С корабля на бал

Ягыз быстро распознает ее недоумение. Он и сам понимает, насколько нелепо может звучать его вопрос после всего, что было. Но именно теперь ему хочется, чтобы она приняла его. Если даст поцеловать себя, значит простит. Простила. И не нужно слов. Неловких слов, способных все разрушить. Человек который без спичрайтера и подготовки произносил речи на сотне открытий/закрытий, сейчас боится необъяснимого косноязычия. Хазан, как застывшая кукла с одними живыми глазами, стоит перед ним и моргает чуть чаще положенного. Не отвергает. Не посылает ко всем чертям… Ягыз делает шаг, осторожно склоняя голову к лицу девушки. Руки его инстинктивно обнимают ее за предплечья. Он даже этого делать не хотел, но не успел остановить себя. Наверное из опасения, что Хазан отступит, сделает шаг назад или как-то ещё остановит его. Собственная поспешность вынуждает его застыть перед самым ее лицом, не прикасаться к ней губами. Глаза в глаза. Девушке спирает дыхание. Хочется вдохнуть, но не получается — воздух снаружи горячее того, что внутри. О, Аллах, он еще спрашивает! Взглядом. Будучи не в силах выдержать его немой вопрос, Хазан прикрывает глаза и следом выдыхает. Лишь принимая его, лишь впуская в себя, она может наконец дышать. Словно во всем этом сложном веществе, называемом «воздух» Ягыз был его главной составляющей — кислородом. Губы ее чуть расслабляются, приоткрываются, вдыхая близость между ними и именно в этот момент она чувствует мягкое прикосновение любимых губ. Как она скучала… Тоска, облекаемая в слабый стон, невольно вырывается из груди. Этот звук сводит Ягыза с ума. Меж широких бровей залегают складки щемящего удовольствия. Он шумно вздыхает ей в самые губы, крепче захватывая Хазан в плен своих объятий, сжимая ее тонкие руки, вытянутые по швам. Вот так, вот так, малышка, и не нужно слов, — частым пульсом бьётся мысль ему в виски, призванная успокоить скорее самого себя. А большие руки все крепче сгребают в охапку девичье тело. Горячие губы Ягыза мягко касаясь, ласкают спелую мякоть нежных губ, вкладывая в поцелуй всю нежность, на которую он в этот миг способен. Его тёплая ласка дурманит, забирает почву из-под ног, бросает в дрожь, разгоняя по всему телу табун мурашек, будто целенаправленно притаившихся в позвоночной впадине. Их массовый исход пробирает ознобом по спине, болезненно сгущаясь в самом низу. Да, это — тоска. Нереализованная, жаркая потребность в нем. Хазан плохо дается романтический трепет, с которым целует ее этот мужчина. И она начинает раздражаться своей пылкостью, которую заперли, разоружили нежным любовным поцелуем. Поцелуй любви, а не страсти… Словно то самое признание, о котором она так мечтала, а сейчас готова перемотать, как постылое, слишком растянутое интро в их историю любви. Только она собирается сделать попытку отстранится, как ощущает, что он, едва отпустив её губы, щекотно мажет кончиком носа по скуле, по щеке и скользит вниз, зарываясь в ворот ее курточки, шумно втягивая её запах, невесомо касаясь губами голой кожи от основания шеи и до линии роста заплетенных в косу волос. О Аллах! Она вся трепещет, готова растечься здесь лужицей, прямо к его ногам. Позорище! Перестав чувствовать пальцы, Хазан опускает пакетик с каштанами, который держит в руке. Запечённые плоды рассыпаются между ними. Она рассекречена. Ужас ужасный! Девушка в досаде позволяет упасть следом и бумажному пакетику. Большая ладонь ложится ей на затылок, опускается на косу, пропуская и сжимая её между пальцев. Ягыз снова зарывается лицом ей в ворот, горячо сопя прямо в покрасневшую, пульсирующую кожу. — Хазан, я люблю тебя. Не представляешь, как сильно я люблю тебя… — глухо произносит он ей в шею, крепче прижимая к груди. Будто чем откровеннее он обнажает душу, тем неумолимее растет опасность её потерять. Ещё чуть-чуть и она растворится, ведь он посмел полюбить всем сердцем и душой, и хуже того, позволил себе открыться, обнажил перед ней этот удивительный орган чувств — сердце. Хазан при этих его словах застывает, раздражение, которое она готова была выплеснуть, вмиг испаряется. А что приходит взамен, она не смогла бы сказать точно. То было полное замешательство. Что туда замешали? Чего только не намешали. И ликующая радость и злость, и страх и счастье, уверенность в чувствах Эгемена и невероятность сбывшейся мечты. Ягыз, наконец, отстраняется, чтобы хоть как-то понять происходящее между ними. По коже Хазан, где секунду назад было его горячее дыхание, пробегает неуютный холодок. Она ежится, крутит шеей. Тонкая ладошка неожиданно потирает это место. Ягыз окончательно собирается с мыслями и пристально разглядывает её. Глаза Хазан темны, губы тайком прерывисто выдувают накопившийся вздох. Он смотрит на пальчики, что потирают нежную кожу. Хазан замечает и неловко отводя взгляд, убирает руки в карманы. Парень наблюдает за результатом своей почти мальчишеской наглости, и, судя по довольному, мечтательному блеску, промелькнувшему в его глазах, вид засмущавшейся девушки ему однозначно нравится. Он настолько счастлив, что даже не ждет её слов в ответ на эту просьбу-выходку с поцелуем, и готов сколько угодно ждать ответных признаний. Не желая смущать её дольше, он все же выдерживает паузу… а вдруг! Но Хазан упорным взглядом в сторону, казалось, уже высекла дупло в ближайшем дереве, не позволяя себе как-то иначе сбежать из создавшейся ситуации. А как ещё поступить, когда предпочитаешь не говорить об услышанном? Когда настолько ошеломлена. Ягыз вежливым жестом предложил девушке продолжить прогулку, но Хазан, будто очнувшись, бодро встряхнула плечами: — Ягыз, мне нужно ехать домой, поздно, пройдёт целая вечность пока я доберусь до другого конца Стамбула, — в оправдание своим словам она подняла взгляд к чернеющим в вечернем свете верхушкам деревьев. — Я тебя отвезу, — предложил Ягыз тоном, не терпящим возражений. О, сердце Хазан было пó‎лно возражений. Но больше того оно было пó‎лно любви. Ей хотелось кричать о своём чувстве, да только внутренний свежевылупившийся любовный стратег, невесть откуда взявшийся, настаивал на том, что Эгемен должен помучиться. Заслуженно. Полностью заслуженно пострадать. Хоть самую малость. Стратег для пущей убедительности топнул ножкой. И Хазан согласилась, приподнимая подбородок и легонько кивая самой себе. Пройдя несколько шагов, она поняла что Ягыз не идет следом. Обернувшись, девушка заметила пакетик из-под каштанов у него руке. Носками ботинок он раскидывал каштаны в чёрный грунт по краям дорожки. Не смей раскисать, — подумалось Хазан, едва она поняла, что снова любуется им. Она так и не ответила на его предложение. Парочка неторопливо возвращалась к центральной, более широкой части парка. Здесь было намного светлее. Зато лоб Хазан изломила мрачная тень. Эгемен снова привлекал внимание к своей персоне, хотя сам казался каким-то отрешенным, безразличным к происходящему вокруг. Но это не смягчало ревности Хазан. Гневу её словно нужен был лишь повод, чтобы подступить к горлу, заливая щеки хозяйки лихорадочным румянцем. Это было странно, но Хазан больше не бояалсь злиться. Страх потерять Ягыза, который выматывал ее все эти месяцы, проникал в кровь, застывая в жилах, после случившегося в парке стал отступать. Слова признания оказались настоящим антидотом. Зато все невысказанное комкалось в клубок беспорядочных мыслей. Даже к лешему теперь не страшно послать. Как бы далеко не ушёл, все равно вернётся. Аллах, какая же она злая и мстительная. Такая, какая есть! Девушка пожала плечами и невыдерживая посторонних взглядов, подошла к склону. Она молча всматривалась в границу холмистого горизонта и закатного неба с рваными облаками. Урбанистический вечерний пейзаж был по-своему очарователен. Эгемен подошёл следом. Перед ними раскинулась необъятная, залитая заходящим солнцем бесконечность стамбульского муравейника. И только лесистый холм, на котором они стояли, контрастировал чернеющей синевой. Справа плотным рядом темнели клены. За ними просматривалось кладбище. По лаконичным белесым надгобьям с множеством красных флагов становилось понятно, что это не обычное место захоронения. В них угадывалось военно-мемориальное кладбище. Хазан задумчиво смотрела на ровные аллеи, каскадом изрезающие местами срытый склон. Наконец, девушка повернула голову к своему спутнику. Глаза Ягыза блестели, он так же смотрел вдаль, скользя взглядом повсюду и нигде при этом не задерживаясь. По-прежнему отрешенный. Офф. — Знаешь что за кладбище вон там? — Девушка вытянула руку. Ягыз слегка прищурился и вздохнул. — Да, конечно, — коротко ответил он. — А знаешь кто там похоронен? — Нет, кто? — Осторожно поинтересовался Ягыз, полагая что там может быть кто-то из близких Хазан. Ее вопрос заставлял так думать. Ведь в их семье нет мужчин. Всевышний, он так мало о ней знает. Досье собирать он не стал, а сама она ещё не рассказывала. — Бедняки. Все эти молодые ребята — сыновья бедняков. Сколько красных гробов пришло в один только наш махалле! Я с детства наблюдаю одну и ту же картину горя. Вам богачам не понять. Вы не идёте в профессиональную армию. А для этих ребят это последняя надежда прокормить семью! И единственная уверенность, что после их смерти семья не будет бедствовать. Вы, небось, и от армии откупаетесь. Это благодаря им богатеи живут спокойно и дальше зарабатывают свои миллионы. Ягыз замер, поражённый таким наездом. Какая муха ее укусила? Слишком неожиданный пример она подобрала, чтобы уличить его в их социальном неравенстве. Или даже обвинить, судя по тону и рукам, скрещенным на груди. Сторона их отношений, о которой он совершенно не помнил. В памяти ассоциативно всплыли слова Севинч, просящей уберечь семью от «дешёвых, недостойных» женщин. В терминах Севинч речь при этом почти всегда шла о социальной пропасти. А общественное положение служило мерилом благородства. Женщина оправдывалась тем, что выводы её подтверждает жизненный опыт. Даже Ягыз временами верил в эту статистику. А госпожа Фазилет была ее красноречивой иллюстрацией. Ягыз опустив голову, виновато поежился. Нет, не потому что он лично несёт ответственность за извечную стратификацию общества, а потому, что примерил к девушке материнские эпитеты. Но Хазан истолковала его реакцию по-своему, входя в ещё больший раж. — Небось, ты и в армии не служил! — Прищурилась она. — Я служил, — Эгемен поднял голову, глаза его расширились. — Даже если и так, тебе явно нет дела до судеб этих людей. Так же, как и всем богачам. Ты ничего не знаешь о жизни. Слишком громкая обвинительная речь, чтобы спорить. Эгемен пытливо всматривался в ее лицо. — И что ты молчишь?! — Хазан не принимала снисходительной тишины в ответ. — Пытаюсь понять, почему я так неожиданно превратился в объект классовой борьбы? Когда это закончится? Вдруг, не дай Аллах, это станет некой нормой наших отношений. — Что станет нормой? — Демонизация «богачей» и романтизация «бедняков»… и наоборот. — Ягыз коротко вскинул брови и развел руками. Хотела честный ответ, получай. — Слушая тебя, я чувствую себя чуть ли не единственным, кто в ответе за расслоение общества. Хазан, не зная что сказать, по-детски шумно засопела, сжимая в полоску и тут же размыкая пухлые губы. Ягыз пожалел о своём напоре. В поведении девушки явно говорят старые обиды. Кроме того, его внутреннее состояние совершенно не располагало к спорам. Ягыз поежился и запахнул ворот тренча. Блеск в широко открытых глазах отливал ледяным холодом. Краска совершенно сошла с лица. Хазан, обуреваемая горячей злобой, даже не заметила, как мистрет Холодильник променял свою аристократичную бледность на бледность болезненную. — Хазан, ты хотела ехать домой. Давай поедем, — предложил Ягыз. Ну вот, свидание подошло к концу. Кукуруза выброшена, каштаны рассыпаны, слова любви произнесены, гнев высказан, а об Эдже они так и не поговорили. Эгемен завершает их встречу. О том, на минуточку, что именно Хазан хотела поехать домой, она уже не помнила. Любовный стратег советовал забыть об этом обстоятельстве. — Ты езжай куда тебе нужно! Я отправлюсь домой сама! — Упрямо возразила девушка, поспешно развернулась и чуть ли не трусцой поскакала прочь. Ягыз смотрел ей вслед, нерешительно перетаптываясь с ноги на ногу. Что это было? — И что это теперь значит? — Пробубнил он себе под нос и покачал головой. — Отвали или беги за мной следом? Как прикажешь тебя понимать? Что хочет женщина? Даже светило психоанализа, Зигмунд Фрейд, оставил вопрос риторическим. Ягыз зашагал следом, но не пытался догнать Хазан. Единственным желанием сейчас было добраться до постели. Простуда брала вверх, а действие жаропонижающего давно закончилось. Он ее поцеловал. Что ж, и в печали и в радости и в болезни и здравии… Разве не так говорят? — Вспоминал Ягыз брачные клятвы в оправдание незванных опасений о том, что он мог заразить девушку. Тотальная гражданская безответственность! Совсем на него не похоже. Как и признания в любви в тени парковых деревьев. Да и в целом признания в любви. Совсем совсем на него не похоже. Он умозрительно покачал головой. Стоп… брачные клятвы? С Хазан. Ягыз понял, что впервые задумался о женитьбе и заход в тему случился почему-то в таком ключе. Это что-то новенькое и, кажется, слишком важное. Ягыз перешёл по пешеходному переходу, вернулся в бизнес-центр, спустился на минус второй этаж и сел в машину. Всё это время мысли об их возможном совместном будущем не выходили у него из головы. Что получится из этой затеи, учитывая чопорную Севинч, да и в целом всю их семью. А сегодняшний выпад Хазан о богатых и бедных? И что? Ему теперь придётся доказывать, что богатые тоже плачут? Когда Хазан войдёт в его семью, она сама в этом убедится. Хотя он сделает все, чтобы эти слезы ее не коснулись. Грустная усмешка тронула уголки его губ. Войдёт в семью? Какие у него уже грандиозные планы на девушку, а ей невдомёк. Аж самому неловко. А о том, на что Хазан обижается больше — на то, что не стал догонять или если бы догнал, обиделась бы, что он не посчитался с ее решением ехать самой — он разберётся потом. Обязательно разберётся и будет действовать так, как приятно девичьему сердцу и уязвленной гордости. Ему только в удовольствие. Лишь бы Хазан перестала злиться.