает точно и без оговорок — всё, больше без предательств, без побегов. Что бы Джоуи не думал, он обязан ему тем, что сейчас вообще смотрит на мир без пьяной поплывшести. Джоуи после того вечера ходит ещё недели две, как пришибленный. Смотрит вокруг, как китайский турист, охуевает даже от простого протягивания сигареты, благо, не фоткает, одержимо щёлкая вспышкой. Оба прицениваются, осторожничают. Курс намечен, приказ дан, а как ужиться в по-диковинному новых условиях — пока неясно. Мёрвин делает, как привык — плывёт по течению. Сейчас он хотя бы уверен, что сам его задаёт, с трезвой головой, не пугливо съебнув по излучине нахуй в тупик. А, значит, его принесёт к какому-то относительно хорошему итогу. Джоуи после двух недель охуевания постепенно начинает расслабляться в плечах. Перестаёт ждать подъёбки, того, что всё резко погаснет, как экран ноутбука после останавливания фильма. В части ведут себя, как обычно. Они и не сталкиваются особо нигде, кроме как в курилке за одним из управленческих корпусов, перешучиваются, тянут пару сигарет вместе. Потом расходятся и под вечер встречаются у ворот. Мёрвин прокручивает ключ зажигания, слышит, как Джоуи рядом хлопает дверью на пассажирском, и включает фары. — Зря ты так, Джейсон и вправду нормальный мужик, — решает как-то Джоуи вернуться к острой теме, но с другой стороны. — Он ведь тогда… Там нам шкуру спас. Он тебя вытащил. — Знаю, — бесстрастно соглашается Мёрвин, не покривив душой. — Потому и говнюсь. Кому нравится быть ссаной дамой в беде со вспоротым брюхом?.. — Мы оба тогда пиздец везучими были, — шикает смешком. А потом, чуть помедлив, неуверенно касается ребром ладони руки Мёрвина. — Но за тебя я ему благодарен. Да… И за то, что сказал тогда. Не сдал, сучёныш. Мёрвин отслеживает взглядом касание Джоуи. Берёт прямолинейно за руку. — Я по гроб жизни ему должен, — хмыкает, дёрнув уголком губ в ухмылке. — За всё. Мёрвину и впрямь нужно поблагодарить Колчека за многое: за то, что тянет его тогда до последнего, что верит в них до последнего, ебошится с теми крысами из ЦРУ как лев, лишь бы никого не увели за угол и не пустили налегке пулю в затылок. Джейсон Колчек заслужил честно звание капитана. Он заслужил и больше. Например, кольцо на безымянном. — Ставлю сотку, что он привёз её из Багдада, — в ходе разговора активно кивает Джоуи. — И ещё готов дать полтинник, что Никки точно ебёт, чо это за мадам. — Давай сюда свою сотку, щенок, — по привычке усмехается Мёрвин, затягиваясь. — Никки, блядь, в душе не ебёт, ток круги наворачивает, чтобы Колчек ему, как, блядь, святому отцу душу излил. Хуй там плавал, не знает он нихуя. — Забьёмся? — протягивает ладонь Джоуи, сверлит масляным взглядом. — Если проебёшь, то, блядь, с тебя новая приставка мне с доставкой на дом. — А если ты вьебёшь? — смотрит весело с прищуром, наслаждается профилем Джоуи в закатном солнце. — А если я въебу, то… Джоуи выдыхает стоном, скрючиваясь над Мёрвином. Падает лбом ему на плечо, крепче обхватывает его шею пальцами. Они ебутся на диване, когда Мёрвина наконец заёбывает смотреть фильмы и довольствоваться только поглаживанием коленом через ткань штанов. Он заставляет Джоуи оседлать его, стянуть нахер штаны и толкаться ему в ладонь. Слюны так много, что она капает на пах, заставляет Джоуи суетливо отдёргивать руку, не даёт сконцентрироваться на взаимной дрочке. — Ты прикалываешься, блядь… — шипит он, сглатывая на ухо. Мёрвин не прикалывается — хочет узнать, какой темп сам себе задаст Джоуи. С какой скоростью и паузами будет трахать его ладонь над ним, как будет жмуриться, выстанывать, где будет просить облапывать, когда будет доходить до пика. Пока Мёрвин знает одно и точно — он крепко держит руку на его голой заднице, стискивает с наслаждением и представляет, что когда он будет драть его, как сучку, его взгляд не отлипнет от входящего члена в тугую дырку, от покачивания ягодиц, от обернувшегося через плечо Джоуи. Как же это будет охуенно. Мёрвин смотрит долго, не мигаючи, по-хищнически. Вбирает в себя каждую оброненную эмоцию, вид изломившихся бровей, раскрытого в выдохе влажного рта. — Давай, Хосе, я смотрю, — подзуживает хрипловатым шёпотом. Джоуи мучительно зажмуривается, валко поднимает на локтях, упираясь в спинку дивана по сторонам от его плеч, заглядывает в спокойно-наблюдающее лицо. — Тебе… — Мне и так охеренно, — показательно оглядывает зависшего над ним Джоуи, подольше смотрит на зажатый в своей ладони его член. — Хочу посмотреть, как кончаешь. Покажешь папочке, как тебе хорошо? У Джоуи и в темноте заметно, как краснеют уши, скулы, какое-то рандомное пятно на лбу и щеке. — Завали ебало, — совсем жалобно. Хлюпает ладонь, делает размеренное движение по члену. — Блядь… Мёрвин вглядывается в каждую незаметную мимическую морщинку. В выступившую вену на лбу, в подпрыгнувший кадык на горле. Завороженно двигает рукой, задаёт неторопливый темп. Под ладонью сокращаются мышцы упругой задницы — Джоуи покачивается рефлекторно навстречу. — Так хорошо?.. Разумеется, Джоуи хорошо. Он хмурится, жмурится, смущённо-дико отводит взгляд, а потом поддаётся, начинает трахать его руку, впиваться горяченными поцелуями, что слюна аж по подбородку. Лучше этого Мёрвин определённо ничего не видел. Джоуи в один момент продирает глаза, резко распрямляется над ним, ищуще обводит взглядом по поджарому торсу Мёрвина, по его широкой груди, опускает бегло ладонями ошарить, проверить на материальность. У Мёрвина срывает башню. Наглухо. Он не представляет, как не мог, не хотел видеть этого безумного взгляда на себя, жаждущего и липкого. Сейчас он хочет его до последнего. Видеть, смотреть, запоминать, держать твёрдо руку, чтобы в неё до удара яйцами вколачивался Джоуи. Это великолепно. — Если ты въебёшь, щенок, то на любое моё самое ебанутое предложение ответишь “да, окей”. — Бля-я-ядь, нет, Мёрв!.. Я знаю тебя, это будет какой-нибудь пиздец! — А ты сомневался?.. — Чёрт, это не то, на что я готов спорить про бабу Колчека и Никки! — Ссышься? — Да, блядь, ссусь!.. Джоуи кончает Мёрвину на живот много и густо. Они оба достаточно дрочили друг друга прелюдиями с пососушками, осторожными попытками ничего не разъебать, что едва начало выстраиваться. Мёрвин выхватывает сломавшийся стон Джоуи губами из его рта. Целует чувственно, захватывает то одну губу, то другую, благодарит, что так долго терпел. Терпел. Как же Джоуи долго терпел. — И как ты меня выносил все эти годы? — походя бросает Мёрвин, заваривая кружку зелёного и посмеиваясь. — Я бы себе переебал как только увидел. — Да есть один способ, — беззлобно, совсем мягко смеётся у плиты. — Я охуел, но он мне понравился. Их разговор тянется от вечера того воскресенья на долгие месяцы вперёд. Говорят обо всём подряд, обо всём несказанном, пропущенном, о всей ебанутой херне, которая в голову лезет. — Я завидовал твоей жене, — шёпотом, смеясь неловко, говорит Джоуи спустя месяца четыре. Приглаживает отрастающие волны волос от лба по голове, смотрит в потолок. — Думал, бля, вот если бы… Если бы, может, я родился женщиной… — Ну и хуйня, — весомо обрывает Мёрвин. — Из тебя бы получилась ультра страшная баба. — Чо, прям как твоя мама?.. — Хорош, сучёнок, — улыбается совсем по-тёплому раскисше, тянет за шею к себе, целует. Готов ебануться от того, насколько счастлив. До Мёрвина всё доходит с неебическим опозданием. Понимание, жизнь, чужой взгляд с мягким прищуром. Мёрвин вдруг понимает, что бежал от жизни, боялся брать ответственность за неё, но жизнь вообще не спрашивала его ебучего мнения и согласия. Тут без разницы, как и на войне: можешь сколько угодно бегать, натаскиваться на своевременные уклоны, удары, выстрелы по мишеням, а если будет нужно — то всё это не спасёт и не убережёт. Главное, какие люди вокруг и что они сделают. Всё существует в неведомом хаосе из чужих решений, поступков, слов. Спустя пять месяцев Мёрвин не видит смысла тянуть и предлагает съехаться. Ну, как предлагает: ставит перед фактом, когда Джоуи садится в машину, оповещает о том, что они едут смотреть дом недалеко в пригороде. — Ты уверен?.. Слухи ж могут… — Да до пизды, — дёргает в скупом раздражении губой, прокручивает руль на повороте. — Чо, блядь, они ходят и проверяют, кто с кем живёт, кого я у себя в кровати трахаю?.. Пока не ору на каждом повороте, хуй узнают. А узнают, да и пошли на хуй, пойду, блядь, хуярить разнорабочим. Джоуи подпирает висок пальцами, уперевшись локтём в стекло, смотрит искоса. Потом пропускает смешок и качает головой. — Ну скажи хотя бы примерно, какую хуйню ты можешь мне загадать или предложить, — тянет жилы Джоуи после спора. — Не знаю, посмотрим. Если взъебу тебя и подвернётся случай, тогда и придумаю. — Блядь, Мёрв!.. — А что ты думал?.. В сказку своей мамочки попал?.. Кино, руки с зажатыми сигаретами, полная пепельница на столике на терассе. Залежавшаяся бутылка пива на дверце холодильника, шутливое хлопанье по плечу. Откинутый джойстик в гостиной у приставки, косые лучи из дешёвых штор. Щёлкающая крышка смазки в тумбе у кровати, сдавленное “Натан” в губы, когда толкается плавно бёдрами. Клокотание твари в темноте и резко распахнутые глаза. Мёрвин просыпается в кровати спустя год, смотрит охуевше и испуганно на светло-голубой квадрат на потолке спальны. Может, он сдох там, в храме Аккад?.. Сожрали заживо? Он порывисто выдыхает, смаргивает образ. Скрипит матрас, Мёрвин неловко переворачивается на бок. Джоуи раскидывается рядом как звезда, мажет раскрытым ртом по складкам на подушке. Мёрвин находит сверхдебильным его спокойное выражение лица, улыбается и загребает вольно к себе, заставляет сонно перевернуться, подстроиться рядом. Джоуи сжимает на рефлексе свою руку поверх его ладони на своём животе. Без кольца. Оказывается, не всегда нужны конкретные вещи, чтобы за них цепляться. Можно просто открыть глаза и увидеть смысл в том, что находится рядом. Принять его, позволить себе влиться и узнать единственное, ради чего нужен этот ебучий мир. Мёрвин редко так делает, но пользуется тем, что Джоуи спит крепче него с похмелья. Прикрывает глаза, осторожно и нежно целует в выступающий позвонок на шее, прижимается носом к изгибу угловатого плеча. Верность — понятие шире золотого ободка на пальце. Мёрвин готов это понять спустя три года жизни на гражданке. Всё, что ему нужно — у него уже есть. Это не нужно отвоёвывать ни у кого, биться до треска челюстей. Джоуи сквозь сон теснее сжимает его руку, реагирует на поцелуй. Но не просыпается.