Глаза его звездная пыль

Стена была огромная, не магическая — выстроенная людьми из камня и бетона. Ибо задрал голову, разглядывая неровные замазанные швы. Вокруг, насколько хватало глаз, раскинулся пустырь с редкими кустарниками. Здесь уже была здоровая земля, но близость отравленной пустоши все равно сказывалось. — Почему здесь все огорожено? — Ибо обернулся на Вагнера. Тот стоял позади, разглядывал стену безо всякого интереса и курил. Курил он вообще много. — Адам не психует из-за этого? — просил его Ибо, когда впервые увидел. — Адам из-за всего психует. Вагнер бросил окурок себе под ноги, проигнорировал осуждающий взгляд Ибо и жестом поманил к небольшой, неприметной двери. Можно и не заметить, если не знать, куда смотреть. Ибо послушно последовал за ним. — Сяо Чжань предупреждал тебя, что ты здесь увидишь? — Сказал, что мне не понравится. — Трус, — Вагнер пнул дверь ногой. — Эй, открывай, чего ждешь. Весь его дружелюбный образ, с которым он встретил Ибо впервые, рассыпался возле этой стены. Хотя и в пути Вагнер не источал, как говорил Адам, «свои флюиды», вел машину в полном молчании, только радио играло. Дверь скрипнула и тяжело открылась. — Че орешь, — раздраженно бросили из затхлой темноты. — Чай не у себя в особняке. Вагнер протянул несколько заранее приготовленных купюр, из темноты вынырнула тонкая сморщенная рука и сцапала деньги. — Проходите, благородные господа. — Держись за мной, — бросил Вагнер и шагнул в дверной проем. Они прошли по темному низенькому коридору и вышли в небольшую, бедно обставленную комнату. Ибо огляделся: стол, стул, барахлящий телевизор и тускло мигающая желтая лампочка. Седой старик — человек — раздраженно разглядывал их, подслеповато щурясь. — И охота вам мотаться в такую дыру. — Дело есть. — Да понятно, кто сюда да не по делам, — старик махнул рукой и прошаркал к другой двери. — Но вы вовремя, сейчас пересменка, проведу вас дальше. — Как будто никто не знает, что тут происходит, — хмыкнул Вагнер. Старик недовольно цыкнул: — Это называется нормы приличия, молодой человек. Наглых никто не любит. Ибо зябко поежился. Было в этом месте что-то пугающее, веяло даже не смертью, нет, пустотой, что хуже смертельной болезни. Старик открыл дверь, прошаркал дальше. Вагнер нервно пробежался пальцами по карману — Ибо знал, что там он держал начатую пачку сигарет. Они вышли под открытое небо, солнце полоснуло по глазам, их встретили люди в защитных костюмах, лениво осмотрели, пошептались о чем-то со стариком, кивком разрешили идти дальше. Ибо огляделся, пустырь продолжался, здесь стояли какие-то бараки, кирпичные двухэтажные здания — казармы, скорее всего, дальше еще одна стена — забор под колючей проволокой. Старик провел их к калитке, отворил защелку — Ибо почувствовал, что вся стена пропитана силой клириков, нахмурился. — Зачем? — О, мальчик не знает, — старик толкнул калитку. — Дальше сам. — Я буду ждать тебя здесь, — сказал Вагнер и все-таки вытащил пачку сигарет. Ибо посмотрел на защитные костюм клириков. Вагнер кивнул. — Защиту себе сделай. Сяо Чжань так разрисовал Ибо защитными знаками с ног до головы, что он прям чувствовал, как та дрянь, что отравляла здесь землю, с шипением отползает от него. Но знаки истончались с каждой секундой. Ибо прошел через калитку — что-то темное, болезненно-гнетущее тут же опрокинулось на него, потянуло жизнь. Впереди была пустошь — мертвая земля, шрам, оставшийся после человеческих войн. Место, куда когда-то свезли сотни мертвых дайэ, где погибла богиня. Неудивительно, что эта пустошь была обнесена такой стеной. Ибо шел вперед, а потом… — Тетушка, у дяди крылья. Нет. Дыхание перехватило колючим комом в горле. Нет-нет-нет, они же не… Двое детишек, тонкие, бледные до прозрачности, держались за юбку изможденной женщины. Дайэ. У женщины сворачивались за ушами небольшие тусклые рожки, у детишек любопытно торчали пушистые хвосты. — Новенький? — недоверчиво спросила женщина. — Хозяина прогневал? — Прогневал? — осипшим голосом спросил Ибо. — Тут что, ссылка? — Тетушка, а можно крылья посмотреть? — подергал юбку один из детей, мальчишка с соломенными волосами. Женщина погладила мальчишку по голове. Ибо сглотнул ком в горле и расправил крылья, взмахнул ими, поднимая пыль. Дети восхищенно открыли рты, женщина подслеповато прищурилась. — Танцующий с богами? — спросила она недоверчиво. Протянула руку, смущенно отдернула ее. — Настоятель? — Простите, я вас… — Вы и не могли меня знать, я приходила на праздник из Долины. Видела вас на служении. — В серых, потухших глазах женщины загорелся вдруг огонек. — Вы живы, какое счастье. Меня зовут Амайя, Плетущая слова. — Вы служили в храме Юрико? Ибо не был знаком с Юрико. Она слыла замкнутой и нелюдимой, никогда не покидала Долину и почти не контактировала с кем-то, кроме своих служительниц. Амайя грустно улыбнулась. — Когда-то очень давно. — Она ведь… Погибла где-то здесь, на Восточных пустошах. Амайя вся подобралась: — Зачем вам? — Меня отправила Веики. — Пойдемте, — она кивнула в сторону. Впереди оказалась деревня — бедные каменные лачуги, несколько изможденных взрослых и много маленьких, как бездомные котята, детей. — Почему вы здесь? — Нас сослали сюда, чтобы мы вылечили эту землю, — ответила Амайя. — Здесь уже лучше, чем было пятьдесят лет назад, — она сделала паузу. — Так говорят. Тут и там действительно попадались небольшие кусты и тонкие деревца. — Почему здесь так много детей? — Дети, рожденные под солнцем, приспособлены лучше. Выросшие под двумя лунами здесь умирают быстро. — Дядя, а вы можете летать? Они подошли к деревне, и дети обступили их со всех сторон. — Дядя, а можно потрогать. — Тетушка говорит, что у меня тоже будут крылья, — сказала девочка с такой белой кожей, что казалось, солнце должно сжечь ее докрасна. — Но они почему-то до сих пор не растут. У нее не было ни рогов, ни хвоста, и крылья в таких условиях у нее не появятся никогда — внешне она ничем не отличалась от человеческого ребенка. Хорошая, красивая девочка, в этом месте она едва ли проживет больше человеческой жизни. Хотя если эти дети и правда приспособлены лучше, то жизнь их и будет долгой. Но какой же несчастной она будет. — Можно, — Ибо проглотил непролившиеся слезы. — Конечно, вы можете потрогать крылья. Он присел на корточки и расправил крылья, почувствовал десятки трепетных прикосновений. Ты знал. Сяо Чжань, ты знал, что здесь происходит. Почему ты не рассказал мне? Ибо мог бы освободить их, разбить выстроенные стены, убить каждого, кто попытается их остановить. Он мог бы, и единственное, к чему это приведет, — к их смерти. Им некуда бежать, это место, мертвое место, их единственный дом. — Что здесь происходит? Почему никто не работает? — Бабушка, — Амайя чуть поклонилась. — Это… — Танцующий с богами. Ибо встал. Перед ним стояла высокая худая женщина, седые волосы убраны в высокий хвост, красивое лицо тронуто глубокими морщинами, уставшие глаза смотрят цепко и умно. — Михо, Хранительница слов, — Ибо склонил голову. — Настоятельница Храма Долины. — Приятно видеть тебя живым и здоровым, мальчик, — Михо с достоинством кивнула. — Я ждала тебя. — Ждали? — Юрико говорила, что ты придешь, — сказала Михо и скривилась. — Только вот не предупреждала, что от тебя будет разить богоубийцей. — О чем вы? — не понял Ибо. — Сам не знаешь, что на себе носишь? — Как я могу носить что-то от Альве? Я никогда его не встречал. — Ясно, что не встречал, раз до сих пор жив. Да только я помню силу его, и ты пропитан ею насквозь. Ибо невольно погладил защитный знак на руке. Михо проследила за его движением и выдохнула. — Вот оно что. — Не понимаю. — Знаки эти… Он придумал. Умный был, тринадцать проклятий на его голову. Ибо почувствовал, как отпускает: ужасом, оказывается, сковало каждую клеточку тела. — И все равно, с клириком связался, — Михо поджала губы. — Но не мне идти против воли богов. Она развернулась, указала рукой на запад. — Тебе туда. Тропа оборвется, пойдешь по камням. Прямо иди, пока солнце не сядет. Там Юрико умерла. Мы туда не ходим, плохое место. Но может, знаки эти тебя защитят. А вы работать. Сами знаете… Дети брызнули по сторонам. — А ты иди, мальчик. Не знаю, сможешь ли дойти. Но Юрико верила, что дойдешь. Чем дальше Ибо шел, тем уже становилась дорога. Мертвое обступало его, подкрадывалось к ногам, казалось, еще шаг — и смерть вгрызется в него. Когда-то смерть не пугала его, когда-то он знал, что душу его заберет Лое и отнесет к Великому дереву, и он станет листом на его ветви. Здесь же смерть предлагала только пустоту и вечную муку. Разложение ворочалось тяжелыми густыми волнами, неразумное, полное ярости и боли. Дорога закончилась резко, просто оборвалась, и следующий шаг окунул бы его в чернильное и не-живое. Ибо взмахнул крыльями, оторвался от земли, поднялся выше. Силы вытягивало из тела, Разложение тянулось к нему, отжирало кусок за куском. Крылья несли тяжело, и Ибо вдруг с ужасом осознал, что не долетит. Что упадет вниз, обессиленный, и его сожрет то, что осталось от его народа. От тех, кого он должен был защитить. Они мучались здесь, пока он любил клирика. Только вот не предупреждала, что от тебя будет разить богоубийцей. Знаки горели, рассыпаясь в пыль, защита истончалась. Перед глазами темнело. Только вот не предупреждала, что от тебя будет разить богоубийцей. Просто знаки. Альве-богоубица придумал много арканов, которые используются до сих пор. Неудивительно, что Сяо Чжань знает о них. Он изучил заклинание метки, исправил его, внес свои корректировки, он наверняка изучил и другие арканы. Почему же так тревожно? Почему же так… Больно. Я не могу здесь умереть. Я обещал вернуться. Я обещал справиться. Веики верила в меня. Я не могу подвести ее. Я уже подвел их всех. Ни эти крылья, ни эту любовь, ни эту жизнь… Ничего из этого я не заслужил. Все, чего я заслужил, — это мучиться вместе с ними, стать этой яростной болезненной массой. Крылья подвели, Ибо рухнул вниз, знаки обожгли огнем; перед глазами — солнечная улыбка Сяо Чжаня. Ибо взмахнул крыльями, не достигнув земли, оттолкнулся от воздуха, едва увернувшись. Я умру, я не против того, чтобы умереть. Но не тогда, когда пытаюсь хоть что-то исправить. Ибо летел дальше, и время текло медленно, как древесная смола. Солнце упало за горизонт единожды, после упало снова, и Ибо был уверен, что давно мертв, а это — его наказанье. Крылья подвели снова, подломились в последний момент, разложение оказалось позади — ровный мертвый камень ударился об Ибо, выбивая из него дух. Ибо судорожно хватал ртом воздух, оглядываясь. Камень под пальцами задрожал, мелкие черные капли просочилась сквозь него, покатились к центру круглой площадки. Ибо встал, серебряные искры вспыхнули под пальцами, материализуя меч. Капли — чернильное разложение, молочно-белое сияние — собирались в липкий живой комок, комок рос, разливался и собирался снова, растянулся и поднялся над Ибо гигантской змеей. Змея бросилась на Ибо, Ибо отскочил, рубанул мечом. Плоть — жижа — под лезвием разошлась и собралась снова. Капли брызнули на обнаженную кожу, обожгли. — Юрико, — закричал Ибо. — Юрико, пожалуйста. Юрико умерла, все, что осталось — ее мертвое тело, ее боль и ярость. Ее собственные служительницы не подходят к ней, что ей какой-то Ван Ибо, настоятель чужого храма, пропитанный силой клирика. Ибо опустил меч, стряхнул с себя знаки — почувствовал, как радостно взревела пустошь, присасываясь к его жизни. Пусть жрет, Ибо все равно не планирует жить слишком долго — ни на секунду дольше Сяо Чжаня. Змея на мгновение замерла. Ибо запел. Веики научила его давно, еще дома, сказала: «Это запретная песня, нельзя ее тебе знать. Только боги могут петь ее друг другу. Но я научу тебя, мой милый Ван Ибо. Запомни ее». Знала ли она еще тогда? Змея задрожала, вкрапления белого сияния засияли ярче, сжигая собой черную тьму. Ибо пел, звезды сияли, разложение дергалось и плескалось, пытаясь вырваться. От напряжения у Ибо в груди болело, казалось, сердце сейчас разорвется, не выдержит, все тело ломило невыносимой болью: его тело не было создано ни для этой песни, ни для этой силы — но Ибо пел и видел, как свет почти ослепил, сжег тьму вокруг. Звезды вспыхнули и исчезли, на каменный пол упала маленькая серебряная звездочка-шкатулка. Ибо поднял ее, почувствовал, как толкнулась в ладонь собранная там жизнь — тысячи осколков душ. Самая большая драгоценность, сохраненная для них богами. Ибо повел рукой над шкатулкой, шепнул заклинание — шкатулка поплыла в воздухе молочным сиянием и осела перышком в его крыльях. Он выпрямился, огляделся. Каменная площадка была пуста. Ничего не осталось. Ни света, ни тьмы, ни больной кровоточащей ярости. То, что держало Юрико на земле, исчезло, и то, что осталось от Юрико исчезло вместе с ним. На обратном пути разложение расступалось под его ногами. Осколки нужны, чтобы освободить запертые в этом мире души дайэ. Но как? Он шел, и луна сияла для него. Михо ждала на краю деревни. — Надо же, — сказала она. — Дошел и вернулся обратно. — Юрико… Она… — Свободна теперь. Спасибо тебе. Ибо кивнул. Земля под ногами качнулась, и стало темно.