Глаза его звездная пыль

Железные кандалы жгли кожу, горло сводило судорогой — хотелось пить и содрать с себя ошейник. Все, что она могла, — смотреть: люди играли в карты, разыгрывали ее, как не особо ценную вещь. Все остальные были мертвы, все они: мужчины и женщины — лежали горой трупов прямо здесь, кажется, людей они совсем не смущали. Солдаты только пьяно смеялись, пинали мертвые тела, проходя мимо. Ей было страшно. Боже, милая Деви, как же страшно. Больно. Тошно. Мертвые смотрели на нее стеклянными глазами. Живые лучше бы не смотрели. — Что здесь происходит? Люди переполошились, вскочили со своих мест, безуспешно прикрывая собой стол с картами и выпивкой. — Ваше Преподобие, — заискивающе улыбнулся один из них. Ей не нужно было переводить взгляд — она чувствовала его силу. Проклятый клирик. — Мы думали, вы сегодня не вернетесь . Она все-таки посмотрела в сторону — клирик стоял там, смотрел холодно и жестоко, оглядел солдат, трупы и ее. Недовольно цыкнул. — Почему живая? — Так красивая, — гыкнул все тот же солдат, облизал ее голодным взглядом. Боже, милая Деви. — Красивая, — кивнул клирик. — Заберу себе. — Что? — возмутился было кто-то, кто попьянее. Но тут же получил локтем под ребра и затих. Клирик подошел к ней, одним движением сдернул с крюка — руки огнем обожгло, она не выдержала и коротко вскрикнула. В глазах клирика мелькнула жалость. — Идти можешь? — холодно спросил он. — Могу, господин. — Тогда пойдем. Она кивнула, поднялась на ноги, чуть покачнулась, но устояла. Клирик удовлетворенно кивнул. Мотнул головой, зовя за собой, и пошел прочь. Милая, милая Деви, пожалуйста. Она неловко пошла следом. Грубый каменный потолок перед глазами. Ибо моргнул, картинка исчезла на доли секунды и вернулась снова. Голова неприятно гудела, невнятной кашей отозвался отзвук чужих мыслей и чувств. — Как ты, мальчик? — Что случилось? — Ибо приподнялся на локтях. Михо протянула ему плошку с настоем. — Выпей. Ибо взял плошку и принюхался. — Откуда у вас лекарственные травы? — Выращиваем немного. Сколько эта земля может дать. — Слишком ценно тратить это на меня. — Пей-пей, мальчик, ты много сделал. Освободил Юрико, дал этим детишкам надежду. Не отказывай нам в благодарности. Ибо кивнул. Отпил отвара, на языке растеклась травяная горечь. — Что случилось? — Ты дошел и вернулся. Отдал все силы. Вот и упал. — Я видел… Что-то. Не мое. — Прошел сквозь сотни мертвых. Собрал чужих воспоминаний. Пройдет. — Думаете, еще будут? — Могут быть. Ты уж досмотри все, уважь мертвых. Ибо кивнул. Перед глазами поплыло. — Поесть тебе нужно. Только у нас еда простая, ты к такой, наверное, не привык. Ивес. К кровати подбежал мальчишка, забрал у Ибо плошку, протянул еще одну — с кашей. — Вы очень добры. — Не нужно любезностей. Ешь-ешь. И уходи отсюда, незачем тебе здесь пустошь собой кормить. Мы тебя, как могли, укрыли. Да мы сами слабые уже. — Не стоило. — Не сделали бы — умер. — Спасибо. — Вот снова начал, — Михо всплеснула руками. — Ешь уже. Ибо взялся за ложку. Каша и правда была простая, без соли и специй, одна крупа на воде. Но после первой ложки голод скрутил так, что каша пошла на ура. — Долго там ходил? — Три дня. — А лежал долго? — Одну ночь. Быстро справился, сильный мальчик. Доел? — Да. — Вставай тогда. Амайя тебя проводит. Амайя встретила его у выхода из дома. Сейчас — Ибо посмотрел на небо, солнце только-только вставало — детей не было видно. — Нужно помочь? — спросила Амайя, глядя, как неуверенно Ибо переступает ногами. Ибо покачал головой. Вагнер действительно ждал его у калитки — небритый и пропахший куревом. Увидел Ибо, удивленно вскинул брови — в глазах плеснула тень облегчения. — Что, не отходил, что ли? — спросил Ибо. — Думал, помер. Все представлял, как Сяо Чжаню об этом расскажу. Пошли уж, мерзкое место. Вернулись они тем же путем, что пришли. Вышли из двери в стене — дверь с грохотом захлопнулась за их спинами. Вагнер потянул пачку сигарет из кармана. — Бросить не думаешь? — А, — Вагнер махнул рукой. — Сяо Чжаню позвони. — Угу, — Ибо ударил себя по карманам. — Выронил, что ли… — На, — Вагнер протянул ему свой. — Спасибо. — Ибо чуть отошел в сторону, нашел контакт, занес палец над кнопкой вызова. Дети. Он смотрел на набранный номер, а перед глазами стояла страшно живая деревня, запертая на ядовитой земле. Там были дети. Ни один из них не знал ни богов, ни войны, ни один из них не нес в себе и крупицы вины перед людьми, но все, что они могли — умирать ради земли, которую люди когда-то сами уничтожили. Вагнер с наслаждением затянулся. Эта тяга людей к саморазрушению неиссякаема. Ибо нажал вызов. Спит, наверное. Или валяется где-нибудь без сил. Или вовсе не ждет звонка. Не так. Не правда. Конечно, ждет. Конечно… — Вагнер? — раздалось напряженное в трубке. — Сяо Чжань, это я. — Звездочка моя, — облегченно выдохнул Сяо Чжань. — Все хорошо? — Я жив, — коротко ответил Ибо. Сяо Чжань помолчал, спросил осторожно: — Злишься? — Да. Почему не рассказал? — Да как о таком рассказывать? — Словами через рот. У тебя с этим вообще все плохо. Нужно научиться. — Я научусь, Ибо. Вы возвращаетесь? Откуда в тебе такой страх, Сяо Чжань? — Конечно. Сяо Чжань облегченно выдохнул. Деревня пылала. Огонь облизывал деревянные дома, гарь витала в воздухе, легкие забивало пеплом. Люди кричали — носились между горящими домами, наталкивались друг на друга и на мечи дайэ. Ярость клокотала в его груди, Арне бил себя по бокам хвостом, тот со свистом рассекал воздух. Арне перехватил копье в руке, насквозь пронзил мужчину — тот посмотрел на него удивленными глазами, открыл и закрыл рот, как выброшенная на сушу рыба. Он умирал — Арне нравилось смотреть, как он умирает. Все они. Женщины кричали и плакали дети, мужчины пытались дать отпор, но что они могли сделать против разъяренных дайэ? — Не такие смелые, когда не прячетесь за спиной клириков? — крикнул Арне, сила сорвалась с его пальцев, серебряный серп промчался по улице, обезглавив еще людей. Арне смотрел. Как смотрел, как умирают его братья. Как смотрел, как умирают его дети. — Мы лишь просили немного еды, а вы натравили на нас клириков. Что ж… — Пожалуйста, — в ноги бросилась девушка, совсем молоденькая, тонкая, как ивовая ветка, посмотрела прозрачными от слез голубыми глазами. — Пожалуйста. Она прижимала к груди сверток. Сверток плакал. Арне занес копье. Их дети плакали так же, матери так же прижимали их к груди. Арне огляделся. Деревня пылала. Обычные люди, слабые и напуганные. Девушка смотрела на него заплаканными глазами. — Уходи, — сказал он, накинул на нее защитную вуаль. — Пусть твой бог будет милосерден к тебе. Ибо проснулся, судорожно ловя воздух пересохшими губами. Протер глаза. — Опять? — сочувственно спросил Вагнер, бросив взгляд в зеркало заднего вида. — Хочешь, остановимся? — Если мы будем каждый раз останавливаться, мы никогда не доедем. Ибо откинул голову назад. В ушах все еще звучали чужие крики. — Я тебе воды купил, когда останавливался, — Ибо скосил глаза, увидел несколько бутылок. Кивнул. — Не стал тебя будить, ты вроде нормально спал. Без кошмаров. — Это не кошмары. — Все одно. Это не кошмары. Чужие воспоминания, самые болезненные, самые страшные — будто бы Ибо своих не хватало. Он взял в руки одну из бутылок, жадно приложился к горлышку, смывая фантомный вкус гари. Шевелиться не хотелось, тело налилось свинцовой тяжестью, в голове глухо стучало — чужие воспоминания, мысли, страхи переплелись в один невнятный ком. Я и без вас знаю, что это была страшная война. Зачем, зачем мне еще и ваше? Ты уж досмотри все, уважь мертвых. — Тут немного осталось, — сказал Вагнер. — Скоро дома будешь. Яркое беспощадное солнце жгло кожу. Айко прищурил глаза, глянул на небо — голубое, чистое, без единого облачка. Потер пальцем зудящую кожу. Ези рассмеялась. — Тяжело тебе? — сочувственно спросила она. — Это солнце… — Зато смотри, Эше как нравится. Эше была в восторге. Она сверкала шестью глазами на белом лице, скалила губы в белозубой улыбке и смеялась, резвясь под палящими лучами. Айко невольно улыбнулся. У них давно не было повода улыбаться: все, что они делали дни и дни напролет — это бежали или сражались, запах крови, казалось, впитался Айко в кожу, и даже если это когда-нибудь закончится, этот запах будет забивать его ноздри оставшуюся вечность. Но Эше была с ними — всегда серьезная, пугающая людей одним своим видом гигантская паучиха, она продолжала идти рядом, продолжала улыбаться, продолжала напоминать им каждое мгновение — жизнь не закончилась, у них есть еще силы, и надежда, и они сами. И вот так резвилась в моменты спокойствия. Айко оторвал от нее взгляд, огляделся — ему не нравилось место, где они оказались. Нужно срочно найти лес, спрятаться в его защите, переждать. — Чего ты? — напряглась Ези. — Будет плохо, если они нападут здесь, — Айко обвел руками пустырь. — Эше здесь будет тяжело защищаться. — Брось, они всего лишь люди. Что они смогут против Эше? Она была права, конечно, права. Но дурное предчувствие драло ему грудь: пока клирики не могли ничего им противопоставить, они убивали дайэ, оставшихся без защиты своих богов, но против богов они были беспомощны, как дети. Но все же… Эше ткала из теней огромных чудовищ, способных уничтожать целые армии. Но это солнце выжигало землю добела, не было ни пней, ни деревьев, здесь не было теней, и Айко это не нравилось. Их словно гнали сюда, как бестолковое стадо. — У людей тоже есть бог. — Он давно их покинул. — Но он жив. И эта сила, сила клириков, была осколком божественной силы, Айко чувствовал это. Пока человеческий бог не вмешивался в происходящее, но что, если он передумает? — Старая Пурга говорила, что их бог был лишь одним из них до того, как наши предки покинули этот мир. Он один не может быть сильнее всех наших богов. — Надеюсь, ты права, Ези. Надеюсь. Дурное предчувствие ширилось в нем, скоблилось когтями о ребра. Он остановился. Эше замерла тоже, повернула к нему голову — вгляделась всем шестью глазами. Айко увидел себя в их глянцевом отражении — уставший, хмурый, напуганный. Глядя на них, остальные дайэ остановились тоже. Засеребрилось оружие в руках Ези, зашелестела выжженная трава. Холод… Стылый могильный холод потянулся по земле, словно туман, на лицо Айко упала маленькая невозможная снежинка. — Они здесь. Воздух вокруг задрожал, Эше повела руками, срывая иллюзию, словно полотно. Клирики — красные одеяния, черные кресты — бросились на них. Ези захрипела, уронила меч, перехватила руками шею — кровь хлынула из перерезанного горла. Айко закричал, увернулся от очередной атаки, с его рук слетела остроконечная серебряная звезда, вонзилась в глаз клирику. Тот молча улыбнулся, стирая кровь с лица. Айко сглотнул, так жутко это выглядело, бросился прочь. Эше поднимала с земли тени-чудовища. Айко огляделся: клириков было немного, один маленький отряд, на что они рассчитывали вообще? Он отбил очередную атаку, напал сам, опасный танец захватил его, перевес был на их стороне, и все же предчувствие, больное чувство в груди продолжало расти. Вот оно… Клирики теснили Эше, отодвигали от дайэ, ее монстры сами рассыпались пылью под палящим солнцем. Но даже так у них не было никаких шансов против богини. Против его Эше. Холод — морозный дух северных лесов — вдруг обрушился на них, словно только что солнце не испепеляло все живое. Один из клириков, ничем не примечательный секунду назад, вдруг сорвался с места, мелькнули в воздухе черные лезвия танто — мир замер, Айко чувствовал, будто само время остановилось, звук умер, только клирик с танто в руках, только Эше… Черные лезвия рассекли тонкое горло, Эше разинула рот, но не кричала — или это Айко оглох. Лучше бы ослеп. Лучше бы… Клирик вонзил танто в черные глаза — белые руки замерли в воздухе — провернул их, вгоняя глубже, и вытащил. Эше посмотрела на него здоровыми глазами, улыбнулась… И упала. Нет. — Получилось… — Неверяще пробормотал клирик рядом с ним. Так вернулись звуки. Лучше бы не возвращались. Айко смотрел — Эше не шевелилась, ветер коснулся ее тела и потянул по земле серебряной пылью. Айко смотрел — хотя отдал бы свою жизнь, чтобы никогда не видеть. Этого не может быть. Не может. Священный ужас сковал его, не получалось ни моргнуть, ни отвернуться. Даже дышать не получалось. Это не могло быть правдой. Это даже кошмарным сном быть не могло. — Богоубийца! — закричал за его спиной женский голос. Кто-то завыл — как смертельно раненное животное. — Богоубийца! Клирик обернулся — посмотрел прямо на Айко. Совсем юный, облаченный такой силой, что у Айко ноги подкашивались, обагренный божественный кровью — смотрел прямо и спокойно. Красивое лицо, как у юного бога, глаза эти — как звездная пыль. — Богоубийца. — Останови, — Ибо выбрался из машины, рухнул на колени, сжимая футболку на груди. Воздуха не хватало, легкие словно стиснуло огненным обручем, не получалось протолкнуть хоть один вдох. И одновременно с этим хотелось сблевать: эту слабость, эту память, это знание. Что Сяо Чжань… Его Сяо Чжань… Его сердце… — Ван Ибо, — Вагнер подлетел к нему, положил руку между крыльев, надавил на спину, выпрямляя. — Дыши-дыши. Он не может дышать. Не хочет дышать с этим знанием. Сяо Чжань ведь… Не мог, да, не может это быть он… Такая огромная, такая чудовищная ложь, что невозможно ее осознать, облечь ее… — Ван Ибо, смотри на меня, смотри. Обеспокоенное лицо Вагнера перед глазами, размытое, Ибо поднял руки, остервенело стер слезы с лица. — Слышишь меня? Ибо кивнул. — Считай со мной. Давай. Один… Давай, Ван Ибо… — Один. — Два. — Два. — Три. — Три. Они досчитали до десяти, когда Ибо снова мог нормально дышать. Что же… Мир не рухнул. Не разверзлась бездна, не выползли из нее демоны преисподней. Миру все равно на какого-то Ван Ибо и его сердце. Звездочка моя. Звездочка моя. Звездочка… — Сердце мое. Трава щекотала его ладони. Ибо не слышал — впервые не слышал — ни ее голоса, ни пения деревьев вокруг. Словно ватная тишина обрушилась на него, отгораживая от мира. Оставляя один на один с болью. Один. Два. Три… До скольки нужно досчитать? Я досчитаю, пожалуйста. — Что-то страшное увидел? — сочувственно спросил Вагнер. — Побыть с тобой? Или наоборот? — Я не… Я не знаю. Ибо сел на землю, посмотрел на небо — синее полотно, белые облака. Красиво. — Можем ехать дальше? — Нет. — Нет? Он же не может? Вернуться в тот дом. Принести с собой — перышко на крыле качнулось, Ибо чувствовал их — тысячи осколков душ, их свет и силу, их… Стремление. Он не может принести их человеку — клирику — богоубийце. Сяо Чжаню. Огромные свитера, тонкая шея, виноватая улыбка. Ты об этом хотел мне рассказать? Ты не мог рассказать о детях в пустошах, как бы ты сказал мне об этом? Я убил твоих богов, Ван Ибо. Ты убил моих богов, Сяо Чжань. Мою Веики. Мою нежную, маленькую Веики, которая так старалась вырасти поскорее, хотела набраться силы, чтобы защищать всех нас. Которая привела меня к тебе. — Я могу тебе помочь? — Можешь спрятать меня так, что никто никогда не найдет? — хмыкнул Ибо, глядя на Вагнера. Тот неожиданно серьезно кивнул. — Даже Адам? Вагнер поджал губы. Кивнул снова. — Спасибо. Ибо встал, отряхнул колени. В груди было пусто, такая огромная пустота, что никогда не заполнить ничем. Слушай свое сердце, Ван Ибо. Я обещаю, оно не подведет тебя. Я не слышу свое сердце, Веики. Я ничего не слышу. — Я обещал ему, что вернусь. Так что поехали. — Ты уверен? Могу убить его. Или простить его. В любом из вариантов мне нужно оказаться рядом. Разве ты сможешь его убить, мой милый Ван Ибо? Свое сердце? Слышишь, Веики, мое сердце уже мертво.