Рабочее название: "Искупление"

            У сверхсекретного Отдела тайн имелся, разумеется, свой собственный морг: сверхсекретный морг со сверхсекретными покойниками, потому что название нужно было оправдывать, а штатных некромантов — на чём-то тренировать.       Как и предписывал негласный протокол соответствия образу мрачных и таинственных (хмурые лица, строгие мантии, многозначительное молчание на любые вопросы непосвящённых), морг располагался ниже самого нижнего этажа, прятался в темноте подвала за винтовой лестницей и тяжёлой чёрной дверью, пропитанной защитными, охранными, сдерживающими, поглощающими чарами, как блинчик кленовым сиропом, а в сущности был тихим, пахнущим дезинфицирующими зельями морозильником. Вполне классический морг, если закрыть глаза на антураж. Ну, и некоторые детали.       Гарри ненавидел спускаться в его могильный холод. Проблемы начинались на этапе лестницы, абсолютно не волшебной и тем не менее пытающейся убить каждого, кто позволял себе оступиться на крутых поворотах, и заканчивались необходимостью коммуницировать с повелителями преисподней.       Аслин и Барб, яркие представители семейства невыразимцев: заносчивые, немногословные, обитающие исключительно на территории морга, влюблённые в свою профессию волшебники — лет пятидесяти, брат и сестра, близнецы. Барб, явившаяся на свет пятнадцатью минутами ранее, имела над Аслином некоторую власть, чем пользовалась в исключительных случаях; по большей же части они демонстрировали пугающее единство, свойственное многим близнецам — буквально Фред и Джордж в хмуром мизантропом варианте.       Гарри обожал Фреда и Джорджа, но с трудом переносил престранный дуэт Бассет, однако никто его не спрашивал: терпи, если хочешь иметь доступ к покойникам. Он мысленно крепился, готовый демонстрировать смирение.       Огромный рыбий глаз (размером с квоффл, не меньше), врезанный в дверь, распахнул веки и уставился на Гарри беспросветно чёрным зрачком, окаймлённым зелёно-жёлтой радужкой. Придирчиво изучив посетителя, глаз глухо констатировал:       — Мистер Поттер.       Если бы старые ржавые петли адских врат могли говорить, они говорили бы голосом чокнутой невыразимки Барб, взирающей на Гарри через мутный хрусталик рыбы.       Мис-с-с-стер По-о-о-оттер. Как гвоздём по черепу.       — Так точно, мисс Бассет, — Гарри попытался изобразить улыбку, хоть и понимал прекрасно, что в вымученных улыбках нет необходимости — Барб, казалось, и Авада бы не проняла.       Рыбий глаз тяжко вздохнул, будто все шесть этажей министерства стояли единственно на нём, несчастном. А теперь ещё и Поттер сверху присел.       — Входите, — последовал ответ, и жуткий глаз наконец закрылся.       Гарри задней мыслью усомнился в способности рыб закрывать глаза, но дверь перед ним разразилась очередью щелчков, и он, тут же забыв о дурацких рыбах, шагнул внутрь. Безмолвный, промозглый сумрак обступил его. Широкий длинный коридор, в котором, сколько он помнил, никогда не горели лампы, устремлялся далеко вперёд, упираясь в единственное пятно света — там, за дверью секционной, Аслин и Барб препарировали смерть.       Было тихо, как и везде теперь, где появлялся Гарри, но тишина морга ощущалась естественной, вечной. Он вошёл в пятно света, как на Голгофу.       Барб, тонкая, сухая, с проседью в угольно-чёрных волосах, стянутых в пучок на макушке, глянула на него через плечо коротко и строго и тут же вернулась к меланхоличному помешиванию чая — или своей ежедневной порции яда, чёрт её разберёт — в замызганной некогда белой чашке. Она шумно отхлебнула, причмокнула, шмыгнула носом и с вялым недовольством протянула:       — Да у нас сегодня аншлаг.       Гарри понятия не имел, что это значит и что ему делать с этой информацией. Он помялся на пороге, как нашкодивший школьник в кабинете директора.       — Я э-э... Пришёл к Нарц...       — Я в курсе.       Обняв чашку ладонями, Барб поплыла к секционной, где Аслин едва слышно звенел инструментами. Никто в здравом уме не ожидал тёплого приёма в холодном морге, но Гарри не был в здравом уме, и ему стало тошно, но он послушно поплыл следом, чтобы не злить лишний раз и без того бесконечно злую мисс клятую Бассет.       Мистер Бассет, её такой же недружелюбный братец, обнаружился склонённым над раскуроченной грудной клеткой какого-то несвежего бедолаги: он чуть целиком не залез меж торчащих кверху рёбер и даже головы не поднял, когда Гарри бросил ему сухое приветствие. Аслин от него отмахнулся, как от приставучего комара.       Барб, попивая чай, замерла возле брата, уставившись в темнеющие недра подопытного. Судя по всему, она не собиралась куда-либо идти, и Гарри, растерянный, деликатно покашлял, напоминая о себе.       — А вы не?..       Барб небрежно махнула рукой, в точности как Аслин минутой ранее.       — У неё уже есть посетитель.       Гарри дёрнул бровью.       — Кто?       — Миссис Уизли, — с насмешкой ответила Барб; Аслин, продолжая увлечённо копошиться во внутренностях трупа, издевательски хрюкнул. — Или мисс? Простите, не успеваю следить за состоянием вашего брака.       Она оскалилась самодовольно, и Гарри почувствовал, как вздувается вена на виске.       — Имеем стадию финального разложения, — вдруг объявил Аслин, выпрямившись. Он сдул поблёскивающую сединой прядь, упавшую на глаза, поднял руки, чтобы не заляпать кровью всё вокруг, и, когда Гарри уже приготовился засвистеть, как чайник, от вскипевшей злости, добавил невинно: — Я о нём.       И ткнул пальцем в покойника.       Крысы. Оба. Подвальные гадливые крысы. Гарри, набравший в лёгкие воздуха для громкой сцены, порывисто выдохнул.       — А отчёт о вскрытии? — без намёка на вежливость спросил он.       Барб, демонстрируя безразличие, шумно втянула в себя чай. Аслин выгнул рот ехидной дугой и ответил, склонив голову набок:       — У начальницы Уизли.       Они смотрели с таким же пугающим любопытством, с каким разделывали покойников, и Гарри, решив больше не доставлять им удовольствие своей перекошенной в гневе физиономией, молча скользнул за дверь холодильной камеры.       Внутри было естественным образом холодно. Холодильник работал на обычном магловском электричестве, ведь содержал куда больше тел, чем любой стандартный морг: попытки в прошлом обеспечить всех бесчисленных жмуриков стазисом неизменно приводили к магическому истощению служащих и крепкому гнилостному запашку, поднимающемуся на пару этажей вверх. Отдел Тайн три десятилетия назад устал дышать миазмами трупного разложения и, согласовав незаконное мероприятие с министром, до кабинета которого тоже долетал ароматный шлейф, наложил Империус на бригаду магловских электриков и на одного специалиста по установке холодильного оборудования. Ни бригада, ни специалист о таком крупном проекте, как электрификация подземной секретной организации, разумеется, по завершении ничего не помнили, зато невыразимцы до сих пор, понизив голос и выпучив глаза, травили байки о жутких маглах, разгуливавших по Отделу тайн с длинными чёрными верёвками и с пыточным приспособлением, именуемом "паяльник".       Потому выходило, что вотчина близнецов Бассет была в самом деле почти классическим моргом, только размер имела огромный: ящики с покойниками устремлялись вдаль на десятки метров, теряясь во тьме, так что казалось, будто конца у них вовсе нет и количество тел здесь неисчислимо. Гарри бы не удивился, если бы в действительности так и оказалось.       Джинни стояла в двадцати шагах от входа, уткнувшись в папку с отчётом, — одинокая фигура в белом свете галогеновых ламп, — и рядом с ней — тело на секционном столе, укрытое простынёй, как саваном. Она, читая, листала страницы вперёд-назад, сосредоточенно хмурилась и по привычке кусала изнутри щёку; строгая невыразимская мантия с высоким воротом, с серебряными застёжками, с бахромчатыми эполетами ей необыкновенно шла, как и новая стрижка — что уж греха таить. Рыжие волосы пылали огнём в контрасте со сталью и серым кафелем: единственное живое, яркое пятно посреди царства смерти.       Поглощённая изучением бумаг, она не заметила, что уединение её теперь нарушено, и подняла голову, только когда тень Гарри легла к носкам её начищенных сапог.       — Гарри? — Джинни вскинула брови. — А как же больничный?       Намечалась какая-то печальная тенденция. Гарри повёл плечами, спрятав руки в карманы брюк.       — Почему никто в Министерстве не хочет меня видеть?       — Вив из отдела кадров каждый день интересуется твоим здоровьем, — сказала Джинни, делая вид, будто Вив из отдела кадров — весомый аргумент.       Гарри старался не замечать нервозного постукивания её пальца по обложке отчётной папки, как и того, с какой тревогой она смотрела: словно ожидая, что Гарри вот-вот взорвётся.       Он не взорвался, но ответил:       — Полгода назад я взял у неё книгу и до сих пор не вернул.       Джинни сжала губы, очевидно разочарованная тем, что когда-то пыталась построить семью с таким жалким неудачником.       — О, ну, тогда... — она замялась, а после выдохнула: — Мерлин, иди сюда, — и вдруг распахнула руки, шагнув навстречу.       Гарри задеревенел, оказавшись в её объятьях. Стало в тысячу раз более неловко. Джинни пахла цветочными духами и бумажной пылью кабинета — так же, как и всегда, но иначе.       — Ты в порядке? — тихо спросила она.       Гарри выдавил:       — Более-менее.       Острые концы остриженных волос щекотали край челюсти, и пальцы сводило желанием вцепиться крепко в узкие плечи: он хотел держать её, такую тонкую и окутанную медовым шлейфом, вечность — держать и ни на миг не ослаблять хватку. Джинни отстранилась, словно услышала его мысли.       Гарри как никогда ощутил себя сиротой.       — Это странно, — сказала она, кивнув на тело под простынёй.       Нарцисса. Святые небеса.       Грубые складки застиранной ткани, будто горные хребты на карте, чертили рельеф её фигуры, сглаживая резкость выступающих костей. Гарри коснулся края стола, и холод прошил его позвоночник.       — Убийство матери? Да, немного.       Собственный голос, глухой, искажённый эхом, показался ему чужим.       — Нет. То есть... — Джинни мерзливо повела плечами, подбирая слова. — Зачем?       Отличный вопрос, жаль не по адресу. Гарри искал в себе силы взглянуть наконец на мертвую Нарциссу Малфой — и не находил.       — Говорят, он псих.       — Официально, — она скривилась. — Суд на прошлой неделе решил, что Малфой невменяем. Прости, я пыталась...       Гарри остановил её.       — Всё нормально.       Он уже не надеялся ни на суд, ни на пресловутое торжество справедливости — не надеялся и не желал. До выяснения всех обстоятельств, по крайней мере. Ледяной воздух морозильной камеры вынуждал быстрее принимать решения. Неровно выдохнув, Гарри сорвал с тела простынь.       Лицо Нарциссы было точно таким, каким он его запомнил: восково-белым, превратившимся в камень, как остывшая лава. Кожа, лишённая естественной подпитки, стала матовой, словно покойница обильно припудрилась перед тем, как лечь и умереть. О чём она думала, когда сын убивал её?       "Мерлин, как же я допустила это? Ведь он был таким милым мальчиком."       Или "Я знала, что подобное однажды случится, ведь мой милый мальчик всегда был чудовищем."       Гарри в тот момент не думал ни о чём: его мысли и всё его существо заполняла одна лишь ярость, и теперь, стоя над телом Нарциссы, отмеченной тем же клеймом, он ощущал пустоту в каждой своей кости, в каждом сосуде, в четырех камерах обозлённого сердца, в альвеолах измождённых лёгких — он будто бы выгорел, как соломенный дом, до хилых арматурных жил, будто бы Драко отнял у него столько же, сколько отнял у своей матери.       Гарри не знал, за что ненавидел его. Нарцисса, голая, бледная, мёртвая, не ненавидела вовсе: она лежала, закрыв глаза, вытянув руки вдоль тела, и не походила на спящую — стазис, наложенный Драко, был снят для проведения экспертизы, и только низкая температура берегла её от неминуемого разложения. На её гипсовой шее чернела линия, оставленная рукой любимого сына. Гарри невольно коснулся воротника мантии и, опомнившись, сжал пальцы в кулак.       — Это ещё что? — спросил он, опустившись взглядом к бедру, где разверзся бурый кратер — кто-то выгрыз у Нарциссы кусок мяса до самой кости.       Очень даже понятно кто. Тошнота усилилась, из желудка выкатился ком.       — Мы точно не знаем, — ответила Джинни, выглянув из-за плеча. — Скорее всего, он собирался избавляться от тела по частям.       Чушь. От Генри он избавился целиком. Зачем ему понадобилось потрошить собственную мать? Гарри мог назвать десяток заклинаний, которые пригодились бы для того, чтобы успешно ликвидировать тело: начиная от банального Инсендио и заканчивая модификацией Тергео, начисто испаряющей жидкость в тканях и превращающей органы в изюм. Куча вариантов — и любой лучше расчленения.       — Генри оставил в том подвале свой клятый блокнот, — сказал Гарри, осматривая ровный край раны — лезвие, не иначе. Драко вырезал лезвием кусок тела матери: не взял прядь волос, не вырвал зуб — на память или для чего ещё ему, сумасшедшему, это могло стать нужным, — а именно вырезал кусок плоти, будто собирался готовить стейк. Гарри передёрнуло, и он продолжил, прочистив горло: — Генри утверждал, что Малфой проклят. Хотелось бы расспросить подробнее, но — вот чёрт, — Малфой и его убил.       — Проклят... — задумчиво повторила Джинни, прокручивая мысль, как игрушку. — Интересно. И маловероятно.       Гарри был не согласен. Уж лучше бы с Малфоем случилось проклятье: не хотелось верить, что исключительно природное помешательство могло заставить человека искромсать мать.       — Он был в ужасе, когда увидел её. Скинул брезент — и окончательно двинулся. Необычное поведение для убийцы.       Джинни возразила:       — И обычное — для сумасшедшего.       Она ошибалась, Гарри чувствовал это — интуицией или сердцем, — и ещё он чувствовал, что выгораживать Малфоя опасно, потому лишь сухо сообщил:       — Я выпросил у Нолана разрешение вести расследование.       — Это какое?       Джинни едва не взвизгнула, не сдержавшись, и ее голос прозвучал оглушительно, как треск сухой ветки посреди непроглядной чащи.       — Помешательства Малфоя, — сквозь зубы процедил Гарри. — Если он окажется проклятым, я сниму проклятие, и он... Не знаю. Вряд ли будет мне благодарен, конечно, но, наверное, так правильно — найти причину.       Нарцисса, бездвижная и совершенно синяя в голубоватом свечении ламп, поддерживала его молчанием. Она лежала нагой перед ним, и стоило, наверное, устыдиться, хотя бы взгляд отвести, но её нагота не смущала Гарри: он повидал многое, и мертвая женщина на сияющем металлическими бликами секционном столе уже не была женщиной. Тело — и только. Нефункционирующий комплект костей и мяса, застоялая кровь в венах, тишина в клетке рёбер — почти как сам Гарри, но Гарри хотя бы дышал: ради того, чтобы "найти причину."       — Тебе недостаточно причин? — Джинни дёрнула его за локоть, заставляя смотреть на неё, будто бы так он не мог солгать — что тебе нужно, Джинни? Неужели действительно правда? Она увидела в нём что-то и отшатнулась. — Мерлин! Как Нолан согласился на это?       Гарри пожал плечами.       — Я сказал, что в противном случае не вернусь.       — Поставил ультиматум руководителю Отдела тайн? Ты наглец, Гарри Поттер.       Она посмеялась натужно, притворяясь беспечной. Её глаза украдкой скользнули, едва касаясь, по его небритой щеке, и наглецу Гарри вдруг стало стыдно за свой внешний вид и за свой внутренний мрак, бросивший тень на всю его жизнь. Он тускло ответил:       — Мне просто нечего терять.       — Наглец и сумасшедший.       Излишне внимательно уставившись в бумаги, она принялась терзать зубами нижнюю губу: грубо, нервно, и кожа лопнула, закровила, окрасила зубы алым — Джинни вздрогнула от мгновенной боли, злая на саму себя. Гарри по привычке, не успев осознать своё намерение, обхватил пальцами её подбородок и направил палочку на влажную, кровоточащую трещину. Едва заклинание слетело с языка, он понял, насколько близок к ней и насколько комфортно ему ощущать кончиками пальцев её тепло.       Гарри ещё не начал движение, но уже успел подумать о том, чтобы чуть наклониться и поцеловать. Секундная слабость, отчаянный порыв, откровенная глупость — вокруг морг, в конце концов, за его спиной тело убиенной Нарциссы, но Джинни сводила с ума: она всегда действовала на него. Всегда была большим, чем подруга, любовница, жена — или же Гарри только искал в ней большее.       Она не распознала его желание — скорее притворилась, что не распознала, — и сочувственно произнесла:       — То, что сделал Малфой...       Гарри отнял руку, отступил на шаг, ткнувшись бёдрами в край стола.       Какая страшная сцена — они втроём в этом клятом морге.       — Я знаю, — выдавил он, чувствуя нарастающую боль в висках. — Знаю всё, что он сделал — из первых рядов наблюдал и даже участвовал в представлении, но есть ли во всём случившемся его вина... Этого я не знаю.       Он видел, как Джинни сдерживается: сжимает губы, раздувает ноздри, хмурится — и ждал крика, нравоучений, готовился обороняться, но она вдруг, опустив плечи, горько выдохнула, будто тоже проиграла в голове их надвигающийся громкий разговор и убедилась в собственном бессилии.       — Ты просто снова нашёл повод... — начала она и замолкла на полуслове.       О, Гарри было известно всё, что Джинни хотела ему сказать.       — Повод побегать за Малфоем?       Как тогда, на шестом курсе. Как в прошлом году и прошлой жизни, когда никто ему не верил, а он оказался прав.       — Расковырять себе душу, скорее.       Гарри сильно сомневался, что от его несчастной души что-то ещё осталось. Он скривился и повернулся к телу.       Тело было в порядке, если не считать отсутствующего куска и вскрытого горла: никаких следов борьбы, кожа чистая, кости целые. Нарцисса не сопротивлялась, как и каждый второй покойник в волшебном мире, где есть Петрификус, но если Драко обездвижил мать магией, то почему убил по-магловски? Зарезал ножом, как свинью.       Скорее всего — и даже почти наверняка — она попросту не ждала опасности: мало кому приходится бояться сыновей. И всё же нельзя было исключать магию.       — Что есть по Нарциссе? — спросил Гарри, высвечивая заклинанием элементарные сведения: области повреждения, следы злонамеренных чар.       — Ничего нет, — ответила Джинни, подтверждая то, что Гарри воочию наблюдал — буквально ничего. Или почти ничего: над бурыми ранами едва заметно взвивались, как костровый пепел, синие искры, но Гарри, сколько ни приглядывался, не смог убедить себя, что ему не мерещится. — Ни ядов, ни зелий, ни проклятий. Причина смерти — потеря крови.       Забавно, конечно: не тёмная магия, а обыкновенный нож. Некстати вспомнился срывающийся шёпот над ухом: "Драко жив?" — и торжествующий хохот Беллатрисы в ответ на жизнеспасительную ложь. Какими они были разными: две сестры и две противоположности. Правда, Нарцисса под конец тоже немного сошла с ума.       — Я должен похоронить её, — сказал Гарри, испытывая иррациональное облегчение от осознания того, что Драко, сына и убийцы, не будет на похоронах.       В самом дальнем, потаенном уголке сердца Гарри прятал смелое допущение, что он для Нарциссы был большим сыном, чем Драко. По крайней мере, более достойным.       — Есть соображения на этот счёт?       Он качнул головой.       — Никаких.       — Ну, хотя бы с местом не должно возникнуть проблем.       Гарри посмотрел на Джинни через плечо, и та коротко пояснила: "Фамильный склеп".       Он совсем забыл о привычке Малфоев закапывать своих покойников в одном месте. Как удобно — туманная перспектива перестала быть такой туманной.       Пробежавшись взглядом по телу Нарциссы и не обнаружив на нём ничего, до сих пор не обнаруженного, Гарри снял чары и взмахом палочки заставил стол уплыть в холодильник. Джинни тут же торжественно сунула папку ему в руки, с раздражением — по непривычке — сдула со лба назойливую прядь и, обойдя его по дуге, направилась к выходу. Каблуки её высоких сапог стучали так оглушительно-звонко, что хотелось, как в детстве, зажать уши руками. Гарри вздохнул, перехватил папку поудобнее и покорно поплёлся следом, наблюдая вихрь мантии впереди. Разочаровывающе часто ему приходилось видеть спину Джинни — она устремлялась прочь, а он всё пытался догнать.       По ту сторону двери его встретили молчаливая усмешка изгвазданного чужой кровью Аслина, тяжёлый взгляд Барб, прилипший к затылку, как репей, а кроме них тепло и запах — сладковатый запах смерти, смешавшийся с духами Джинни, упрямо чеканящей шаг.       Благополучно миновав коридор и винтовую лестницу, Джинни попрощалась с ним: глянула искоса, склонила голову, небрежно обронила напрасное обещание: "Увидимся".       Но они — так уж сложилось, — больше никогда не увиделись.