сборник по коллен_фэнтези

      Началось всё с того, что он упустил цель.       Обычная грубая трактирная кровать со сбитым лежаком показалась ему в то утро мягче лучших королевских перин, а простое стёганное одеяло перестало колоть кожу, касаясь так мягко, как могли касаться только волосы дворцовых красавиц. Константин не много прошёл за последние недели, ни разу за месяц не обнажал меч, уже несколько месяцев даже не привлекал лишних взглядов; в постель вечером ранее он лёг, казалось бы, полным сил и решимости, но с утра, как ни пытался, не мог сбросить с себя оковы сна и подняться. Всё тело налилось не столько усталостью, сколько болезненной негой, из которой вся его сущность не хотела выбираться, задвинув в дальний угол такие глупые по её мнению слова, как “долг”, “страна” и “успеть”. Константин знал, что цель (мелкий фальшивый ювелир, знающий всё и про всех в округе) будет атакована должниками не далее, как этим утром, но никакое знание не смогло пробиться через сонную негу. Он рычал, сопротивлялся ей, гневался на себя – ничего не помогло ему хотя бы поднять голову. А сон звал, сон манил, сон обещал спокойствие и отдых, обещал покой – и беглый король сам не заметил, как из яростного сопротивления ему плавно уплыл на его волнах в мир ласковых грёз.       Проснулся во второй раз он опустошённым до дна: будь он не человеком, а ножнами, в которых всегда ладно лежал клинок, сейчас на них вдруг стали бы резко заметны все царапины, порезы на раструбе, потертости устья, все сколы, подаренные временем, и каждая мелкая трещина от спешного обращения. Он чувствовал себя пустым, словно от клинка внутри ножен не осталось ни намёка, только глухая пустота и следы, следы, следы.       Он не нашёл в себе сил даже зарычать.       Солнце уже почти не слепило глаза, мягко скрываясь за горизонтом. День ушёл, а вместе с ним ушло и ценное время на спасение стратегически важной жизни. Ушли важные сведения. Шагнул назад момент освобождения его страны, и теперь Константину придётся всё перекраивать, перекраивать, перекраивать и планировать заново. Информацию про этого ювелира Константин по крупице собирал несколько месяцев, а теперь – упустил его жизнь в последний момент.       Так достоин ли он всё ещё называть себя Фенсалором?       Константин сам не запомнил, как покинул трактир и город. Оставаться здесь смысла уже не было: раз информатора он потерял, то нужно брать на север, там ещё должны быть знающие его люди, и если он поспешит, то успеет добраться…       Рыхлая земля под его ногами пружинила – или это пружинили его ноги? Константин шёл вперёд, ощущая только зудящую пустоту внутри, смертельную обиду на себя и глухую ярость. Позволил себе расслабиться. Позволил себе поспать. Сколько людей умрут из-за этого?       Константину Фенсалору, кажется, было невдомёк, что он тоже может устать, измотататься, истереться, как лямка старой сумки; что он не смог встать не потому, что не хватило силы воли, а потому что её в последнее время было слишком много – настолько, что измученное тело само поставило блок и отказалось подчиняться. Что сострадательное, пылкое сердце устало болеть за людей и против воли своего упёртого носителя самовольно взяло себе перерыв, а измученный планами и опасениями мозг решил, что даже он имеет право на отдых.       Впрочем, даже если Константин и догадывался про это, то гнал мысль ко всем фаргусам.       Зато его опустошающе захлестывало отчаяние, ведь если он не смог, не поднялся, сломал этот план, то сможет ли он вынести планы куда более опасные, масштабные и важные? Других людей, которые справятся с этим, нет, но сам он достоен ли звать себя королём? Если вспомнить о том, сколько крови он уже пролил ради возвращения трона, то… достоин ли жизни он сам?       Он должен был идти ровно на север, до ближайшей деревеньки, куда в ближайшие дни не ехало ни одного воза, а после – взять в аренду у крестьян лошадь (на это денег хватило бы) и добраться до следующего города. Должен был, но ноги почти не слушались, руки тянуло, в голове звенела отчаянная тишина, а мягкая весенняя трава под ногами манила, манила, манила… Молодые берёзки шептали ему о том, что не зазорно будет лечь под их кроны, укрыться одеялом из сочного мха, отдохнуть, отпустить – ведь один фарг, страну ему спасти не по силам, раз он не смог взять себя в руки в такой важный момент. Переливы звонкого ручейка неподалёку обещали воду, шум лесных животных – еду, если только он согласится бросить всё это лишнее, ненужное, непосильное ему, королевское и остаться тут, с ними, среди нежной травы и запахов свежего леса.       Константин шёл упрямо, выхватывал путь среди мутных кустарников, отмахивался от назойливых перезвонов листвы…       Шёл, пока его колени сами собой не подкосились, и он не рухнул в сыроватый овраг, напоследок приложившись головой.       Глаза он открыл от тихого шороха. Кто-то почти бесшумно прошелестел тканью, передвигаясь по деревянному полу с одного края обзора на другой. Константин застонал.       – Тише, тише, ну… – донёсся пыльный старушечий голос, и его голову осторожно приподняла сухая жилистая рука.       – Где… я?.. – едва шевеля губами спросил Константин, отворачиваясь из последних сил от холодной кружки.       Серая тень перед его глазами медленно покачала головой.       – Ты устал, милок… Пей, слышишь, пей, вода это родниковая. Пей, получше будет.       Константин хотел было помотать головой, но кружка стукнулась о зубы, студёная вода полилась в рот, и он невольно сделал глоток. Затем ещё один. И ещё.       Старуха убрала кружку, и его глаза сами собой снова закрылись.       Весь прерывистый сон его разрывало на части, бросало то в рабство, то на людную площадь: смотреть, как умирают от голода попрошайки, малыши ещё, а он стоял рядом и ничего, совсем ничего не мог сделать.       В следующее пробуждение он смог рассмотреть хижину, в которой оказался. Простая и ветхая, скромное убранство которой граничило бы с нищетой, если бы не большой шкаф возле дальней стены, верхние полки которого были завалены книгами. Константин сперва подумал, что попал в хижину лесной знахарки, но в доме не было ни следа трав, мелких тарелочек или разноцветных бутыльков, какими всегда полнилась любая хижина любого знахаря, которых он повидал. Старуха дремала в плетёном кресле недалеко от двери, её кресло медленно раскачивалось от веса хозяйки.       Первый рефлекс – проверить повязку.       Первый же ужас – повязки не было.       Константина затопил не столько страх, сколько глухое отчаяние. Теперь он не уследил и за этим. Быстро осмотрев дом ещё раз, он убедился, что старуха жила одна, но один Релен знает, сколько Константин провалялся так у неё, не сходила ли она в город уже. А может, собирается сходить, усыпив его бдительность? Как бы то ни было…       Константин медленно нащупал спрятанный в рукаве кинжал и бесшумно сел на лежаке. Она помогла ему, но он не имеет права рисковать всей страной ради одной лесной старушки... Только вот достоин ли он сам своей жизни? Безумный стыд захлестнул с головой, но Константин сжал зубы крепче. Выбора нет. Короткий удар – она и не заметит.       В пару осторожных шагов он оказался возле неё – пол даже не скрипнул под выверенными шагами – и занёс кинжал.       Правдивая мысль: “Имею ли я право лишать её жизни, если мне всё равно не под силу вернуть эту страну?” – обожгла руку. Константин замер.       И именно в этот момент старуха дряхло шелохнулась и открыла слепые глаза.       Было в этом что-то ужасающее даже для того, кто живьём повидал Фарговы Пределы: то, как она медленно, сонно повела головой, подалась вперёд с задумчивым лицом, глубоко вдохнула воздух возле его груди – и неспешно, осторожно протянула руку в кромешную темноту, силясь нащупать его очертания. Константин быстро отвёл руку с кинжалом в сторону. Старуха поймала его за локоть.       – И пошто ты встал, мальчик? – она неодобрительно покачала седой головой. – Тебе лежать ещё.       Мальчик почти тридцати лет отроду медленно сглотнул вязкую слюну. Слюна обожгла горло стыдом, и он ответил хрипло и тихо:       – Что со мной?..       Старуха задумчиво пожевала губы. Наконец отпустила его и, осторожно опираясь на ручки кресла, медленно поднялась. Прошла мимо него, слепо выставляя перед собой руку, чтобы не задеть, и уже уверенно, хоть и измученной старческой походкой, направилась к столу.       Кинжал в руке не заметила. Константин торопливо спрятал его обратно в рукав.       – Бабушка?.. – позвал он, завороженно наблюдая за тем, как она ставит две тарелки и шарит по столу в поисках ложек.       – Знаю я вас, молодых, – отозвалась старуха, – вам что ни скажи, всё не вразумит. Плохо с тобой всё, милок, лежать тебе у меня… Сколько? Седмицу. Мож, больше. А коль уйдешь – в другой раз тебя в лесу звери обглодают.       Константин медленно подошел к столу. Подал ей ложки. В голове отчаянно билась какая-то мысль, но он никак не мог разобрать её под вязкой тёмной пеленой.       – А конкретнее, бабуль?       – Бабуль! – по-доброму фыркнула старуха, – Рода я, Родой зови. Какая из меня “рода” сам посудишь, а пока жрать садись, – и так же на ощупь, но на удивление ровно налила в обе тарелки мясной похлёбки да положила яиц сбоку.       Константин, как завороженный, сел. Откуда у слепой старухи мясо? Это дичь? Она не одна живёт? Просмотрел что-то?       – Ну, ешь давай. Не слышу, чтобы жевал.       – Рода, с сыном живёшь? – осторожно спросил Константин, за похлёбку принимаясь только после того, как ложку в свой рот погрузила она.       – Брось, с сыном… Был сын у меня, пятеро было. Сгинули. И дочка сгинула, никого не народили. Это те, шо мелкие не померли, – старуха горько улыбнулась, – Что, не такая уж и Рода я, да, милок?       Константин не нашёлся с ответом, и она продолжила:       – Тя мясо чтоль смущает? Так меня зверьё любит, я давно тут… Ой, давно. Сами ко мне ходют, я ловлю только.       – Руками? – сомневаясь, уточнил Константин.       – Руками, – подтвердила Рода, – А ты чего думал, я за ними по двору гоняться буду? Чай не молодая уже. Эх, жизни вы не знаете! Любой зверь к тебе в руки пойдёт, если у леса правильно попросить. Ладно, рано тебе ещё, рано. С моё поживёшь, поймёшь.       “Поживу ли?” – Константин отмахнулся от мысли. За стенами старого домика его ждал, его требовал мир, его требовала страна, но, казалось, что если он выйдет за эти стены – весь мир его сожрёт и не подавится. Одним больше, одним меньше, а он заслужил побольше других. Права, может, старуха?       – Обглодают, если уйду? – спросил он.       – Обглодают, милок, – ласково подтвердила Рода, – Ты себя видел-то? У-у-у, молодняк, вечно вам нестись куда-то. Я вот стара, не вижу, а так тебе скажу: в тебе силы, что в кутёнке. Ты хворостину заденешь, так не она об тебя переломится, а ты об неё.       Константин помолчал.       – У меня отлежишься, да иди, куда вздумается тебе. Но пока тут будешь. Силы тебе верну, от болезни твоей.       – А именно?       – Ты знахарь чтоль, названия знать? – по-доброму рассмеялась старуха.       – Нет.       – Так и я не знахарка. Просто женщина старая, но я чувствую, ты мне поверь. Слепые поболее вас видят, а я и пожила… Людей видела и чувствовала. Ты ежели противиться будешь, я тебя привяжу.       Сказала и улыбнулась. Константин фыркнул невольно, повеселенно.       – Прям привяжешь, бабушка?       – А чего, думаешь, силёнок не хватит?       Константин посмотрел в доброе, спокойное лицо старухи, выхватывая каждую морщинку среди их плотного переплетения.       – Хватит, – ответил он, вдруг ощущая, как зудящая тёмная пустота затягивается пока тонкой, но живой и новой сеткой спокойствия.       Константин Фенсалор не был бы собой, если бы даже в момент отчаяния не рассмотрел внимательно каждый уголок в приютившем его доме. Ничего необычного. Простой дом доживающей свои дни в лесу простой старухи. Выбивались только книги: пыльные, тяжелые, начиная от любовных историй и до истории Релении. Часть и вовсе была пустыми заготовками, в которую ещё не успели занести текст писари.       – Рода, зачем они тебе? – спросил он, рассматривая уже пожелтевшие со временем, но ослепительно пустые страницы. Встал с трудом, но до полок добрался.       – Осторожней трогай, – отозвалась она, – коллекция это моя. Личная.       – Тут ничего нет.       – Понимал бы ты! Молодняк… Положь на место и на лапай, милок, пока старая женщина тебя не огрела. А я огрею, помяни моё слово. И осторожно, осторожно с ними нужно, любимицы они мои.       Книги в крестьянских домах были редкостью, но мало ли что взбредет в голову живущей у фаргуса на куличках старухе. Может, выменивала за кров у городских путников. Или воровала.       – Ты умеешь читать? – не унимался Константин.       – Их слушать надо, – ласково пояснила Рода, и беглый король окончательно убедился в том, что с возрастом даже у такой, на первый взгляд, разумной старухи, понемногу мутнился рассудок. Пожал плечами. Слушать так слушать. Убрал.       Было бы ложью сказать, что он смог вдохнуть у Роды спокойно. Нет, ни фаргуса. К тому же усталость, с которой он пришёл в лес, та самая усталость, которая не дала ему проснуться с утра в городе, накатила сразу после еды в первый же день, накатила с оглушающей силой, придавливая его к кровати снова и снова, а тёмные мысли мутили голову.       Константин, даже не имея возможности – физически – подняться, старался продумать план, как уйти утром, куда направиться, как найти семью ювелира до того, как до неё доберутся бандиты, но план жёг голову, комом в горле спускался к груди и там разлагался мёртвой тяжестью, охватывающей всё тело.       Рода сидела рядом, вязала крупную шаль и несколько раз предлагала ему воды. Под стук её спиц он и уснул, а когда проснулся – всё ещё не смог встать.       – Рода, почему о тебе не говорят в городе? – спросил он негромко на другой день.       Всё тело ещё ломило, ныла каждая мышца, а в голове поселился вязкий туман, который он старался разогнать простой беседой.       – А чего обо мне говорить? – улыбнулась она. – Живёт себе старуха, из дома не выходит, людей не пугает. Пф, байки. Не я первая, не я последняя. В твоих краях поди нет таких поселенок?       Константин чуть пожал плечами, а потом опомнился и ответил вслух:       – Нет.       – А в наших есть. Ну хошь, сам иди про меня растрепи. Лучше тебе уже? – уточнила она.       Константин подумал и осторожно кивнул. По сравнению с утром первого дня, к новому вечеру ему действительно стало лучше. Немного, но стало.       Старуха, пусть и не была знахаркой, но словно невидимо ворожила что-то над ним… а, может, это было простое и мягкое старческое тепло. Есть на свете такие старики, которые так истосковались по теплу, что уже не помнят точно, каково это: получать его или дарить, поэтому старательно делают то, что проще получается. Рода дарила. Улыбалась ласково, журила по-старчески, просто и прямо отвечала на все вопросы. Женщина, оставшаяся без семьи и без зрения, но не растерявшая запас любви к миру и к любому его обитателю, даже если тот только и делал, что заваливал её вопросами.       Константин не видел в этом ничего материнского, он скорее чувствовал себя неразумным пацанёнком лет пяти, пришедшим в покои к старой служанке, которая жила и у его отца, и у деда, а, может, и у прадеда: к служанке, которая видела многое, знала не меньше дворцовых стен и помнила золотые гобелены на стенах ещё красными (жаль, те всего за десяток лет выцвели под палящим солнцем, и их пришлось сменить). Эта служанка знала все потайные ходы получше любого из Властителей, а так же могла предостеречь, где из стены неровно выступает камень: стоит его обойти, если не хочешь огорчить матушку прочерком рванья на новом камзоле.       Когда он осознал суть этого сравнения, Константин тихо хмыкнул. Рода улыбнулась.       Он не подумал про простого деревенского мальчонку и старушку из деревни. Он представил сразу дворец.       Он был принцем.       С души почти беззвучно упал тяжёлый камень, взбаламутив вязкую пустоту тумана.       Он был принцем, а сейчас, даже в бегах, но он законный король этой страны.       Она вязала и готовила, часто устало дремала в поскривывающем кресле. Справлялась у него о самочувствии и рассказывала небольшие истории о своей семье.       Дочка у неё была красавица, парни заглядывались, а сыновья вышли один больше другого на лешего похож. Старший из дома ушёл, как муж помер, не захотел с семьёй жить. Младшие были поспокойней, дом ей поставили, этот, лесной. Раньше тут ещё баня была, уж больно любила Рода, когда помоложе была, в баньке попариться: ручеёк недалеко протекал, воду недолго таскать.       Последний сын потом дров впрок нарубил – как предвидел, что год не переживёт – и баньку в сарай небольшой переделали, там дрова сейчас осырели уже, толку в них немного, но если время есть, можно парочку живых найти. Она их наощупь хорошо определяет.       Да и вообще, пусть стоит сарайчик, хоть на память. Не разбирать же ей, слепой.       О смерти детей только не говорила.       Константин сам не понял, откуда в нём былые силы, когда одним утром поднялся легко и спокойно. Так, как не мог уже пару дней, пошатываясь с тяжелой головой из стороны в сторону.       – Расчухался, мальчик? – тут же услышала его Рода.       – Мне лучше, – ответил Константин, привычно находя её глазами в кресле. Он уже пробовал вернуть ей законный лежак, но Рода твёрдо отказалась, сказав, что старой женщине легче подниматься с кресла, чем с лежака. В старости он не понимал примерно ничего, свою встретить не надеялся уже давно, поэтому не сразу, но согласился.       – Подойди-ка, – попросила она.       Подошёл. Старуха вслепую нащупала его рубаху и дёргаными, старческими движениями потянула его на себя. Константин согласно наклонился.       Дряхлые, сухие пальцы пробежались по его лбу, отводя чуть отросшие волосы, а затем скользнули ниже, прошли по переносице. Прикосновение успокоило… ровно до того момента, как Рода сдавленно ойкнула:       – Кто ж тебя так, милок?.. – она провела по шраму вдоль по щеке и обратно до носа.       – Старая история, Рода, – ответил Константин.       – Будет, будет, – она убрала руки, – За доброе дело хоть получил? Ну, не отвечай, ладно. Буду считать, что за доброе. А теперь послушай, что старая женщина тебе скажет.       – Рода, меня ждут дела, я должен идти, – предугадал Константин.       – Дела! – всплеснула старуха руками, – Ужель дела твоей жизни стоят? Опять упадёшь, попомни моё слово. Через день пойдёшь. Если худо не станет опять.       Безумием и безответственностью было согласиться, но, впервые вдохнув воздух не через тугую пелену тумана, Константин почувствовал, что она права. Туман ещё не ушёл, он был уже не внутри, но совсем-совсем рядом. Останется. А потом узнает у знахарей, что с ним было…       Не сказать, что он совсем не догадывался, но...       А зверьё и правда к ней само приходило.       Стоило Роде выйти на крыльцо и позвать тихонько, траву у порога погладить, как выскакивал из леса заяц или птица садилась на крыльцо рядом. В голые руки шло. Это было странно, но выглядело таким естественным, что Константин невольно поверил, что старухам, давно живущим в лесу, известно об этом лесе намного больше, чем проходящим путникам.       В кустах малины, прилегающих к хижине, птицы свили несколько гнезд: она наощупь находила их и вынимала яйца незаметно для крылатых.       Кроме этого, у неё была небольшая грядка, простенькая: морковь, капуста, огурцы и помидоры, поросшие укропом и чем-то ещё. За ней Рода отправила Константина следить, как только тот начал вновь уверенно держаться на ногах. И разве мог предположить он, выросший во дворе, гнивший три года в рабства, а после – не задерживаясь нигде скитающийся по стране, что прополка колких сорняков способна так успокоить душу и тело?       Константин улыбнулся.       Однажды, после победы на войне, он хотел бы завести себе подобную небольшую грядку.       – Понял, что с тобой было? – спросила она его в последний день.       Константин тихо хмыкнул, и она продолжила.       – Устал ты. Смертельной усталостью, тёмной. В твои года негоже таким уставать. Ты что на плечах своих несёшь? Да не отвечай ты, дай старухе договорить. Донесёшь ты, сильный мужик. Но ты ежели отдыхать не будешь, сломаешься совсем. Согнёшься, что ветка ломкая, и треснешь.       Константин слушал вдумчиво, не перебивая. Как бы годы не потревожили разум старухи, но сейчас её слова, каждое из них, проникало в сердце беглого короля, находили там своё место и, кажется, даже заполняли ноющие трещины. Туман же развеялся, и от него не осталось уже ни следа.       – Ты себе отдыхать давай, – продолжила старуха. – Без отдыху ни одно существо не может. Знаешь, что я сделала-то?       – Отдохнуть мне дала, Рода? – ласково усмехнулся Константин.       – То-то и оно, милок. Не дошёл бы ты никуда, сгиб бы. Тёмная усталость у тебя, не по годам, не по людям.       Она подумала немного, пожевала губы. И махнула рукой.       – Да фаргус с тобой, ступай уже. Теперь – дойдёшь. Знаю я вас, молодых, года три у тебя в голове мои слова продержатся, а потом сгинут, что снег тает по весне.       – Выходит, ты зря меня выхаживала? – мягко улыбнулся Константин, чувствуя острую благодарность к этой сгорбленной, сухой старухе, которая действительно вытянула его из трясины. Глупостью было бы не признать. И теперь, отпуская его в путь, она, должно быть, ясно понимала, что они уже не увидятся. Понимала, но волновалась, по-своему, как умеют только старушки.       – Не зря, – ответила Рода, – Релен знает, авось года через три, край четыре, ты и встретишь ещё кого, кто напомнит. Четыре года, считай, я тебе дала.       Константин улыбнулся.       – Спасибо, Рода.       Подхватил свою сумку с пола – не было даже сомнений, что все вещи так и остались в ней, так же, как и лежали, когда он попал к слепой старушке.       Когда Константин подошёл к двери, Рода заметно помялась.       Константин всё равно не нашёлся бы со словами, которые помогли бы ей перенести грядущее пустое одиночество, поэтому только повторил коротко:       – Спасибо.       Думал, выйдет за дверь, и этим закончится.       Но нет. Старуха вздрогнула от звука его голоса, мотнула головой. И подошла ближе, наощупь отыскивая ткань плаща. Вздохнула глубоко – Константина отчего-то разом охватило недоброе предчувствие.       – Погоди, – прошептала она.       – Я что-то забыл? – спросил он, чувствуя, как замедляется сердце. Глупый вопрос, она бы не увидела, если и забыл. Но сказать что-то было нужно.       Рода помолчала ещё немного, и он подумал было уже мягко освободиться от старушечьей руки, и уйти до того, как случится что-то непоправимое. Странно вела себя его старушка. Узнав её за это время, Константин ясно видел: странно. Но освобождаться он не стал, подавил. Если что-то не так, он обязан узнать. Сейчас принять это решение было снова легко.       Наконец она вздохнула ещё раз и тихо сказала:       – Защитные чары на тебе, милок, сильные. Ты к магам сторонись подходить, поймут, кто не дурак.       И до того, как он, оглушенный, собрался со словами, продолжила:       – Пожила я уже. Давай, делай своё дело. Мало ли кто старую ведьму допытает, руки ей выкрутит, ляпнет старая ведьма про короля. Не гоже. Не для того ты на себе всё это несёшь. Сыновей да дочку моих Император пожёг, – она горько улыбнулась, – Ты уж его пожги. Что, думаешь, само зверьё ко мне приходит?       Константин сухо помотал головой. Про зверьё он почти поверил, но то, что про дом Роды никто не знает, было слишком странным. Он планировал проверить, но позже. Теперь уже не было смысла. Паззл сложился.       – Ты уж его сними, понял? Последнюю просьбу старухи уважь. Но себя береги. Без тебя некому. Там… – она откашлялась, – на полке, в чёрной книге, амулеты найдёшь. Безделушки простые, для себя заговаривала, когда ещё видела. Целительницей я раньше была… Тебе наговорить не смогла уже, уж не серчай. Возьми безделушки. Там помаленьку, от хворей да от зверей лесных. Синий чары твои немного скроет, да только от умного глаза и с ним не утаишь.       – Рода, я…       – Всё, не причитай, не королевское. Да ты получше меня знаешь, – улыбнулась целительница. – И режь, не думай. Сама попросила, считай. Чего мне здесь жить да каждого путника бояться? Устала я… Тебя по чарам нашла. А огня боюсь… лучше так, за доброе дело, чем на костёр.       Сказала и затихла, отпустила плащ. Посмотрела своими ласковыми, незрячими глазами. Константин, всё естество которого сопротивлялось этому удару, молча выудил из рукава и занёс клинок.       По указу Императора колдунов и ведьм перед сожжением пытают, стараясь вызнать у них имена других скрывающихся магов. Как бы ни была крепка старушка душой, но перед болью тела она могла не устоять, сдать в числе прочих и короля. Они оба это понимали.       Константин забрал амулеты.       Гореть она не хотела – предал земле.       Но когда от дома её отошёл, на сердце стало снова спокойно. Больно, тяжело, но спокойно. Мысли Константина были чисты. Значит, защитные чары видны магам. Значит, теперь нужно быть осторожнее. Этот амулет немного поможет. Нужно найти мага, который сделает амулет сильнее, найти не самому, а из тени. Сказать, что берёт для лорда. Справится.       Жалко, невыносимо жалко было добрую старуху, стыдно перед ней. С одной стороны перед ней горел костёр, с другой был холод его клинка, и клинок успел раньше. Константин ничего не понимал в магии, при нём от магов не было ни большого вреда, ни большой пользы. Обычное ремесло. Император рассудил иначе, и теперь магам не было свободной жизни в этой стране.       Но жизни Роду лишил Константин, и этого уже не смыть, он даже пытаться не будет. Сколько у неё было бы спокойных лет старческой жизни? Может, её бы и не нашли или не признали бы в ней колдунью, может, дожила бы она мирно свой век? Уже нет смысла терзаться. Риск был слишком большим.       Он отомстит за её детей. Сперва – на север, узнать про родственников ювелира. Если не успел, составить новый план. Он справится. К Сакеру и Селии с её детьми за его спиной присоединилась старуха Рода. У него нет выбора не справиться, и его это снова не пугает.       Это был первый раз за тринадцать лет его странствий, когда в Константине признали короля вопреки его желанию. Через пару лет, вытирая окровавленный меч после второго, он поклялся всем богам, что сделает всё, чтобы не допустить третьего. А если случится, что другие люди всё же узнают, то, видят боги, он потратит не меньше месяца, наблюдая за теми, кто его узнал. И больше никогда не напоит сталь кровью тех из них, кто его не выдаст. Увезёт, спрячет, запугает – что угодно. Но не убьёт. Долг стране требовал от него много, но разве можно отвоевать престол у безумного монстра чтобы самому сесть на него безумным монстром? Мир не сломался от полутора недель у лесной старухи, не сломается и от месяца наблюдений.       В третий раз Константин встретил Велира.