сборник по коллен_фэнтези

      Это было почти нелепо: с набитой дорогими украшениями и тканями сумкой и пустым-пустым желудком уходить всё дальше и дальше от портового города. Солёный ветер, казалось, ещё доносил до его нюха нежный аромат свежего хлеба с городских улиц, когда Константин наконец остановился чтобы перевести дух. Солнце уже клонилось к закату, а прибыли они тёмным утром – и только сейчас законный король этой страны, бывший раб, позволил себе устроить небольшой привал.       Возможно, никто не хватился капитала корабля, на котором Константин прибыл в портовый город в округе Думетрума. Капитан (это Константин расслышал даже из своей одиночной каюты) был излишне груб и жесток даже со своей командой. Жесток - жестокостью не строгого лидера, а человека, ослеплённого золотом и готового ради пары новых монет отправить на морское дно даже самых ответственных из числа своих подчинённых. Теперь на морском дне спал он сам, и Константин был почти наверняка уверен, что моряки единогласно спишут это на несчастный случай, а затем – тихо и не привлекая лишнего внимания определят нового капитана согласно требованиям Морского закона.       Возможно, никто не заметил его, Константина, в рассветных сумерках, спускающегося с корабля в толпе других людей. Мужчин в чёрных плащах с простыми холщовыми сумками среди прибывших было достаточно, чтобы бывший раб, выбивающийся из общего числа людей только повязкой на левом глазу, незаметно скрылся в стенах города.       Возможно, он смог бы остановиться если не в прибрежном трактире, то хотя бы в трактире в любом другом районе небольшого городишки. Никто бы не стал спрашивать, откуда драгоценности и почему мужчина готов за пару ночей отдать кольцо с рубином, на которое он мог бы купить в своё полное распоряжение комнату на добрые пару месяцев.       Возможно, он бы легко нашёл людей, которые также не задавая лишних вопросов, купили бы краденые украшения, заплатив наверняка нечестную сумму, но зато смолчав об этой сделке.       Возможно, никто бы и не подумал, что в сумке у него могут лежать не только пара колец и браслетов – те, что сверху, но и дорогие шелка, и ещё с десяток других украшений – под дешевой тканью корабельной простыни.       Возможно, какая-нибудь добрая девчушка из лавки пекаря сжалилась бы над красивым мужчиной и за одну мягкую улыбку угостила бы его вчерашней булкой втайне от хозяина, а одинокий старик в нескольких домах от лавки пустил бы его пожить у себя на пару недель, в качестве оплаты требуя только чтобы “молодняк внимал советам пожилых” – то есть свободные уши в любую угодную старику минуту. Возможно, спокойно восстановить силы в этом городишке было бы просто.       Но Константин уже хорошо уяснил, что нельзя полагаться на “возможно”. Ему – никогда. Будоражащий кровь риск должен остаться в прошлом. Именно в рабстве король Релении впервые ясно осознал, что от сохранности его жизни зависит жизнь тысяч его подданных: простых крестьян, которых он раньше почти не замечал. Таких, каким был Сакер, какими были Селия с её детьми, каким был дряхлый старик Хас. Пока на троне Император, пока его люди в опасности – Константину больше нельзя даже мысли допускать о том, чтобы рискнуть собой. Всё – проверять на два раза. Минимум. Не верить на слово никому.       Возможно, он мог бы легко пережить месяц или два в портовом городе, постепенно узнав, в каком состоянии сейчас его страна. Но у Константина за спиной висела сумка с ворованными драгоценностями, на плече ныло срезанное клеймо раба, а под дешевой тканевой повязкой был спрятан голубой глаз. Если хоть один человек разглядит этот глаз, погибнуть может целая страна. Тогда беглый король не знал о политике Императора ещё ничего, кроме того факта, что тот смотрел сквозь пальцы на кражу и продажу его, Константина, людей в рабство. И уже за одно только это хотелось вонзить новому правителю клинок поглубже в сердце и провернуть там несколько раз, жадно вслушиваясь в его последние хрипы.       “Нет”, – отмахнулся Константин. Жестокостью и эмоциями делу не поможешь. К чему вели несдержанные эмоции он уже тоже хорошо прочувствовал на своей шкуре: хватило, чтобы уяснить. Неоправданную жестокость сам же презирал.       Съев последний кусок вяленого мяса (ещё с корабля) и запив водой из ручья, Константин ещё раз оглядел лес, запоминая дорогу к будущему тайнику. Поддел большой палкой землю возле небольшого валуна. Поддалась. Осторожно выкопал яму у самого края и сгрузил туда всю сумку. Выудил заранее только длинное ожерелье с крупными золотым звеньями. Засыпал тайник землёй и закидал травой. Пусть пока всё будет в одном месте, часть он потом перепрячет в другое.       Беглому королю, почти вся жизнь которого до роковой охоты прошла в стенах замка, ещё было невдомёк, что во влажной почве недалеко от ручья быстро сгниёт холщовая сумка и пойдут неизводимыми пятнами дорогие шелка. К слову, сам ручей он нашёл с огромным трудом. Помнил со времён дворцовой охоты, что ручьи нужно искать в низинах, возле сочной зелёной травы. А вот как искать эти низины и траву в них, он не знал. Наверняка простой деревенский мальчишка лет семи даже на незнакомой местности управился бы в разы быстрее.       Константин это понимал. Дожевывая последний кусок мяса, он, как никогда, ясно осознал, что побег из рабства был только самым началом. Он не умел выживать в лесу. Он не знал, как строить убежище, как искать воду, как искать живые поселения. Не знал, где укрыться от дождей и ветров. Единственное – он умел выслеживать дичь, но разве можно сравнить охоту на лошадях, которые сперва загоняли неудачливое животное, чтобы наездники стреляли уже в него, уже усталое, и поиск в лесах хотя бы одинокого зайца, которого нужно было сперва не спугнуть шорохом, а после – пронзить с одного удара? Константин никогда не позволял придворным оказывать ему помощь в забиве кабана или оленя, но всегда держал в голове, что в самом крайнем случае из кустов появятся с десяток других стрелков и не дадут разъяренному животному лишить короля жизни.       Сейчас из кустов можно было ждать только оголодавшего волка или медведя, недовольных, что какой-то человек посмел забрести на их территорию. И каким бы Константин ни был хорошим воином, одному ему, скорее всего, не удастся отбиться.       Холодок пробежал по спине, а за ним – волна удушающего страха. Он был один. Он ничего не умел. На мгновение показалось, что за его валуном уже затаилась целая стая диких лесных хищников, которые вот-вот выпрыгнут и разорвут бывшего раба на части. Мелькнула мысль, что проще было без всей этой свистопляски подставиться в боевой яме или добропорядочно пойти на съедение львам… Нет. Константин глубоко вдохнул и выдохнул, беря себя в руки. Нельзя. Также как и там, в ямах, ему нельзя было умирать, так и здесь – нельзя бояться. Не ему. На его плечах жизни всей страны, не только его собственная. Он обязан взять страх под контроль, остаться с холодной головой даже на пороге возможной гибели. Не ради себя. Ради страны.       Он не имеет права бояться.       Константин снова вспомнил Селию, Арсе, Аке, уже зная, что после этих воспоминаний его наполнит холодный гнев. Холодный – потому что уже отгорело то, что должно было отгореть. Но пепелище, которое осталось на месте жгучего пожара, неуклонно напоминало о том, почему ему нельзя опускать руки. Вернёт страну, родит наследника, передаст ему дела, если наследник будет достоин – а там уже хоть диким волком уходи умирать в леса. До этого нельзя о подобном даже думать. Ни минуты на слабость.       Фантомные звуки из-за валуна затихли, и несуществующее мерцание глаз диких зверей перестало страшить. Он был полон холодной решимости молодого мужчины: решимости отразить любой удар, который поднесёт ему судьба. И пусть эта решимость снова чуть пошатнулась, когда Константин подумал о том, как правильно появиться в городе – но он уже знал, как её вернуть.       Константин отошёл на полчаса от места нычки, спрятав ожерелье под рубахой. У новых валунов остановился и, сжав покрепче зубы, раздробил тяжелым камнем аккуратные переплетения золота на мелкие кусочки. За них он выручит куда меньше, чем мог бы за изящное изделие, но рисковать нельзя. Их по крайней мере должно хватить на то, чтобы узнать, где можно сбыть часть остальных украшений, не подвергая себя большой опасности. Всё внутри мужчины негодовало от того, что он не может просто пойти ночью в тайные уголки города и придётся потратить время и средства только ради того, чтобы обезопасить себя. Никчёмным и жалким казалось такое беспокойство о собственной шкуре, наконец оказавшись на своей по праву земле, среди своих людей. Но… Константин опять запихал эмоции поглубже. Не ради себя.       Обдумав, он решил зайти через главные ворота города, вдали от моря. Пошлину здесь брали, как и в остальных городах страны, на выезде, а к этому времени у него уже должны появиться деньги, чтобы заплатить.       Какой бы блестящей не казалась ему придуманная история, он всё равно чуть не прокололся, когда толстый стражник на короткое “Дэсс. Иду из Ликреса, по товары” хмыкнул своему не менее толстому товарищу: “Хэй, ты слышь! Говорит, из Ликреса, а говор-та центральный!”. Хмыкнул, но пропустил. А сердце внешне совершенно спокойного Константина поднялось из пяток обратно в грудь только через пару часов.       Сперва он пошёл от ворот к рынку. Где как ни там можно было хотя бы узнать, как в этом городе сбыть кусочки битого золота. От запахов разной еды со всех сторон крутило живот, но Константин только незаметно сжимал кулаки крепче и запрещал себе даже думать о пище. Рано. Он остановился в тени возле мелких торговых палаток и слушал. На первый день ушёл с ничем, уже в ночи напившись гнилой воды из фонтана в центре площади. Заночевал кое-как в подворотне, держа наготове кинжал – впрочем, спать у холодной стены показалось даже удобнее, чем в душных клетках рабов. Из полезного: смог уловить местный говор и под покрывом ночи негромко повторял местечковые словечки, стараясь сделать свою речь как можно более похожей на речь местных жителей.       Может, его нелюдимый вид привлёк внимание, а может, коротышка его с кем-то спутал, но на следующий день к Константину подошёл прихрамывающий мужчина того самого бандитского вида, какой только можно представить себе в прибрежных городах. На мужчине была рубаха вся в починках, простые штаны, а в полах короткого плаща виднелись, когда он поднимал руку, несколько почти незаметно пришитых карманов. Двигался он быстро и говорил с присвистом, раз за разом обводя собеседника цепким взглядом мелких глазок.       – Чё, меня ждал?       Константин уже привычно, быстро оценил коротышку. Днём, на людной площади, самое опасное, что можно от него ждать - это кинжал под ребра. Отбить успеет. Ответил спокойно, словно готовый продолжать разговор:       – Может, и ждал, друг. Смотря, что может подарить мне наше знакомство.       Коротышка рассмеялся.       – Ты ж тута не зря стоишь, – проговорил он.       Константин пожал плечами.       – Чё, сбываешь?       Константин едва заметно, специально, улыбнулся. Он почти ничего не знал об этом городе, тем более - ничего об этих сторонах городской жизни. Но врождённое чутьё подсказывало ему, что коротышка не из больших шишек теневой стороны, ровно как и не имеет с ними проблем. Должно быть, знает, где, кого и как умаслить, чтобы без проблем шляться в свете дня по торговым улицам, не опасаясь ни редкой стражи, ни людей поопасней. До того, как беглый король успел ответить вопросом на вопрос, мужчина продолжил:       – Чё, пизженное?       – Найденное, друг.       Коротышка опять рассмеялся и быстро закивал. Он выглядел, как человек, который своё грязное дело знает.       – И чё там?       – Пойдём, – и Константин сам повёл мужчину в небольшую подворотню, которую осмотрел ещё на прошлый день. И конечно, куда заглянул и сегодня. Коротышка быстро осмотрелся по сторонам, но пошёл. Он выглядел как человек, которому в этом городе нечего бояться. Или, – мелькнула мысль, – здесь нечего бояться никому.       В подворотне, убедившись, что слежки нет, Константин выудил из верхнего кармана кусочек золота. Остальное было подвязано к двум мешочкам на поясе, а часть лежала под парой слоёв ткани в сапогах.       Низкий мужчина покрутил кусочек, понюхал кривым носом, попробовал на зуб, посмотрел на солнце.       – Чё, много у тебя?       Константин осторожно кивнул и отодвинул полы плаща, показывая левый мешочек.       – Два таких.       – Скока хочешь?       О том, сколько могло бы стоить золото, Константин уже задумывался. К сожалению, беглый король знал это очень примерно, не понимая к тому же, как сильно цена на ворованные изделия может отличаться от того, что он видел у купцов, приносивших товар ко дворцу. Единственное, что он прекрасно знал – это то, что его нагреют. Но пока возможности избежать этого не было.       Решив играть роль путника, почти случайно ограбившего богатого попутчика и до этого не державшего в руках таких денег, Константин напоказ закусил губу, словно раздумывая, повёл плечами и коротко ответил:       – Уж не обмани.       Должно быть, игра сработала: глаза коротышки загорелись, и он задумчиво полез в карман за своими мешочками. Выудил сразу три и покачал перед Константином на ладони. Один из них развязал, продемонстрировав взгляду короля россыпь переливчатых серебряных монеток. За золото примерно такого же веса торгаш предлагал серебро. С какой стороны не взгляни, это было, как и ожидалось, надувательством чистой воды. Но выбора не было. Изобразив удивление от монет, словно никогда не видел их столько, а потом “быстро взяв себя в руки”, Константин сморщил нос и недовольно потребовал:       – Медяков ещё досыпь.       Коротышка так же напоказ недовольно выудил кошель с медяками.       – Два, – добавил Константин.       – Больше двух - нахуй щегольнешь, – опять с показным недовольством достал второй мешочек с медяками мужчина.       Так и обменялись. Константин специально шумно выдохнул, когда коротышка уходил из подворотни первым. Пусть думает, что для его случайного собеседника такой обмен был тяжелым, первым и последним в жизни (что, вообще говоря, не было ложью полностью). Трюк, должно быть, сработал: мужчина ехидно хихикнул, заворачивая за угол.       Наконец у Константина были деньги. И крохотная, хоть и живая надежда на то, что коротышка не промышляет больше ничем, кроме как покупкой-продажей краденого добра. Но расслабляться было нельзя.       Следующим испытанием была торговля. Немалую часть денег стоило потратить сегодня, у всех на виду: на случай, если новый знакомый решит так или иначе вернуть себе свои мешочки. Проблема была в том, что беглый король, хоть и выбирался тайком один или с недовольным Иваном, на простой рынок в Рилиандиле, но торговался только пару раз, интереса ради, и не уловил, как это делается. Ему тогда было всё равно, для принца такая вылазка – не более, чем забава, и веселее было втайне от отца посмотреть на жизнь за стенами дворца, чем научиться всем её тонкостям. Тогда для него это было просто игрой, в которой нельзя было проиграть по-настоящему, а только отдать одну-две фигуры, не сумев скинуть с ненужной утвари пару-тройку монет.       Сейчас – игрой это уже не было. Любой житель даже небольшой деревушки кое-как, но умеет торговаться. Почти любой может хотя бы представить себе, сколько должна стоить та или иная вещь, и отказаться платить, если торговец слишком сильно заломит цену. Конечно, о действительно дорогих вещах речь не шла, но так и Константин сейчас был нацелен вовсе не на дорогие вещи.       Купив, не торгуясь, рыбный пирог и кувшин молока, он остановился неподалёку от лавки с вещами, стараясь незаметно уловить, сколько реально может стоить тот или иной плащ: тот, что Константин купил вместе с одиночной каютой у капитана корабля, был тонким и не мог спасти от холодных ветров.             Дожевав пирог, он сперва купил новую сумку в соседней лавке: достаточно вместительную и крепкую, заодно и потренировался в торговле и местном говоре. Затем – взял плащ и ладные новые сапоги. Старые вместе со спрятанными золотыми кусочками убрал в сумку. Купил крепкую повязку, вровень обхватывающую его голову. Её менять пока не торопился, успеется. Подумал и купил несколько пряников и резных игрушек – пусть те, кто могут за ним следить, думают, что он собирается привезти сувениры детям. Купил тонкой вязи шерстяную шаль – а это уже для красавицы-жены. “Наталия бы такую и служанке не подарила”, – усмехнулся он про себя.       Константин не знал, как должно выглядеть расточительство бедного человека, и поэтому смог придумать только несколько ярких, расшитых тесьмой рубах по размеру, кроме простой льняной, и украшенную росписью посуду. Немного подумал и купил ещё стальной горшок, в котором сможет в лесу готовить дичь. И трубку да табак для неё.       Наконец зашёл в лавку к оружейнику и купил, показательно бухнув последний нетронутый мешочек с серебром на лавку, пару новых кинжалов, аккуратный лук и лёгкий, удобный меч, ножны которого были нелепо расписаны цветными фигурками. Таким красоваться перед соседями в небольшом городе или в деревне, но никак не носить с собой на постоянной основе.       Вышел, отошёл в тень. С раздосадованным лицом напоказ пересчитал оставшиеся монеты: серебро он почти потратил, на дне мешочка валялось всего несколько монет.       Отлично.       Как он уже понял из разговоров в лавках, этого должно было хватить на ночлег на пару недель. Медяки останутся на мелкие покупки и на пошлину за выход из города. Константин прикинул, и пошёл в трактир, не из самых богатых, но и не самый дерьмовый – по словам торговца посудой.       Там, на удобной трактирной кровати, после плотного ужина, Константин опять отгонял гнетущие мысли одну за другой. Он был полон холодной решимости, когда совершал побег, когда плыл в свою по праву страну, но здесь невольно подался чувствам. Сегодня он совершил сделку с человеком из теневой части города. Скольких коротышка убил? Если и не сам, то сколько погибли из-за него? Сколько крови на монетах, которые Константин сегодня днём держал в руках и тратил направо и налево? Поверили ли они его игре? Справедливо ли это: то, что он, сытый, сейчас лежит в тепле в то время, как Сакер давно покоится в земле, малышку Аке поглотили холодные волны, а её мать с братом… Константин даже не знал, что для них было бы лучше: остаться в живых, в фаргусовом рабстве, или навсегда закрыть глаза и больше никогда не чувствовать тягот земной жизни. Справедливо ли?       На последний вопрос был однозначный ответ.       “Нет”.       Нет, но не было иного выбора.       Как погибла его жена, как погиб Иван? Винили ли они себя перед смертью, проклинали ли Константина? Ваня бы не проклинал, а Натка? Она в последнее время, до того, как Константина похитили, вела себя совсем иначе. Словно умерла в ней не только та бойкая девочка, которая вечно таскалась за ними, но и верная подруга, которой она оставалась для него в первые годы брака… Константин силой обрывал эти мысли, заставлял себя переключиться на план: ему нужно было понять, что делать дальше, как он вообще должен узнать, что происходит в стране, что изменилось: а разговаривать он мог явно только с простыми людьми. В этом городишке жил мелкий лорд, но открывать ему себя и требовать аудиенции было бы безумием. Константин старался думать о плане, но сама родная земля отвлекала его, пускала его мысли в русло воспоминаний и оценок, заставляя переживать старую боль раз за разом.       Там, в рабстве, он в какой-то момент просто начал плыть по течению, выучив все подводные камни и зная, где река резко повернется, чтобы не вписаться со всей её мощью в недобрый берег. Ещё ноющие шрамы живо напоминали ему о совершенных там ошибках, которые только волей случая повезло пережить. Здесь, где все знают, у кого левый глаз был голубым, а правый - карим, Константину нельзя было даже дать людям подумать, что под повязкой не пустая глазница. Здесь нужно было безотлагательно действовать, строить планы, держа в голове, что каждый месяц промедления будет стоить жизни его людям. Там он не мог ничего сделать сразу и поэтому ему приходилось подстраиваться и выжидать. Здесь – сделать может, и потому не имеет права сидеть, сложа руки, а должен делать и делать аккуратно. А как делать это, когда?..       Так и не сумев отвязаться от назойливых мыслей, Константин сменил повязку и рубаху и спустился в помещение таверны. Шум толпы остудил голову. Константин, как и почти все обитатели, заказал себе медовухи, и уселся за дальний столик, прислушиваясь. К напитку почти не притронулся, но подносил иногда кружку к губам и делал крохотный глоток.       Подвыпившие мужчины судачили о своих краях, о том, где и как сумели сторговаться, и куда лучше идти за запретными развлечениями (а ещё о том, где их лучше оказывают). Слушать из дальнего угла было неудобно, и Константин пересел за широкий стол к самым, как показалось, хмельным мужчинам.       – Не помешаю, друзья?       – Ишь какой ве-вежливый! Садись, хули!       Иронией ли это было смешливых богов – или просто совпадением, но простого городского вида мужчины быстро перемололи косточки "своим бабам", и перешли на перемывание костей людям повыше.       – Нашего лордёныша бы - хоп! – мужик с шапкой набекрень и большой щербинкой между зубами звонко хлопнул в ладоши, – и хлопануть где-нить ночкой тёмной!       – Уж-жель такой плохой? – икнул его собеседник, уже лысеющий мужчина средних лет в аккуратно зашитой на плече рубахе.       – Да сука, от как есть сука. Лижет яйца новому правителю, а чё до нас, так… бля… срать ему, вот!       – Да-а-а… – словно со знанием дела протянул его собеседник, поковыряв ухо, – а я бы эта… знашь, кого?       – Дык кого?       – Я б, эта, короля бы хлопнул!       – Так у нас же… как его, мразину… Император! – поправил мужик с щебринкой.       – Не-не-не, брат, я про кор-роля! – пояснил, покачиваясь, лысеющий, – Как там его…       – Константина шоль?       – Во, его! – разулыбался мужик, довольно приложив широкой ладонью по столу так, что кружки аж тряхнуло.       – А его за чё?       – Да бесит! Они, чё им, с н-нас подати собирают, а сами-то жру-у-ут! Ну свиньи!       – Свиньи сучьи! – согласился мужик с щербинкой.       И будучи, должно быть, из них двоих более общительным (по крайней мере под градусом), повернулся к Константину, чтобы спросить:       – Скажи, брат, бесят, суки!       Константин, который впервые обсуждал себя самого с незнакомыми пьянчугами, едва подавил желание сперва сделать глоток медовухи. Ответил в тон их пьяным фразам, надеясь, что прозвучал не фальшиво:       – Так он же сгиб, – даже плечами не пожал, хоть и очень захотелось.       – Пф! – хихикнул мужик, – Дык эта нам говорят, типа подох! А кто его знает! Поди погляди того, мож и промеж нас сидит живой живёхонький, пидораса кусок, – и заливисто рассмеялся.       – Так хоронили же? – так же в тон спросил Константин, игнорируя желание срочно подняться и быстрым шагом уйти из этого трактира, а после – и из города, чтобы больше никогда сюда не возвращаться. Нет. Такого ему ещё предстоит наслушаться, и от более трезвых людей. Не заметят эти – поймут другие. Он должен держать себя в руках.       – Ка-а-ак же! – вступил в разговор лысеющий, – Ещё как эта, хоронили! Баба его, говорят, выла течной псиной.       – Все они воют, – добавил второй мужик, – Дык поди и седмицы не прошло, под другого легла!       Оба заржали, а Константин… подался к кружке и наконец глотнул – так же мало, но делал продержал кружку у губ достаточно долго, чтобы не поддержать веселье собеседников. Гнев бился в нём с яростной силой, но показывать его было нельзя. Реагировать было нельзя. Никак. Он сдержался даже от того, чтобы незаметно сжать кулак под столом. Спокойно.       – Нехорошо так о бабах, друзья, – внешне не теряя искусственного веселья, сказал он.       – А чё, твоя типа не такая? – ухмыльнулся мужик с щербинкой.       Константин пожал плечами, мол, нет, не такая, и мужик продолжил:       – Дык все они такие, брат!       И разговор опять вернулся к обсуждению жён мужиков.       И ради этих людей он должен, как последний трус, оберегать свою жизнь, взяв курс на освобождение страны? Ради них, думающих только о себе, он должен затыкать все свои желания, закусывать губы и идти дальше, несмотря на всю боль, перенесённую и грядущую?!       Рубаха лысеющего была зашита с аккуратностью и бережностью той же силы, с какой он поливал помоями свою женщину.       Поняв, что новый собеседник не поддерживает запала их беседы, мужики быстро забыли про Константина, и он смог незаметно уйти в свою комнату. Подавил желание приложить дверью и рухнуть на кровать. Закрыл аккуратно, так же неспешно прислонился к двери спиной.       Нет. Нет, не ради них. Ради тех других, которых увозили в рабство. Ради их семей, которые остались без кормильца. Ради детей, которые остались без матери. Ради молодых девушек и парней, которые никогда не смогут завести свою семью.       Да. Да, и ради них тоже, ведь даже они, не будучи вынужденными волочить такое существование, могли бы думать и говорить совсем другое. Разве будет побитый зверь кидаться лизать руки своему мучителю?       Константин длинно выдохнул.       Важно то, что он узнал про лорда соседнего городишки. И то, что смог себя не выдать. То есть, в трактирах болтают достаточно для того, чтобы осторожно составить у себя в голове карту распределения сил и понять, куда можно безопасно пройти, а какие места лучше до поры до времени обойти стороной. Константин ещё не придумал, как безопасно перемещаться с ворованными сокровищами, как сбывать их, что он будет делать, когда ворованное закончится. Оставаться на месте ему нельзя, это может быть опасно: ведь даже эти пьянчуги, узнай его назавтра, наверняка привлекут в разговор, и ему так или иначе придётся рассказывать и свои истории. Это тоже нужная практика, но Константин понимал, что пока что его истории, истории человека, который ни фаргуса не видел в своей стране дальше столицы и богатых домов больших городов, не вызовут доверия.       Нельзя сидеть сложа руки. Но торопиться, собирая себе сведения, как оказалось, тоже нельзя.       Голова молодого мужчины раскалывалась, потеря контроля над ситуацией била в спину не слабее хлыстов рабовладельцев. Потеря казалось полной, и пришлось приложить усилие, чтобы напомнить бешено стучащему сердцу о том, что даже в первые пару дней он что-то узнал. Медленно выдохнуть ещё раз, вновь призывая себя к холодному спокойствию.       Видимо, это будет медленно. Скорее всего, в его стране многое успеет измениться до того времени, как он освоится. Но он сделает это. Так или иначе.       Константин затянул повязку покрепче, подпёр дверь стулом, воогрузил на него дешевенькую вазу из местного убранства. Выглянув из окна, прикинул быстрые пути отступления, если из трактира придётся бежать. Запер окно. Под подушку положил кинжал, а на пол возле кровати – меч. Он ещё не знал, за что схватится первым, если нагрянут незваные гости. Но будет готов защититься в любой момент. Наконец опустился на кровать и забылся беспокойным сном. Завтра он опять спустится в этот трактир, а на другой день выведет на осторожный разговор булочника и вечером зайдёт в другой трактир, найдя его за пару улиц от этой. Постепенно он выучит в совершенстве местный говор и традиции, выправит, где нужно, старую историю и придумает себе другую: историю мужчины, который родился и рос в портовом городишке. Историю, которую он щедро дополнит тем, что услышит здесь от местных людей.       Постепенно научится не только подлаживаться под ситуацию или рубить с плеча, но и правильно направлять разговор в нужное ему русло. Он узнает всё и будет понимать, куда идти и чем заработать на хлеб. Достаточно остудит голову, чтобы не поддаваться эмоциям даже тогда, когда их будет слишком много. Не будет реагировать на скверну из уст тех, ради которых он должен жить. Рабство научило его многому, и он не забудет ни одного урока, и так же жадно освоит уроки своей страны.       Постепенно он вернёт себе всё, и остановит зверства, на которые Император закрывает глаза. Чего бы ему это ни стоило.       В конце концов у законного короля Релении нет другого выбора. Выбор и не нужен. У него есть только долг.