Приключенческие тексты

Горная дорога, ведущая в Сонор, была узкой и каменистой. Солнце жглось. Мадлен устала и запыхалась, неся свой фибровый чемоданчик, до синяков колотивший её по ногам жестяными углами. Неразношенные башмаки натёрли ей ступни даже сквозь нитяные чулки, а живот подвело от голода. И ещё ей было страшно, очень, очень страшно. Она остановилась, чтобы перевести дух, и утёрла рукавом горячий влажный лоб. Потом всё-таки присела на плоский пыльный камень на обочине дороги и достала из кармана поношенного шерстяного пальто бутылочку с водой и ломоть хлеба, аккуратно завёрнутый в салфетку. Толстая повариха Лолота, жалостливо качая головой, пыталась сунуть ей ещё какие-то припасы с кухни — кусок сыра, немного яблок и овощей, но Мадлен наотрез отказалась. Нет, она не возьмёт ничего, кроме краюхи хлеба, из этого их Гнезда грачей! Только чтобы дойти через горный перевал до Сонора и попасть там на поезд, направляющийся в ближайший большой город. Например, в Марсель. В маленькой кожаной сумочке, спрятанной на груди, у неё, кроме документов, лежали деньги — несколько свёрнутых в трубочку купюр. Она надеялась, что их хватит на железнодорожный билет… куда-нибудь. Пусть не в Марсель. Лишь бы побыстрее уехать отсюда. Мадлен сухо всхлипнула. На самом деле ей было страшно, так страшно! Она не могла думать о том, что её ждёт, без ужаса и тоски. Если бы она этого не знала! Но она уже знала. Она прекрасно помнила, как выживала на улицах Парижа всего полгода тому назад, до того, как попала в Гнездо. Она невольно оглянулась назад. Гора Волчий Зуб, самая высокая вершина здешних мест, величественно высилась вдали. Её белые склоны ослепительно сверкали, будто сколы сахарной головы. А у подножия Волчьего Зуба притулилось Гнездо грачей, школа-интернат для осиротевших в войну детей, где заправляла Марселина Берто, Мать, как все тут её звали. Мадлен же даже мысленно называла её только Марселиной. Она не считала, сколько народу было в интернате. Скорее всего, около тридцати подкидышей. Грачей. С десяток старших, таких же, как она сама, пятнадцати-шестнадцатилетних, например, Корсиканка Клэр, Корасон или Жан. А остальные — глупая малышня. И двое учителей — серая мышка мадмуазель Венсан и смуглый суровый Рамо-Тореадор. Мадлен не знала, почему он — Тореадор. Наверное, был в Испании. Или даже… она споткнулась об эту мысль — в Испании воевал. Ей было известно, что мужа Марселины Берто, Александра, гитлеровцы расстреляли как фронтирера, но вот про Тореадора она не знала ничего. А стоило бы узнать. Она судорожно вздохнула и снова потёрла лоб. Нет, она ни капли не раскаивалась, что рассказала остальным об их драгоценной Матери и Тореадоре. Не раскаивалась! Не раскаивалась! Какая она ей мать! Её собственную мать убили неизвестно за что ночью на улице. Об этом ей сообщили соседи, немедля занявшие их маленькую квартирку и ловко выставившие Мадлен за дверь. «Пошла вон, шлюхина дочь! Поищи мамочкиного сутенёра», — торжествующе прошипела ей вслед старая крыса мадам Женевьева. Мадлен лишь догадывалась, чем мать могла заниматься на улице в комендантский час. Куда было жаловаться? Некуда. После нескольких месяцев уличной жизни, о которой она не могла вспомнить без омерзения и стыда, её и подобрала Марселина Берто вместе с другими двумя девочками-сиротами, куда младше Мадлен. Марселина искала сирот, чтобы увезти прочь из Парижа. Сюда, к подножию Волчьего Зуба, в своё Гнездо. Она наверняка считала, что погибшая мать Мадлен — участница Сопротивления. Других фронтиреры не брали. Не взяли бы и Мадлен. Или взяли бы? Мадлен понятия не имела. Но, хоть она и была благодарна Марселине за своё спасение, та неимоверно её раздражала. Чистенькая. Благородная. Богатенькая. Сытая. Святая Марселина! Уж она-то ни при каких обстоятельствах не стала бы торговать собой, предпочтя умереть с голоду. А как все тут о ней говорили! С придыханием. С благоговением. Пуча глаза от восторга. Ах, боже мой, святая Мать сбивается с ног, даже по ночам в её почти монашеской келье горит свет. Днём она обучает школьников, проверяет счета, закупает продукты, навещает больных и стариков в деревне неподалёку, а ночью, мол, составляет учебные планы вместе с Рамо-Тореадором. Учебные планы! Теперь это так называется! Мадлен зорко подмечала, с какой жадностью смотрит на Марселину Тореадор, когда думает, что никто этого не видит. Ясно же, зачем он ходит ночью к ней спальню! Лицемеры, вот они кто. Но понятно это было только Мадлен, а не прочим глупым щенятам! Так она и заявила сегодня утром Корсиканке Клэр и этому влюблённому в неё телёнку Корасону, когда сдуру заглянула к ним в гараж. Там они, как водится, восхваляли Мать — та сейчас отправилась в деревню, где у неё опять нашлись какие-то неотложные дела. Вместе со своим Тореадором, разумеется. На старом грузовичке, находившемся на попечении Коррасона, — «Последней надежде». А ведь ночью — этой ночью Мадлен и правда видела, как Тореадор втихаря выходит из комнаты Марселины, а та провожает его — в пижаме и босиком, похожая на растрёпанного мальчишку. Стоило Мадлен это брякнуть, как бешеная Корсиканка тут же кинулась на неё, будто спущенная с цепи собака. Но её опередил Корасон, отвесив Мадлен такую пощёчину, что у неё в ушах зазвенело. А потом отпихнул и дрожащим от ярости голосом велел немедленно убираться из их Гнезда. Подумаешь! Мадлен и без них проживёт, без этих наивных дурачков и дурочек. Без грачей. И никому не будет ничем обязана, никакой милостыни больше не примет. Но при одной мысли о будущем у неё от ужаса заходилось сердце. И вот теперь она медленно жевала единственный кусок хлеба… и думала, думала. О том, как ей выжить одной. Или просто прыгнуть в пропасть — прямо сейчас. И всё закончится. Почему бы нет? Вдруг Мадлен услышала позади себя натужный рёв мотора. Она в испуге вскочила и обернулась: по дороге пылила «Последняя надежда», и скрыться, спрятаться от неё не было никакой возможности. Она ещё раз в панике огляделась, прижав руки к груди, потом схватила свой чемоданчик и гордо выпрямилась. За рулём сидел Корасон, а ещё в кабине, насколько Мадлен могла рассмотреть на таком расстоянии, торчала Клэр. Она знала, зачем они едут. Наверняка вернулась Марселина, и они ей всё рассказали. Так она и выпалила, едва Корасон затормозил, не доехав до неё пары метров, распахнул дверцу и спрыгнул с подножки. Клэр тоже выкарабкалась наружу и набычилась, неприязненно уставившись на Мадлен. — Донесли? — презрительно процедила та, вновь поставив на землю чемоданчик и скрестив руки на груди. Корасон прищурил тёмные, как смола, глаза и коротко ответил: — Мать должна была узнать, из-за чего мы тебя прогнали. Но она велела: «Привезите её обратно. Сами выгнали, сами привезите». Так что садись в кабину. — Ни за что! — зло выкрикнула Мадлен, вспыхнув до корней волос и сжав кулаки. — Без вас проживу! — Послушай, — проговорил вдруг Корасон с неожиданной мягкостью, хотя Мадлен как раз ждала, что он сейчас схватит её за шиворот и потащит в грузовик, с него бы сталось. — Послушай, жандармы поймают тебя и отправят в церковный приют, там будет куда хуже, чем у нас, поверь. Ты разве не слышала, что рассказывают Этьен и другие? Мадлен слышала. Она застыла в нерешительности. Что хуже: жить в постоянной неприязни к себе со стороны грачей, с досадой на Марселину — или жить на улице так, как жила она? Или в церковном приюте? — Мы никому не скажем, чего ты сдуру наболтала о Матери и Тореадоре, — добавил Корасон спокойно. Мадлен закусила губу. Она не знала, что как раз в это время Марселина Берто взволнованно говорит Тореадору: — Эта девочка ничего другого в наших отношениях увидеть не может. Нельзя её за это винить. Тореадор хмыкнул, задумчиво проведя ладонью по седеющей гриве чёрных волнистых волос: — Я не собираюсь разубеждать её или что-то доказывать, — он смущённо кашлянул. — Она всё равно не поверит, что все эти годы ты хранишь верность Александру… — Запнувшись, он умолк, ещё больше смутившись. — Но что делать с нею? — будто не слыша, горячо продолжала Марселина. — Такая тяжёлая судьба, труднее, чем у всех других наших грачей. — Она взяла с полки синий томик — потрёпанный, аккуратно завёрнутый в пергаментную бумагу. — Помнишь Ванду у Макаренко? Она тоже была… — Проституткой, — хмуро буркнул Тореадор. — И он предложил ей… — Работать в мастерских, — подхватила Марселина. — Наравне с ребятами. По-настоящему тяжело и много работать. Знаешь… я, наверное, попрошу Корасона научить её водить и ремонтировать «Последнюю надежду». — О, её ждёт приятное времяпрепровождение, — против воли рассмеялся Тореадор и снова в замешательстве взъерошил волосы. — Но Корасон не захочет заниматься с нею, он очень сердит на эту девчонку. — Он ударил её и чувствует себя виноватым, — с лёгкой улыбкой возразила Марселина. — Так или иначе, поговорить нам стоит. — Если они её привезут, — уточнил Тореадор. — Они её привезут, — ответила Марселина спокойно.