Кровавая луна (Blood Moon)

Ей двенадцать, когда впервые просыпается магия. Девочка двенадцати лет. Двенадцатилетняя и такая маленькая, хрупкая, тень, а не девочка. Длинная копна тёмных волос да огромные глаза, слишком большие и широкие для её лица. Ларк — так зовут её — маленькая Ларк, и ей нравится петь, словно жаворонок. Она напевает, шагая по грязным улицам эльфинажа, поёт и скачет по камням, притворяясь, что не замечает окружающей нищеты. Она мечтает о больших замках, полных нарядов, достойных королевы, и столов, бесконечно заставленных едой. Еды столько, что живот больше никогда не будет ныть от голода, а комнат так много, что можно почувствовать себя одной в целом мире. Ларк поёт, и тощие птичьи ноги приводят её к самой пасти эльфинажа, где металлические прутья отделяют её от остального мира. Она обхватывает решётку костлявыми руками, чувствует грубый металл под пальцами и таращится на снующих мимо шемов, которые делают вид, что не замечают её. Её голос стихает, пока она наблюдает за ними и размышляет, сможет ли когда-нибудь стать такой, как они, со своей-то эльфийской кровью. Ларк выглядит как они, да и уши у неё круглые, не острые. Иногда она мечтает, что кончики ушей слегка заострятся, и тогда другие дети перестанут дразнить её и обзывать шемом, грязным шемом, ублюдским шемом. Есть один шемлен, который стоит на страже снаружи эльфинажа. Он такой высокий, думает она, высокий и состоящий из железных частей, насаженных друг на друга как нависающая башня. Железные ботинки, железные голени, железные колени, железные бёдра, а всё, что не железное, покрыто тёмной кожей, как его руки. Ей кажется, что у него доброе лицо. Она не понимает, что просто изголодалась по доброте и принимает за неё все разговоры без криков и ора. Быть может, он и не выглядит добрым, но относится к ней точно с добротой. Мама предостерегает от разговоров со стражей, но Ларк же двенадцать, а не два, да и разговаривать с ней больше никто не хочет. Стражник делится с ней горбушкой свежеиспечённого хлеба из шемленской пекарни в той части города, где ей никогда не побывать. Ларк закрывает глаза и вдыхает, проводит пальцами по корочке, прислушивается к хрусту, дотрагивается до мякоти внутри. Когда она начинает есть, то делает это медленно. Не проглатывает всё зараз, как сделали бы другие дети, а вместо этого растягивает удовольствие, наслаждаясь каждым кусочком теста и корочки. Кончается горбушка всё равно слишком быстро. Он дарит ей цветок, маленький и обыкновенный, крошечный цветок клевера, белый, со спрятанным внутри нектаром. Никто и никогда до этого не дарил ей цветы. Ларк зажимает цветок в ладошке и восхищённо слушает стражника, который рассказывает ей о веществе под названием мёд. Мёд делают пчёлы, которые посещают цветы, а затем тошнят нектаром в свои ульи, чтобы люди могли собрать его урожай. Мягко говоря, нелепая сказка, но забавная, и в ту ночь Ларк достаёт цветок из платья и долго не сводит глаз с его мягкой, увядшей хрупкости. Она представляет, как пчёлка напилась из него и вернулась домой, чтобы стошнить на соседский порог. Прямо как их сосед напротив на прошлой неделе. Милая, разве что слегка растерянная пчёлка, не оса, не одно из тех жутких созданий, которые строят свои дома внутри чужих, а потом обижают любого, кто подойдёт слишком близко. Он называет её именем, которым не зовёт больше никто. Огонёк, нарекает он, блуждающий огонёк, призрачный огонёк, мерцающий огонёк. Ларк не знает, что такое блуждающий огонёк, и после долгих расспросов выясняется, что и сам стражник тоже не знает. Просто ему кажется, что эти слова ей подходят, и Ларк уступает и разрешает называть себя Леди Огонёк. Ей приятно, когда её называют леди, она дорожит этим. В свободное от разговоров время она скачет по булыжникам и добавляет крылья в свой выдуманный замок, красивые платья и настоящие ботиночки с шёлковыми бантами, а также много-много лошадей и карет, которые увезут её — Леди Огонёк — куда бы ей ни вздумалось. Однажды, когда она уходит из дома, мама просит: — Будь осторожна, дален. Ларк обнимает маму, осыпает поцелуями татуировки на её лице, как часто делала, когда ей было четыре, и такое поведение разрешалось и поощрялось. — Обязательно, — обещает она, но не прислушивается к просьбе, не вспоминает о ней, пока не доходит до открытых ворот эльфинажа и не видит входящих внутрь шемов. Через страх и боль в животе она начинает бежать, а грязный подол платья развевается за спиной. Она не останавливается, пока её не окликает знакомый голос: — Леди Огонёк, Леди Огонёк! Это стражник, и он совсем один и выглядит потеряно среди изогнутого, перекошенного лабиринта эльфинажа. Ларк подходит к нему, спрашивает о других шемленах, пришедших снаружи. Стражник уверяет её, что они пришли не за ней, что они пришли сюда за плохим человеком. — Хорошо, — говорит Ларк, думая о старших мальчиках, которые любят швыряться камнями и грубо визжать, когда она поёт, заставляя немедленно замолкнуть и уйти прочь. — А вот я пришёл за тобой, — добавляет стражник. Понимание приходит не сразу, но когда он набрасывается на неё, наваливается, хватает за руки и пытается поцеловать, понимает она всё довольно быстро. Она узнаёт, что руки его покрыты не кожей, а металлом, жёстким, жестоким металлом, который впивается ей в кожу, оставляет жгучие следы на уголке губ, когда она пытается позвать на помощь. Ларк пытается высвободиться, но она слишком маленькая, а он слишком здоровый, и животный страх поселяется и режет глубоко в животе, когда он задирает ей платье и разрывает всё, что под ним. Тогда Ларк начинает кричать, делает глубокий вдох и кричит до хрипоты, продолжает кричать, даже когда металлическая рука зажимает ей рот. Из неё вырываются страшные звуки, громкие; звуки, которые вплетаются звоном в её полную ужаса песню. Стражник подхватывает Ларк и так сильно впечатывает скулой в стену, что голова отскакивает, а песня обрывается из-за нехватки воздуха. Он раздвигает её колени, наваливается сверху. Между ног почему-то становится тепло и мокро, а она чувствует, как что-то рвётся внутри. Магия Ларк неожиданно расцветает, расцветает как кровь, струящаяся по её ногам, расцветает жаром с металлическим привкусом, грубой и тёмной силой. Свечение окутывает её красным ореолом, и каким-то образом стражник её уже больше не трогает: он упал навзничь и теперь пытается неуклюже отползти со спущенными штанами. Ларк безмолвно направляет на стражника руку и чувствует, как что-то рвётся снова, но на этот раз уже внутри него, рвётся достаточно сильно, чтобы он схватился за грудь и начал заваливаться набок. Ларк наблюдает, как мгновение за мгновением жизнь покидает его, который лежит на земле и всё ещё возбуждён. Она чувствует, как наполняется кровью его грудная клетка, и с этой кровью приходит шепчущая сила. Ларк тянется к ней. Сперва неуверенно, но смелеет, когда ничего не происходит, разве что волосы приподнимаются и колышутся под невидимым ветром. А потом стражник испускает дух — это она чувствует — и сила гаснет, за исключением тонкой струйки, медленно сползающей по её правой ноге. Когда она возвращается домой, мама приходит в ужас. Ларк не понимает, почему сама не напугана до смерти, почему всё вокруг кажется отдалённым и холодным, будто что-то разломилось надвое у неё внутри. Она пытается что-то сказать, но голос звучит совсем охрипшим, и в тревоге она прижимает ладонь к горлу. — Дален, ма дален, — причитает мама, причитает и объясняет, что у Ларк начался лунный цикл, причитает и спрашивает, что случилось. — Я покажу! Я сейчас покажу! — и взглядом тёмных глаз она находит на подоконнике давно засохший цветок клевера. — Смотри! Цветок вспыхивает, окутывается дымом и разлетается золой. От этого мама захлёбывается рыданиями, падает на колени, и из неё вырывается поток неразборчивого, ломаного эльфийского вперемешку со всхлипами. Ларк смотрит, склонив голову, безучастно. Будто её здесь нет, будто она со стороны наблюдает за собой, наблюдающей, как мама плачет из-за сожжённого цветка. Она не понимает, почему мама не выпускает её из объятий, не понимает, почему та жмётся к ней всю ночь, или почему рубашка не высыхает от слёз до самого восхода солнца. Понимает Ларк только на следующий день, когда за ней приходят храмовники.