сборник по коллен_фэнтези

      Может ли что-то нежное и почти невесомое – как первое дыхание весны поздней зимой, поверх еще покрытых снегом полей – быть одновременно прочнее любых путов и тверже стали?       Василь обводит пальцами свежие ссадины на руках Макса. Обтирает пахучей тряпицей, промокает ею разбитые ладони и треснувшие мозоли на них. Локтям тоже досталось: Василь осторожно, но твердо задирает рукава чужой рубашки, на локтях отлепляя ткань от сукровицы. Каким-то чудом рубаха уцелела.       Молча, он делает это молча, но в хмуром изломе бровей Макс видит обеспокоенность. Василь чуть поджимает губы, и Макс, так же молча, легонько проводит по ним большим пальцем свободной руки, легонько улыбается. Василь на секунду прикрывает глаза, мотает головой, но тут же возвращается к ссадинам.       Невысказанные слова утренней росой повисают на предметах вокруг них. Макс успевает собрать взглядом каждую каплю до того, как она исчезнет, но слышит только одно негромкое:       – Ну не убивай ты себя настолько…       Макс возражает, что он не убивает, что это тренировки, важные, но он обещает впредь внимательней подмечать кочки вокруг и больше так не запнется – без слов, одним виноватым хмыканьем. Подается ближе и проводит носом по щеке Василя, благодаря за лечение и прося не волноваться. Василь закусывает губу: “Каким там принцем ты не оказался, я все равно всегда буду волноваться за тебя, вьюрок”.       Во время нарезки трав Василь отвлекается на шум из-за двери спросонья, и проводит острием по ладони возле большого пальца. Шипит: больно, глубоко и медуница теперь испорчена. Отец поволнуется, но пропиздон словесный выдаст, этим волнение и покрывая. Рассечено глубоко: Василь глотает из отцовской фляги, пока тот спит, и быстро накладывает несколько стежков.       Этим же вечером Макс осторожно распарывает каждый узелок, вытаскивает нитки из кожи и кладет свою руку поверх руки Василя. Магия струится мягко, нежно, рука немного зудит, но порез затягивается, оставляя после себя только тонкую светлую полосу. Если не приглядываться – не заметишь. Как первый подснежник, еще припорошенный снегом.       – Вась, ты же мог сразу ко мне пойти, – напоминает Макс.       По взгляду Василя понятно: не подумал. Он виновато улыбается.       – Спасибо, вьюрок.       Фоссел подшучивает над ними обоими.       Над Максом – мягко, в духе “Ну тебе и перепало, конечно. Уведу-ка я твою принцессу, хочешь?”; над Василем – острее, на грани флирта: “Оставь своего королевича, Василиса, и пойдем жить с бродячим лисом”. Макс и Василь то фыркают, то смеются (в сторону или в кулак), а вечером, оставшись вдвоем, в уютной тишине переплетают пальцы.       От шуток Фоссела не обидно, только смешно. А родная ладонь лежит в своей так, словно для этого были созданы они обе.       Они шуршат одеждой в предрассветных сумерках или под покровом мягкой ночи. Ведут чуть влажными ладонями по телам друг друга. Василь больше стонет, а Макс тяжелее дышит. Они почти не льнут друг к другу, не пытаются, как многие бы на их месте, “слиться в одно” или “как можно сильнее врасти друг в друга”. Зачем? Они касаются, каждый раз все смелее, но все еще бережно, изучают уже изученные тела. Кожа Василя чуть теплее, а Макса – чуть прохладнее.       Не то, чтобы оно происходит только так, но так – чаще всего.       Они сидят на пороге дома, в котором Макс вырос, а Василь – был желанным гостем с тех пор, как пришел в Ислер.       Кажется, они сидят здесь в последний раз.       Впереди война, кровь, лишения и перемены – но их обоих это не пугает. Какое бы жаркое лето не настало после, в конце зимы всегда будет момент, когда весна, еще не наступив, уже окрашивает хрустальный воздух нежным запахом цветов. Василь с отцом будет в том же лагере, что и Макс со своими обоими.       А это значит, что для них обоих изменятся только места вокруг.