Рабочее название: "Искупление"

      Вокруг было темно и шумно: канонада голосов, как взрывы проклятий, неразборчивые и резкие — Драко ничего не понимал.       Он сидел — где, чёрт возьми, он сидел? — строго прямо, будто от этого зависела его жизнь. Кто-то беспрестанно вонзал острый локоть ему в бок и влажно шептал на ухо, но он, как ни силился, не смог и слова вычленить из шороха звуков: только тш-тш-др-к-к-к, и шипение, и клёкот.       Бессмыслица.       Пятна света вспыхивали и тут же гасли. Ему виделись лица, силуэты, пламя — всё мешалось, казалось выдумкой. Голова звенела, как медный таз. Пахло гарью, и воздух был такой плотный, словно набитый ватой, душащий, тяжёлый — тогда-то Драко понял — вспомнил — где он и с чем имеет дело.       Мрак рассеялся, гомон стих. Как чернильные кляксы, проступила действительность: обеденный зал мэнора, Нагайна вдоль стола, прямо перед ним, по левую руку — Тёмный лорд. Беспардонный локоть принадлежал матери, и именно она шептала на ухо: "Тише, Драко, тише."       Драко, подавившись криком, захлопнул рот.       Отец, сидящий напротив, побледнел. Он, напрочь бесцветный, походил на застиранную наволочку, но Драко вместо привычного отвращения к нему испытывал чужеродную щемящую нежность: она сочилась сквозь возведённые барьеры из глубин подсознания.       Ладонь матери на плече и вовсе заставила его вскочить со стула.       Красные глаза уставились на него, по телу прокатился озноб. Он отчётливо услышал голос, мягкий и обволакивающий, такой близкий, будто запертый в стенках черепа:       — Юный Малфой чем-то напуган?       Из горла вырвался хриплый стон: порыв оправдаться сработал вперёд разума, но Драко не смог выдавить ни единого связного звука. Он ошеломлённо переводил взгляд с отца на лорда — на мать и не думал смотреть: отчего-то присутствие матери было особенно невыносимым.       Стул упал, и Драко всем телом вздрогнул. А после бросился прочь.       Коридор перед ним плыл, пол под ногами шёл волной, контуры, составляющие мироздание, вибрировали, ноги подкашивались: Драко то и дело запинался, но настойчиво устремлялся вперёд, дальше-дальше, без конечной точки, с одним только желанием — исчезнуть. Он не помнил себя до этого момента, словно минуту назад вынырнул из тьмы, в которой обитают души, пока их не принудят к существованию, и ему хотелось обратно во тьму, лишь бы не испытывать такой всепоглощающий беспричинный ужас.       Он знал, что на прошлой неделе вернулся из Хогвартса, но также знал, что Хогвартс был полжизни назад; Драко чувствовал себя своей же собственной галлюцинацией. Дом, стены, он сам — фальшивка. И тем не менее навязчивый, проникающий, как игла, под кожу давящий взгляд — неизвестно откуда и неизвестно кому принадлежащий — был реален.       — Торопишься, пташка?       Драко врезался лбом в грудь Сивого, не успев затормозить у поворота.       — Отвали, — бросил он зло и попытался обогнуть препятствие, но препятствие не позволило ему уйти.       — Ну-ну, повежливее.       Сивый стиснул когтистые пальцы на плече Драко, и под скудным мясом заныла кость. Тёмный взгляд, густой, как и запах крови, исходящий от оборотня, придавил к полу так, что захотелось сжаться, но Драко не простил бы себе откровенную демонстрацию страха — о да, ему было страшно, — и, цокнув, упрямо вздёрнул подбородок.       — Отвали, кому говорю.       Сивый осклабился, обхватил талию Драко ладонями и толкнул его к стене, заслонив собой от коридора, света и воздуха. Затылок ударился о мраморную плитку — в этом проклятом месте даже вода в трубах была из мрамора, — из носа хлынула горячая влага, и Драко тут же облизнул верхнюю губу, но ничего не поймал: сухо, пресно — почудилось.       От Сивого манёвр его языка не скрылся. Он навис над ухом, окутал душащим запахом, размазал Драко по мрамору, заполнил им стыки и трещины.       — Отвали-отвали, а сам кокетничаешь.       Волоски на загривке вздыбились от отвращения.       — Проваливай в...       Драко не успел закончить: Сивый легко, как игрушку, оторвал его от пола, развернул, ткнул лбом в стену, вдавил пах в его зад. Сердце подскочило к горлу и там отчаянно затрепетало.       — Не смей! — Драко задыхался, выталкивая слова. — Отпусти меня, ублюдок! Отпусти! Убери руки!       Сивый не собирался ни отпускать, ни убирать руки. Он прижался теснее, поглотил его тело своим, остриём клыка мазнул по шее — и вот тогда, в дикий момент осознания близости неотвратимого, стало по-настоящему, до дрожи невыносимо. Пробуя на вкус пыль мэнорских стен, Драко взмолился:       — Не надо, прошу, пожалуйста, не делай этого, не делай, прошу...       Сивый, издеваясь, посмеивался, сжимал пальцами кожу, выдёргивал полы рубашки из брюк — своей и Драко. Горячим животом прижавшись к его окроплённой ознобной моросью пояснице, Сивый звякнул пряжкой ремня, чем ясно дал понять, что настроен решительно. Драко даже пикнуть боялся — ему всё мерещились клыки на шее и вскипающий в венах яд оборотня.       — Не здесь, пожалуйста, — он скулил, как щенок, забыв о гордости. — Увидят же, не надо...       — Чего такого они ещё не видели?       Мерлин.       Драко не смел сопротивляться — по крайней мере, в полную силу — и только вился, будто полудохлый червь на мокром асфальте, униженно попискивая, шаря ладонями по стене в тщетной попытке найти, за что уцепиться. Сивый стащил с него брюки и носом зарылся в волосы на макушке, вдыхая жадно, словно изголодавшийся любовник. Его руки так настойчиво ласкали Драко внизу, что живот предательски потянуло.       Мерзость — они оба. И особенно тот, который подставлялся под грубые ласки, боясь признаться себе, что желает их. Драко выдохнул, сокрушаясь, прислушиваясь к реакции собственного тела, повернул голову и наткнулся на взгляд отца.       — Поганый ублюдок.       Отец не сказал — прошипел на грани слышимости, но Драко прочитал эти слова в выражении отвращения на его лице, в брезгливом изгибе губ.       Какая дикость, святые небеса.       Поганый ублюдок — это, конечно, не про Сивого, мнущего пальцами отяжелевшие яйца, а про Драко, владельца отяжелевших яиц, размазанного по стене, как сливовый джем по тосту. Сползшие брюки, опутавшие лодыжки, свидетельствовали не в пользу джема, который был как будто бы ни при чём, а вставший член и вовсе выдавал его с потрохами. Казалось, от происходящего тот даже окреп.       Тебя это заводит, кусок дерьма.       Драко хотел провалиться — хоть в саму преисподнюю, лишь бы всё прекратить, лишь бы не чувствовать растущее из недр его жалкого, гнилого существа стылое безразличие. Оно было хуже родительского разочарования, хуже Сивого, прижимающего пах к его заднице — оно было тем самым истинным откликом души, лишённой привитого с детства стыда. Всё это время он тонул в омуте и теперь ногами коснулся дна.       Минуту назад Драко боялся, что клыки оборотня превратят его в чудовище, но, похоже, он давно им стал.       Когда это случилось?       — Слишком много лишних вопросов для такой хорошенькой головки.       Рука — ледяная, сотканная из дымного сумрака — вплелась пальцами в его волосы, и Драко осознал, что больше не ощущает жара чужого тела, что голос, гудящий в ушах, не принадлежит Сивому, что ни Сивого самого, ни отца уже нет и нет даже поместья, а есть только он один посреди тьмы, окутанный мучительнейшим из кошмаров.       — Не бойся, Драко, — ласково прошептала Тень. — Я всегда буду рядом.       Не помня себя от ужаса, Драко завопил так отчаянно, что мгновенно охрип. Разодранная глотка горела, и слюна горчила железом, но он продолжал кричать — чтобы заглушить шёпот и собственные мысли. Чтобы умереть прямо сейчас от разрыва сосудов в мозгу или чего-то, что так же не будет с ним церемониться: от безысходности ведь может остановиться сердце?       Будто по щелчку, мрак с треском лопнул. По воспалённым глазам полоснул белый свет, упругий, как приливная волна. Крик застыл в глотке, и стало так тихо, что Драко мог слышать звук мышечных спазмов, с которым сердце толкало в артерии кровь.       Он сморгнул слёзы, чувствуя, как спадает напряжение в висках, и обнаружил себя среди стен, сидящим на стуле — нет, привязанным к стулу — скованным по рукам и ногам. С верхней губы срывались горячие алые капли, растекаясь по больничной пижаме. Долгое мгновение Драко не понимал, что это за место и как ему посчастливилось в нём оказаться, но когда миру вернулась резкость, он наконец увидел ту, которой принадлежал душащий взгляд: она стояла прямо перед ним, смотрела с опасливым интересом, будто Драко был верещащей мандрагорой. Тогда-то он вспомнил: его упекли в Мунго, на верхний этаж к убогим отбросам, и вверили мисс чтоб ей гореть в адском пламени Бирн.       Заведующая отделением, какая честь. Жестокая мразь, одуревшая от вседозволенности.       Она спросила:       — Вы в порядке, мистер Малфой?       — Сраная ты сука!       Драко попытался вызволить руки из магических пут, сжимающих его запястья, но попытка ожидаемо провалилась: он был слаб — всегда был слаб, — и сейчас, когда болезнь иссушила его окончательно, в нём едва хватало сил, чтобы дышать. К тому же проклятая мисс Бирн с целью обезопасить окружающих от Драко и Драко от самого себя нацепила на него, буйнопомешанного, ошейник, блокирующий магию — или же, как она утверждала, всего лишь не позволяющий магии концентрироваться в нём. "Принципиальное отличие от того, что вы делали с собой" — Драко понятия не имел, о чём она говорила.       Как бы там ни было, он в самом деле не мог колдовать. Ни одно даже крошечное беспалочковое не согревало магией кончики пальцев, сколько бы Драко ни пытался, пусть и пытался он, прямо скажем, не особо усердно. Ему ничего не оставалось, кроме как терпеть и подчиняться.       Мисс Бирн, разумеется, намеренно загнала его в угол и теперь наслаждалась результатом. Она сказала:       — Вижу, что в порядке, — и улыбнулась.       Чокнутая. Её саму стоило запереть в палате.       Драко не был в порядке уже очень и очень долго: что-то происходило в нём, что-то необратимо рушилось — его рассудок, без того хрупкий, мутился, и он видел прошлое туманным, раскрошенным. Драко всё помнил урывками, будто едва пережитый кошмар случился не с ним, будто это и был именно кошмар — жестокий сон, галлюцинация. Тем не менее, он знал, что не спит. Как знал и то, что собственноручно убил свою мать.       Жаль, никто здесь не мог оказаться настолько милосердным, чтобы стереть ему память. Точно не мисс Бирн: уж её-то особенно интересовало содержимое его головы, в которую она при любом удобном случае грубо и беззастенчиво лезла.       — Что вы со мной сделали? — процедил Драко, глядя на неё, возвышающуюся над ним.       Её лицо, вытянутое и сухое, выражало лишь крайнее любопытство. Вместо ответа она сказала:       — Вы сильный окклюмент, мистер Малфой.       Драко фыркнул.       — Прирождённый.       Он лукавил, конечно — скорее уж вынужденный: тогда, в войну, приходилось защищаться от попыток подглядеть за его мыслями, чувствами, воспоминаниями даже во сне. Теперь он с большим трудом мог воспроизвести имена и лица, тем не менее навык остался.       Мисс Бирн опустилась на стул, стоящий напротив, расправила на бёдрах складки клятой лимонной мантии, окинула Драко коротким цепким взглядом, вдавила в переносицу очки. Поджав губы, она развернула папку.       Слизывая подсыхающую кровь, Драко следил за её пальцами, перебирающими замусоленные уголки бумажных листов, и мучительно гадал, полный ли список его преступлений был известен старой ведьме. Возможно, ему давно уже выписали билет в один конец до Азкабана и сейчас за дверью пыточно-белого кабинета топтались, ожидая, доблестные авроры, а всё происходящее — стены, стулья, морок, допрос — было лишь жалким фарсом, призванным изломать его до основания.       Вряд ли в Драко ещё осталось что-то целое, пригодное для того, чтобы ломать. Он так устал бояться боли, что немного даже мечтал об аврорах за дверью.       Шорох страниц прекратился, и пальцы мисс Бирн застыли, не окончив движения. Она взглянула на Драко поверх очков и вдруг захлопнула папку, так что он от неожиданности подпрыгнул на стуле.       — Вы утверждаете, что страдаете шизофреническим расстройством.       Она не спрашивала, а Драко, насколько помнил, ничего не утверждал — по крайней мере, в данный момент, — но что-то ему подсказывало, что истинное положение вещей здесь не имело значения, потому он остался безразличным к её словам. Мисс Бирн приняла молчание за согласие — или ей попросту было плевать — и продолжила:       — В ваших медицинских картах нет об этом ни одного упоминания.       Кажется, они обсуждали его расстройство не раз. Кажется, они обсуждали и то, что о нём нет упоминаний. И кажется, Драко мог всё напутать. Он ответил:       — Любые упоминания "об этом" стирали деньги моего отца.       Грубо остриженные посеревшие пряди липли ко взмокшему лбу. На прошлой неделе в остром припадке он попытался задушить себя волосами — и его любезно лишили этой возможности. Но опять же Драко ни за что не поклялся бы, что так и было на самом деле.       Известковая белизна стен жгла сетчатку, и глаза слезились, как от едкого пара кипящего бодроперцового зелья. Память подкидывала картинки: лаборатория, котлы, стеллажи с цветастыми колбами, а Драко не знал, верить ли им. Череп трещал от сомнений, вопросов, от вмешательства извне.       — То, что вы делаете, — он с трудом подбирал слова, чувствуя, как стремительно слабеет, будто бы каждый вдох требовал усилий. — Со мной, с моей памятью... Это мои воспоминания?       Мисс Бирн изучала его, отслеживала реакцию: наверняка ждала какой-нибудь гневной вспышки, или истерики, или чего-то из ряда вон — того, что обычно ждут от обезумевших убийц, — но Драко был сбит с толку кашей в голове и никаких отклонений не демонстрировал. Скучный-скучный пациент. Может, потому она и развлекала себя копошением в его мозгах.       — И да, и нет, — наконец сказала мисс Бирн. — Не имею права раскрывать подробности, но не стоит так сложно смотреть, мистер Малфой, моя цель всё ещё ваше исцеление. Ваш разум...       Драко цокнул, дёрнулся — магические путы на запястьях пустили колючие жёлтые искры.       — Слишком нежный, да, я слышал это тысячу раз.       — Кто же сделал его таким?       Какая глупость. Он пожал плечами, не собираясь даже задумываться: о последствиях инбридинга среди чистокровных не только охотно сплетничали, но и не менее охотно писали исследовательские статьи.       — Природа? — без интереса предположил Драко.       — Вряд ли.       Мисс Бирн снова поправила очки и снова развернула на коленях злополучную папку, вероятно, намереваясь найти в переплетении узких строк доказательство своей глупой мысли — Драко так и не понял, что именно она хотела доказать, но, как оказалось, понять ему было не суждено: безупречно-белая дверь вдруг отделилась от безупречно-белой стены, и в образовавшуюся узкую щель просунулась прилизанная черноволосая голова. Голова, чудовищно заикаясь, сообщила, что уважаемую мисс Бирн ожидает посетитель ("Какой ещё посетитель?" — "В-в-в-важный"), обещающий отвлечь её всего на пару минут, и уважаемая мисс Бирн, хоть и откровенно нехотя, удалилась вслед за головой, оставив Драко одного.       Как только стихли шаги за дверью, Драко в который раз попытался освободиться, но не добился успеха — искры заблестели и погасли, а он так и продолжал сидеть связанным. Ошейник для буйных работал исправно: выскребал из него магию подчистую, "рассеивал, а не блокировал" — или что там несла эта чокнутая мисс. Побег прямо со стулом не рассматривался: ножки крепились чарами к полу; Драко на всякий случай попробовал встать — и ничего у него не вышло.       Заперт, скован, лишён магии. Потрясающе.       Он огляделся. Кабинет — допросная? Пыточная? — был исключительно белым, и если бы не темнеющие стыки между стенами, Драко решил бы, что находится посреди ослепительной, бескрайней пустоты, что он совершенно сбрендил, или умирает, или уже умер давно. Но над макушкой болталась лысая лампочка и коридор, промелькнувший за плечом мисс Бирн, был вполне нормальным — с окнами и хилыми цветами в колотых горшках на подоконниках, — значит, он всё же имел дело с чем-то реальным, земным.       Реальное и земное оказалось под большим вопросом, когда дверь снова приоткрылась, и проёме возникла знакомая — досконально выученная точнее, — всклокоченная кудрявая голова. Драко, застыв, неверяще моргнул, до боли стиснул пальцами подлокотники, но голова не исчезла.       Нет. Нет, это не имело никакого смысла.       — Малфой, — произнёс Гарри на тихом выдохе, будто бы с облегчением, будто бы он был рад его видеть.       Невозможно.       Сон, галлюцинация, бред — что угодно, но не действительность. Гарри не мог быть здесь, не мог смотреть так спокойно на того, кто... Мерлин.       Не отдавая себе отчёта, Драко завопил, забился в оковах, и Гарри — проклятый призрак, — подскочил к нему в тот же миг и зажал ладонью вопящий рот.       — Заткнись, идиот! — прошипел он, нависнув, заслонив собой свет лампочки. — Сейчас все сюда сбегутся!       Драко именно того и хотел — чтобы все сбежались. Сбежались и прогнали наваждение, вернули его к реальности. Он попытался пустить в ход ноги, но в ужасе замер, когда кончика носа коснулась палочка.       Гарри дышал тяжело, злился; его глаза блестели, и ладонь была тёплой, и — чёрт! — он был Гарри, тот самый Гарри: из плоти и крови, живой, пахнущий кожей, пеплом и чем-то горьким, как полынь.       — Я заберу тебя отсюда, слышишь? — сказал он. — Я пришёл, чтобы забрать тебя.       Рука исчезла, но палочка осталась. Драко смотрел на него и не верил.       — Я убил тебя.       Правда убил. Убил же? Подробности стёрлись, образы поблекли: он просто знал — или думал, что знает.       Гарри, ни капли не мёртвый, усмехнулся.       — Не льсти себе.       Его взгляд говорил: "Даже Волдеморту не удалось, а тебе и подавно" — вот только, насколько помнил Драко, Волдеморту всё же удалось, просто Мальчик-который-выжил не умел умирать. Всё это никак не укладывалось в мозгу.       Острие палочки сместилось вниз — и магические путы лопнули, испустив сноп искр. Гарри схватил освободившиеся запястья — Мерлин, какой же он был горячий, — и вздёрнул ошарашенного Драко на ноги.       — Некогда болтать. Они скоро вернутся. Надо идти.       Куда, чёрт возьми? Зачем?       Не было сил спрашивать. Запинаясь на каждом шагу, шлёпая босыми ступнями, Драко засеменил следом за Гарри, с лёгкостью волочившем его, тощего и слабого, вперёд.       В коридоре никого не оказалось — только окна да горшки, и уходящая в обе стороны узкая даль. Драко не узнавал ни этого коридора, ни пейзажа за промёрзшими стёклами и не помнил даже, как оказался в белой комнате с пришибленной мисс Бирн, но Гарри уверенно тащил его вдоль дверей и жухлых растений, и не получалось особо углубиться в причины происходящего — Драко безропотно шёл за ним, как змея за заклинателем. В конце концов, это же был Гарри.       Они свернули за угол, и за углом их ждал точно такой же пустой коридор: с точно такими же облезлыми стенами, с пятнами стёртой краски на полу, с цветами, горшками, окнами, и тогда Драко спросил:       — Куда мы идём?       Насмешливо глянув через плечо, Гарри ответил:       — Домой, — и зашагал быстрее.       Драко снова споткнулся и снова перестал соображать. Снаружи выл ветер, холод сочился сквозь щели старых дребезжащих рам; заледеневшие ноги отказывались слушаться, и Драко уже не чувствовал ни пальцев, ни способности поспевать за Гарри. Тот всё нёсся и нёсся, смотрел строго перед собой, волочил его, сжимая руку до будущих синяков, и упрямо держал сумасшедший темп, невзирая на бесконечно ойкающего, запинающегося, трепыхающегося, словно знамя в шторм, окоченевшего до костей Драко.       Они опять свернули — в этот раз налево, — и там их встретила та же коридорная однообразная пустота, упирающаяся в следующий, наверняка не последний поворот. Они будто угодили в лабиринт: найди выход или замёрзни насмерть.       — Очень х-холодно, — стуча зубами, произнёс Драко; ему казалось, что он вот-вот свалится на пол и разлетится на осколки, как фарфоровый соусник.       Гарри сильнее стиснул его онемевшее от боли запястье.       — Мы почти на месте, — сказал он с неуместной, раздражающей улыбкой в голосе. — Скоро согреешься.       Драко собрал жалкие остатки сил, отчаянно надеясь на это "скоро" — Гарри не стал бы обманывать. Гарри ведь хотел его спасти.       За новым поворотом, пройдя вперёд пару метров, спаситель Гарри внезапно рванул к одной из сотен тех одинаковых дверей, от которых кружилась, раскалываясь на куски, голова, и затолкал в неё еле живого Драко. И опять потащил за собой.       За дверью был очередной проклятый коридор, но теперь тёмный, узкий, пыльный, состоящий единственно из грязно-горчичных стен, извилистый, как тропа в густых зарослях. Он словно впивался в тело здания, прокладывал свой собственный путь, и Драко не удивился бы, наткнись они случайно на пульсирующее каменное сердце.       Гарри дёргал его из стороны в сторону, увлекая за собой то влево, то вправо, то вниз по лестницам. Драко кашлял от пыли, дрожал от холода, оставлял позади пятна крови — подошвы стёрлись, и он расколол пополам ноготь на пальце, когда, не удержавшись, скатился со ступеней.       — Я больше не могу, — сказал он, задыхаясь, чувствуя, как сгорают внутри лёгкие.       — Потерпи немного, — попросил Гарри, выстукивая каблуками безжалостный ритм: цок-цок-цок-цок — без пауз и права на ошибку. — Клянусь, мы близко. Ты веришь мне?       Драко не смел сомневаться.       Через два лестничных пролета и серию острых углов, когда мир вокруг потемнел, расплылся, окрасился алыми вспышками и уже оставалось лишь лечь и закрыть глаза, чтобы никогда не очнуться, не сделать больше ни шагу, ни вдоха, — тогда Гарри замер, будто врос в землю, перед высокой распашной дверью, смутно похожей на какую-то дверь из прошлого. Драко, возможно, вспомнил бы, если бы его не вырвало сразу, едва он смог перевести дух.       Он трясся и плакал — от счастья, от облегчения. Тёплые пальцы Гарри обхватили его холодные; он взглянул на Драко как-то особенно мягко, и вибрирующие от напряжения внутренности воспарили, превратившись в липкий розовый зефир: "Так ощущается надежда" — с тоской подумал Драко.       Коротким, почти незаметным движением палочки Гарри заставил проржавевшие петли натужно заскрипеть, отворяя тяжёлые, увитые резным плющом двери; в лицо ударила волна сухого жара: внутри, полностью захватив неизмеримое пространство, бушевало красно-золотое пламя.       — Пусть ад тебя согреет, — сказал Гарри и тут же — прежде чем Драко осознал происходящее, прежде чем смог хотя бы попытаться защитить себя — схватил его за плечи и швырнул в огонь.       Драко завыл, спрятав лицо в ладонях. Кожа вздувалась пузырями, лопалась; кровь кипела, разрывая сосуды, и было так мучительно больно, страшно, одиноко и... холодно.       Он опустил руки. Эхо собственного вопля звенело в ушах, но ничто больше не нарушало тишины палаты, и скоро эхо растворилось в нём, в его полых костях, в изъеденных помешательством нервах — стало тихо так, словно он оглох.       Тишина, мрак и холод — единственные постоянные его жалкой жизни. Даже имя своё ему не всегда удавалось вспомнить, и, разумеется, никто не приходил за ним — никто и не мог прийти.       Драко обнял колени, уткнувшись в них лбом, съёжился на мягком полу, как высушенный под солнцем абрикос. Кровь под носом превратилась в хрупкую корку. Забытый и брошенный, окружёный молчаливыми, ползущими из углов тенями, он был совсем один, и ему было холодно — Мерлин, как же ему было холодно.