Приключенческие тексты

Последнее, что помнил Левасер, капитан пиратского судна «Ла Фудр», на свою беду скрестивший шпаги с Питером Бладом, капитаном «Арабеллы», — омерзительный хруст собственной плоти, пронзённой клинком Блада. В глазах у него потемнело, в голове помутилось, под шёлком рубахи стало горячо и липко от хлынувшей крови. Блад выдернул шпагу, и Левасер тяжело рухнул на сырой песок отмели, где происходил этот поединок. «Всё из-за девки, из-за этой аристократической дряни Мадлен д’Ожерон, дочки губернатора Тортуги», — промелькнуло в голове Левасера прежде, чем кровавая пелена окончательно заволокла его сознание. Недаром л'Оллонэ всегда говорил ему, что его, мол, сгубят бабы и страсть к игре. Что ж, Левасеру вот-вот предстояло встретиться на том свете, а точнее в аду, со старым пиратом, и нельзя сказать, что Левасера это не радовало. Хотя он уже как наяву слышал хриплый каркающий хохот л'Оллонэ, потешающегося над ним, злосчастным щенком, каким он и остался для старого убийцы, хоть и стал капитаном «Ла Фудр». С этой последней мыслью Левасер провалился в благодатную темноту забытья. Сознание вернулось к нему нескоро. Или скоро — этого он не знал. Но под своим беспомощным телом он ощутил не влажный прибрежный песок, а что-то вроде раскачивающейся корабельной койки, в ушах его раздались отдалённые, но знакомые крики чаек, а покрытого испариной лба, словно чья-то дружеская рука, коснулся горячий солнечный луч. С усилием разлепив ставшие неимоверно тяжёлыми веки, Левасер с громадным изумлением увидел над собою вовсе не изборождённую морщинами испитую физиономию л'Оллонэ, а смуглое, с резкими чертами, насмешливое лицо своего убийцы, то есть проклятого капитана-ирландца, Питера Блада. — Merde! — прохрипел Левасер, попытавшись приподняться на постели. Это ему не удалось, и он едва удержался от стона, рухнув обратно. — Хорошее слово, — с чертовщинкой в синих глазах одобрил Блад, — но оно полностью соответствовало бы ситуации, угоди моя шпага пониже ваших злополучных рёбер и пропори она вам живот. Или, наоборот, выше, попав в сердце. А так… вы заполучили только пневмоторакс левого лёгкого, но поправитесь вы быстро, уверяю вас. Тут Левасер вспомнил толки, что Питер Блад до того, как стать пиратом, был доктором. — Зачем вы меня пощадили? — процедил он сквозь зубы, чувствуя досаду и бессильную ярость. Он был в плену у человека, своего бывшего союзника, а теперь врага, у человека, которого всей душой ненавидел, но втайне всегда уважал. — Возможно, я просто устал убивать, — предположил Блад с лёгкой усмешкой, в которой, однако, явственно сквозила именно усталость. — Хотя стоило бы оставить вас валяться там, на берегу, где ранение и холодный воздух быстренько прикончили бы вас. Ваша команда поступила в моё распоряжение, ваша добыча, то есть дети губернатора Тортуги, возвращаются к отцу. Вы теперь никто. При этих безжалостных, как острие шпаги, словах Левасер горько пожалел о том, что действительно не умер. Объявись он сейчас даже своим пиратам — бывшим своим пиратам, — те стали бы презрительно хохотать над ним, как и всё побережье. — Merde! — в отчаянии повторил он, облизывая спёкшиеся губы. — Как вы намерены поступить со мной? — Незаметно высажу возле какого-нибудь францисканского монастыря, — невозмутимо сообщил Блад, взяв Левасера за запястье и принимаясь считать пульс. — Кстати, мои люди подобрали вас с той отмели, где вы свалились после нашей дуэли, и под покровом темноты перевезли на «Сантьяго». Никто не догадывается о том, что вы остались в живых. Так что вы сможете благополучно замаливать грехи в том монастыре, куда попадёте. Блад выпустил руку заскрежетавшего зубами Левасера и поднялся с койки, глядя на него сверху вниз своими синими глазами. — Насчёт замаливания грехов я не пошутил, — прибавил он даже с некоторым сожалением. — Но вы, конечно же, немедля приметесь за своё, едва оправитесь от раны. Право, стоило бы вас прикончить. Он отвесил Левасеру издевательский поклон и удалился, аккуратно прикрыв за собою дверь маленькой каюты. Оставшись один, Левасер с трудом повернул голову, утыкаясь пылающим от лихорадки лицом в подушку. «Приметесь за своё?!» Да ему следовало начинать всё сначала, как двенадцать лет назад, когда он щенком-молокососом нанялся на службу к л'Оллонэ! Прикинувшись поднявшимся из могилы призраком… или вовсе сменив имя. Но, подумав так, он вдруг почувствовал какое-то странное, необъяснимое ликование. Проскользнувший в каюту негритёнок осторожно приподнял его голову и поднёс к его губам чашку с бульоном, которую Левасер жадно осушил, едва замечая, что происходит. — Mon Dieu… — прошептал он, снова откидываясь на подушку. Пожалуй, это можно было даже принять за молитву. Ведь он получил шанс начать всё сначала.