Кровавая луна (Blood Moon)

Удерживать демона на привязи — сложно. Ларк сидит в библиотеке, склонив голову над книгой, но мысли её заняты не чтением. Она не сводит взгляд со страницы, с текста, который расплывается перед глазами, сплетает пальцы обеих рук под столом, вцепляется ими в робу. Перебирает пальцами по ткани, вытирает потную ладонь об ногу, пытается заглушить голос в голове и терпит крах. Он не замолкает. Он никогда не замолкает, никогда не прекращает рассказывать ей о своей злости, своём позоре, как легко обвела его вокруг пальца маленькая смертная девочка. Он говорит, и, несмотря на все принятые меры, чтобы изолировать его, Ларк опасается, что естество Синкопа просачивается в неё, постепенно её изменяет. Она приказывала ему замолчать: «Умолкни, умолкни же!» — но приказ не подействовал и не подействует, пока вся воля Ларк растрачена на удержание демона, на предотвращение смешивания если не их эмоциональных сущностей, то хотя бы энергий. Сосредоточиться, ей нужно сосредоточиться, ей нужно уцепиться за настоящее и не проваливаться в трясину собственных мыслей. Здесь, в библиотеке, Ларк ждёт Гэвина, ждёт начала его смены, чтобы передать ему записку. Пожалуй, с ним можно было бы и просто поговорить, но тяжело избавиться от привычки, которой уже больше года. С ним можно было бы и просто поговорить, потому что теперь она маг, а не ученик, но на всякий случай у неё с собой есть записка. Она не сводит глаз со страницы. Текст книги — какой-то трактат о демонах — обретает чёткость и ясность, потом затуманивается и расплывается. Подсознательно Ларк понимает, что это вредно для глаз, но Синкоп снова что-то рассказывает ей, что-то про эффективное извлечение энергий, и она вынуждена его слушать. — Ларк? Она моргает, приходит в себя, замечает Гэвина, который стоит около неё, опустив на стол руку, облачённую в перчатку. Он намеренно смотрит в сторону. — Добрый день, — шепчет она, и его лицо оживляется. — Рад видеть вас в добром здравии, — говорит он, но не смотрит на неё. — Последний раз, когда я вас видел… …был на Истязаниях. Последнее, что Ларк помнит об этом — это то, что её стошнило и она потеряла сознание, а проснулась уже у себя в комнате. — Вот, — бормочет она и выуживает сложенный листок бумаги из-под книги. Придвигает его к противоположному концу стола, подталкивает к руке Гэвина. Он поднимает руку, забирает записку. Та быстро исчезает за поясом, обвязанным вокруг доспехов. Спустя мгновение Гэвин уходит и продолжает обход. *** *** *** Тьма, беспросветная тьма. Ларк может удостовериться, что её глаза и вправду открыты, только когда начинает часто моргать, крепко зажмуриваясь и затем распахивая веки до предела, напрягая верхнюю часть лица. Она прочищает горло, только чтобы услышать хоть какой-нибудь звук. Вытягивает указательный палец, представляет как пламя, живое и тёплое, зависает над зазубренным полумесяцем ногтя. Комната очень маленькая, едва ли тянет на комнату. Скорее, темница, длиной и шириной в пару шагов, которая вмещает разве что грязную койку да ночной горшок. Стены голые, некрашеные, дверь сделана из цельной тяжёлой древесины, усиленной железными вставками. В двери прорезана щель, прорезана так высоко, что в неё и не выглянешь, но это неважно, потому что щель захлопнута, и её не открывали уже какое-то время. Дни, недели — она не знает, сколько времени уже провела здесь в одиночестве, где отвлечься можно разве что на бредни Синкопа. Нет никакого света, а кормят её нерегулярно. Иногда ей кажется, что еду приносят два или три раза в день, потому что тогда живот жалуется меньше. Но бывает и так, что Ларк понимает: про неё забыли, и тогда она сворачивается в клубок вокруг голодного, расползающегося по телу жжения, борется с тошнотой, сглатывая слюну. Ничего страшного, говорит она себе. В эльфинаже бывало и хуже. Это ложь, Ларк понимает это, но всё равно продолжает убеждать себя в обратном. Она коротает время хождением по камере туда-сюда, узнаёт, сколько шагов отделяют одну стену от другой. Четыре, если идти обычным шагом, и тогда она пытается сыграть в игру, игру под названием «Может ли Ларк перепрыгнуть камеру». Игра быстро наскучивает, но делать ей больше нечего, кроме как задавать Синкопу вопросы, на которые она и так уже знает ответы. Это было его ошибкой, думает Ларк, сразу дать ей так много и не оставить ничего про запас. В конце концов, игра перерастает в «Может ли Ларк лечь и дотронуться до противоположной стены», а затем в «Может ли Ларк лечь и не уснуть». Последнюю игру она проигрывает. *** *** *** Ларк набирается достаточно смелости, чтобы сходить в библиотеку через несколько дней после того, как передаёт Гэвину записку. Она не смотрит на его улыбку, когда входит в двери и направляется к полкам, а потом усердно удерживает взгляд на стопке книг в руках, направляясь к своему привычному месту. Кладёт книги на стол, раскладывает их в виде небольшого форта, берёт одну из стопки и открывает, чтобы начать читать. Она знает, что Гэвин подойдёт к ней, но удивляется, когда слышит тихий скрежет ножек стула по ковру, и то, как в этот стул оседает металлическая груда. Рядом с ней сидит Гэвин — сидит рядом с кроткой улыбкой, открыто сидит рядом с ней в библиотеке, где рядом есть другие люди. Она в ужасе сверлит его взглядом, приоткрыв рот, а челюсть у неё словно свело. — Вы… Вы с ума сошли? — пищит она. Расслабленный, он такой расслабленный, будто для храмовников совершенно естественно присаживаться рядом с магами, облокачиваться на стол и смотреть на них с лёгкой, обезоруживающей улыбкой. Поползут слухи, в этом Ларк не сомневается, разлетятся звуковыми волнами, будут порхать из ушей в уши. Её всё ещё пугает то, что может случиться, узнай кто-то об их с Гэвином разговорах. Она бы предпочла и дальше общаться через записки и посредников, но Гэвин только что втоптал их секрет в пыль, так бесцеремонно сев рядом с ней в библиотеке. — Всегда пожалуйста, — отвечает он, и Ларк от удивления ещё больше раскрывает рот, хотя, казалось, куда уж больше. Гэвин не то чтобы на себя не похож, но в его голосе безошибочно угадываются дерзкие нотки. Это что-то новое, и Ларк не уверена, что рада таким переменам. — Что так подняло вам настроение? — ворчит она на него. Гэвина слегка приподнимает брови, услышав её тон: — А кто-то, смотрю, не в духе? — Только потому, что у кого-то мозги протухли, — ядовито бросает она. — Сесть рядом с магом на виду у всех? Он тихонько посмеивается, и даже сквозь раздражение и тревогу Ларк не может не думать, что этот смех она слушала бы и слушала. — Ты прошла Истязания, прошла с блеском, — говорит он ей. — Чего же теперь бояться, когда мы знаем, что ты способна сопротивляться демонической одержимости? И тогда Ларк осознаёт, что Гэвин не знает или не понимает истинную природу их отношений, что пока он является её тюремщиком, их общение в лучшем случае приведёт к равнодушию, в худшем — к ненависти. Теперь, когда она стала полноправным магом, он, вероятно, считает, что они в равных условиях, но это ни в малейшей степени не так. Храмовники всё ещё способны обнулить её магию, изрубить клинками, воспользоваться превосходящей силой и физической подготовкой, чтобы сломить её. Храмовники — Гэвин — способны на это, и до тех пор, пока он — один из них, до тех пор, пока она заточена в Круге, они не смогут выйти за рамки простого знакомства. Вздрогнув, Ларк впервые для себя отмечает, что, возможно, ей хотелось бы быть с Гэвином чем-то большим, чем просто знакомыми, что бы это ни означало. Это пугает её. — Всего того же, чего опасались, пока я ходила в учениках, — отвечает Ларк, быть может, чуть резко. Синкоп гогочет так громко, что она морщится и едва не зажимает уши. — Вы считаете нас опасными орудиями, непригодными для жизни среди обычных людей. Вы твердите, что нам нельзя доверить безнадзорное использование магии, что мы постоянно находимся под угрозой демонической одержимости, и если один из нас проявляет хоть каплю эмоций, ваш род тут же вспоминает об Усмирении. А если и не об Усмирении, то об одиночном заключении или взятии под стражу. Чего же опасаться, Гэвин? Что изменилось оттого, что мы прошли вашу дерьмовую пародию на экзамен? — слова вскипают внезапно и резко, а глубина чувств застигает врасплох даже её. Гэвин мрачнеет: — Теперь ты звучишь как Тия. — Вот и отлично, — как бы сильно Ларк не желала провести остаток жизни в одиночестве и спокойствии, она всё же считает, что Тия и Либертарианцы в чём-то правы. — Может, мне стоит звучать, как она, если это означает, что вы оставите меня в покое. Его глаза сужаются, вспыхивают эмоциями: — Мы снова вернулись к тому, с чего начинали? Твоя записка заставила меня думать иначе. «Да сразит меня молния на этом самом месте, — думает Ларк, — да разверзнется загробный мир и поглотит меня целиком. Ругаюсь с храмовником в библиотеке на глазах у всех». — Моя записка, — она понижает голос, — Моя записка была простой благодарностью. Слова срываются с губ, и она тут же понимает, что слова эти — ложь. Записка была очень искренней, полной признательности и удивления тем, что он нарушил правила, чтобы предупредить её об опасности. И с чего она теперь так удивляется, что он воспринял всё вот так, допустив возможность отношений, наполненных украденными мгновениями меж книжных полок, в тёмных углах, по паре минут здесь и там? «И что это будут за отношения? — горько думает она. — К чему они смогут привести, кроме как к катастрофе?» — Ты ставишь меня в тупик, Ларк, — отвечает Гэвин разочарованно, разгорячённо. — Говоришь одно, делаешь другое. Никак не могу понять, что с тобой творится, впрочем, как и Тия. Ларк зажмуривается и отворачивается: — Так идите и будьте с ней, если меня так уж сложно понять. Гэвин наклоняется ближе к ней, хватает за руку и крепко её сжимает. Ларк распахивает глаза от удивления, от такой близости к зелёной бездне его взгляда. — Я не хочу её, Ларк, я хочу тебя. Что-то вспыхивает между ними, повисает в воздухе, и от этого губы её приоткрываются на вздохе. Ларк слышит собственное дыхание, которое звучит слишком грубо во внезапно повисшей тишине. Она осматривается вокруг и понимает, что они теперь в центре внимания. Она сжимает губы и выпрямляется. От следующих её слов веет холодом: — Вы забываетесь, сэр. Гэвин выпускает её руку, словно обжёгся, отстраняется, а сам мрачнеет. — Прошу меня простить, — цедит он. Затем резко встаёт и уходит прочь. *** *** *** Когда Ларк просыпается, то обнаруживает, что лежит на койке. Это ненамного лучше, чем лежать на полу, чем она до этого и занималась, но она не помнит, чтобы вставала. Теперь она многого не помнит. Время, проведённое в одиночном заключении, притупляет разум, превращает реальность в сон и обратно в реальность так часто, что иногда она уже не в состоянии отличить одно от другого. Она бодрствует, и в то же время нет, тело её физически отдохнуло за всё то время, что она провела в дрёме, в полусознательном состоянии, погружаясь и выныривая из собственных мыслей. Отдохнуть-то отдохнула, но она чахнет здесь, а тело ослабло от бездействия. Впрочем, есть только одно, чему она не может позволить ослабнуть, и это контроль над демоном. Ларк цепляется за эту мысль, когда все другие покидают её, когда она не может отличить сон от яви, когда простой зуд становится изодранным участком кожи, расчёсанным в полусознательном бреду, когда она сама не знает, чем является размытый гул голосов за дверью камеры: реальностью, воображением или просто эхом разговоров сама с собой. Когда она сворачивается в клубок на койке, прижимает колени к груди, опускается на них лбом, то не уверена, она ли это раскачивается из стороны в сторону, или же это мир головокружительно вращается от голода и жажды. Она лежит на койке и смотрит в чёрную бездну. Прочищает горло. Снова. Снова. Снова. Снова. Ларк поёт. Она поёт песни, которым научила её мама, песни, которые слышала от других детей, песни, которые только мимолётом слышала от шемов. Она не помнит всех слов, но всё равно поёт, поёт, пока не кончаются песни, и ей остаётся только импровизировать. Она поёт, пока не срывает голос, и тогда продолжает напевать себе под нос грудным и тёплым, неровным голосом. Она пропевает гласные, раскрывает рот, глубоко дышит, заставляет голос резонировать по околоносовым пазухам и увеличиваться в объёме до тех пор, пока вся камера не заполняется её песней. Она поёт, перестаёт пытаться попадать в ноты, скользит от звука к звуку в некоем подобии песни. Ларк поёт, и это больше похоже на плач, на стенания, на панихиду, и голос её то становится громче, то медленно затихает во тьме. *** *** *** Эверт находит способ поквитаться с ней после Сатиналии. Во время праздника Ларк редко выходит из комнаты, покидает её только ради лечебницы и пациентов. Сатиналия поднимает настроение всем, и особенно храмовникам, и Ларк приходится лечить, прикладывать руки к покрытым синяками шеям и лицам, рассечённым губам и многим другим местам, проникать внутрь нитями магии, чтобы проверить, не упустила ли она чего. Иногда она не находит ничего страшного, но находит что-нибудь интересное. Когда такое случается, то она больше не сдерживает себя приличиями и принципам, лезет глубже, заставляя пациентов вскрикивать. — Ларк, — каждый раз одёргивает её Тия, но Ларк пожимает плечам, даже не думает извиняться и заканчивает лечение. Быть может, это влияние Синкопа заставляет её меньше переживать о причинённой боли, быть может, это столкновение с сэром Эвертом ожесточило её. Так или иначе, Ларк становится более чёрствой. Это её не беспокоит. Она успевает закончить лечение лишь наполовину, когда храмовники неожиданно врываются в их с Тией комнату. Тия кричит, её пациентка кричит, но Ларк только в смятении таращится на наглое, самодовольное лицо сэра Эверта. Оглушённая ужасом, она не слышит ничего, кроме гула в ушах. Время замедляется, растягивается. Эверт что-то говорит, Ларк видит, как шевелятся его губы. Двое или трое сопровождающих его храмовников набрасываются на Ларк — умно, сэр Эверт, очень умно так обойти её приказ — и затем сквозь гул ясно прорываются два слова: одиночное заключение. — Нет! — вскрикивает она, силясь вырваться из стальной хватки храмовников. — Нет, пожалуйста, нет! Ларк хочет одиночества, но не такого, только не такого, не хочет, чтобы её бросили в яму и оставили гнить наедине с собственным ничтожеством, не хочет быть схваченной помимо своей воли и запертой в клетке. — Нет! — снова воет она, вырываясь, упираясь в пол обутыми в ботинки ногами, но по кивку Эверта один из храмовника отвешивает ей пощёчину, от чего голова откидывается в сторону. Она чувствует привкус крови во рту. На мгновение, на мгновение Ларк подумывает обрушить на них магию, воспользоваться этим сладким металлическим привкусом и кипящей яростью, заточённой в разуме, чтобы преподать им урок, что такое настоящая боль. — Тия, помоги! — вместо этого всхлипывает она, но Тия ничем не может помочь. Её удерживает третий храмовник, одной рукой сжав предплечье, другой вцепившись ей в волосы. — Как минимум месяц, — говорит Эверт, и Ларк ненавидит его, ненавидит его голос, ненавидит его лицо, ненавидит всё, что с ним связано. Она убьёт его, она клянётся, что убьёт его так или иначе, и это будет долго, и медленно, и мучительно, и сделает она это с ликованием и с радостью. Беспощадный смех Синкопа эхом растекается по разуму, пока храмовники тянут её прочь. *** *** *** Она понимает, что находится в заточении достаточно долго, когда приходит очередной цикл и сбивает её с ног. Кровь течёт и течёт, а Ларк плачет и стонет в темноте и не может призвать даже язычок пламени, чтобы оттолкнуть от себя давящую темноту. У Ларк ничего нет, её тошнит, поэтому она позволяет крови течь, течь до тех пор, пока её роба не пропитывается, пропахивает кровью, пока не заливает кровью и койку, и пол, и горшок. Запах менструации приторный и въедливый, и она чует его повсюду. Она никогда не грызла ногти, но за неимением других способов противостоять боли, ей приходится импровизировать. Ларк грызёт ногти, ослабленными зубами сдирает кожу под их краями, старается не замечать солоноватый привкус грязи, и кожи, и ещё непонятно чего. Иногда она настолько голодна, что проглатывает отгрызенные кусочки вместо того, чтобы выплюнуть, и плачет оттого, как низко пала, до какого жалкого состояния довели её храмовники. Ларк лежит на полу и грызёт ногти, и тишину нарушает только резкое щёлк-щёлк-щёлк. Она обкусывает ноготь, чувствует свежую кровь на языке и переходит к следующему пальцу, повторяет проделанное. Когда кончаются ногти, она переключается на кутикулу, на тоненькие полоски кожи, которые стали шероховатыми из-за недостатка полезных веществ и плохого ухода. Дёргает их передними зубами, пока не сдирает и почти полностью не обнажает кожу вокруг всех ногтей. Когда и там больше ничего не остаётся, она принимается за кожу на кончиках пальцев. Она продолжает это занятие даже после того, как цикл заканчивается, не обделяет вниманием ни один палец, раздирает себя зубами кусочек за кусочком. Кровь, думает Ларк. Она — это всего лишь кровь, месиво крови, старой и новой, сухой и мокрой, крови внутри и снаружи, вокруг. Синкоп смеётся и шепчет, умоляет воспользоваться кровью, чтобы сбежать, соблазняет её тем, как легко было бы взять под контроль любого стражника, стоящего за её дверью, и использовать его, чтобы оказаться на воле. Несмотря ни на что, Ларк отказывается. Она желала демонических знаний, но не демонической силы, поэтому она терпит, держит Синкопа на такой короткой привязи, что это становится для неё единственным способом оставаться в здравом уме. Она — Ларк, а он — Синкоп, и она должна, должна держать их порознь. Она не даст им стать единым целым, зацикливается на этой задаче и игнорирует тяжёлую, давящую темноту и необъяснимый ужас, который нарастает внутри, выкручивает живот и грудь, заставляет задыхаться. Ларк никогда не боялась темноты и будет глупо, рассуждает она, начать бояться сейчас. Дышать, ей нужно глубоко дышать, делать глубокие вдохи, чтобы не дать телу трястись и колотиться, вдыхать полной грудью запах засохшей крови и собственных нечистот. Дыхание и чистый разум, чтобы она могла совладать со своим телом, воспользоваться знаниями и опытом, чтобы начать экспериментировать над собой. Как целительница, она понимает, что тело её доведено до предела, что если вскоре её не освободят, то она умрёт, организм начнёт отключать одну систему органов за другой, пока тело не впадёт в шок и затем — смерть. Она ест те крохи, что ей дают, пьёт всё, что оказывается в кружке, но этого недостаточно. Она копается в себе, обследует себя тем ничтожным количеством магии, что может перехватить из Тени. Может ли она изменить сердцебиение и замедлить процессы в почках? Может ли она переиначить себя, чтобы выжить? — Могу ли я? — шепчет она. — Могу? Могу? — Можешь ли ты? — издевается над ней Синкоп. — Можешь ли, можешь ли? В какое-то время — Ларк больше не пытается считать дни, делит всё только на это время, то время, какое-то время — до неё доносится приглушённый шум. Она трясёт головой, стараясь избавиться от звуков, но они становится только громче, различимие. Тия, это Тия, и если бы Ларк могла двигаться, то запрыгала бы от счастья. —…провела здесь достаточно долго, так долго, что это уже бесчеловечно, — говорит Тия, и слышно, что она на краю отчаяния. — Отпустите её, сэр, пожалуйста. Она провела здесь почти два месяца без всякой на то причины, и это чудовищно! — Приказ сэра Эверта, — отвечает её тюремщик. — У меня приказ Рыцаря-командора Тирнана освободить её, — и это Гэвин, это Гэвин, и Ларк захлёстывают эмоции. — У вас есть письменное подтверждение? Рык ярости от Тии, шарканье ног, стук в дверь. — Ларк! — орёт Тия, колотит в дверь. — Ларк, ты слышишь меня? Ларк! — Уберите руку с меча, сэр, — и это снова Гэвин, и Ларк никогда не слышала его таким разгневанным. — Или если желаете сразиться, то обнажите его. Напряжённая, тяжёлая тишина. Затем позвякивание ключей, скрежет засовов. Свет, золотистый свет струится к ней в камеру, колющий, причиняющий боль, отвратительный свет. Ларк вздрагивает и отворачивает голову, пропускает реакцию друзей, когда она предстаёт их взору. Тиин крик безмолвен, когда она опускается на колени рядом с койкой Ларк. — Ублюдки, — рыдает она, — вы блядские ублюдки, что вы с ней сделали? Что вы наделали? Гэвин, напротив, держится как лёд, зазубренный лёд, голос его похож на звук точильного камня: — Да примет вас Cоздатель, сэр. Донесение об этом ляжет на стол Рыцарю-командору, это я вам обещаю. И тогда да смилуется над вами Андрасте. Ларк чувствует, что её поднимают, укачивают, отрывают от койки, её голова, и волосы, и руки, и ноги повисают в воздухе. У неё нет сил бороться, есть силы только закрыть глаза и вздохнуть. И даже это даётся слишком тяжело, и она чувствует, как кровь отливает от головы, как сердце не справляется с тем, чтобы качать кровь достаточно быстро, чтобы компенсировать изменение положения тела. — Легче угасающего огонька, — бормочет Гэвин, и от этих слов Ларк становится тяжело дышать, она начинает дышать часто, чаще, чаще и чаще, пока не начинает задыхаться и перестаёт контролировать себя. — Ларк, нет! — вскрикивает Тия. — Создатель, нет! Мне так жаль, что придётся это сделать, мне жаль, мне жаль… Пальцы касаются её головы, и вспыхивает магия. Блаженное, прохладное ничего.