Приключенческие тексты

— Охти мне! — Матрена подоткнула было юбку, намывая половицы, но, выйдя на крыльцо, тут же спохватилась и одёрнула подол. Коротко северное лето в Ситке, и дни коротки, и солнышко по-настоящему греет лишь после полудня, но свежеструганные доски крыльца были тёплыми под её босыми ногами, а ветерок, обвевавший щёки, пах земляникой. — Кузьма! — продолжала Матрёна, подбоченившись. — Ты что творишь? Индеец вздрогнул, опустил топор и обернулся. Батюшки-светы, да он и вправду колол дрова, будто ворога рубил, прости господи. И у него в нижней губе снова торчала эта богопротивная палка! Кузьма, бывший аманат-заложник, рослый индеец из мирных колошей, перестал заплетать в две косы чёрные, смазанные гусином жиром волосы. Он стриг их в кружок с помощью Матрёны, которая ворчала над ним, будто медведица над медвежонком. Его одежду из оленьих шкур она же помогла сменить на приличную домотканую хотя бы летом, когда не требовалось носить на себе шкуры, подобно диким зверям. Но более всего Матрёна гневалась на палочку из мамонтовой, как называл её господин Загоскин, кости, которую Кузьма то и дело, забывшись, засовывал в дырочку, проделанную невесть когда в нижней губе. Уж как только Матрена не ругала его, но Кузьма лишь виновато моргал. Она не раз порывалась выбросить палочку, однако тот ловко её прятал. — Ты же святому Николе молишься, — ярилась Матрёна. — В доме знатных господ проживаешь! У бывшего аманата и вправду была в доме своя каморка, где он разложил нехитрый скарб. Матрёна даже дала ему керосиновую лампу, чтобы тот не скучал долгими зимними вечерами, а господин Загоскин, добрая душа, подарил ему кипу бумажных листов и пишущие палки, как называл Кузьма карандаши. Иногда Матрёна даже видела, как он что-то ими чертил, но показать, что же у него вышло, наотрез отказывался. — Ты за этим аманатом, как за собственным дитём, ходишь, — подсмеивались над Матрёной соседки. — Он уже давно не аманат, — сдержанно отзывалась та, памятуя, что гнев — смертный грех, о чём всегда напоминал ей отец Никодим. Хватало ей и того, что она кричала на Кузьму, пугливо втягивавшего голову в плечи. Но, пресвятая матерь Божия, как же тяжело было не гневаться на эти пересуды, когда она понимала, что хотят сказать соседки: ты, мол, заглядываешься на пригожего рослого новокрещёного, на его широкие плечи и смуглую грудь в распахнутом вороте самолично сшитой ею рубашки. — Иди сюда, — приказала Матрёна, торопливо спускаясь с крыльца. Она старательно застегнула на Кузьме рубаху — на глазах улицы — и придирчиво оглядела со всех сторон. Слава господу, богопротивной палочки уже не было и следа. Спрятал. Она укоризненно покачала головой, видя, как на губах колоша, взиравшего на неё с благоговением и опаской, проступает робкая улыбка. Но Кузьма тут же вздрогнул и обернулся, когда со стороны форта громом ударил барабан, а потом раздался резкий визг флейты. Матрёна ухватила Кузьму за локоть и бросилась вослед ему за ворота, как была, босиком. Вдоль всей улицы захлопали двери, люди растерянно выходили из домов, предчувствуя недоброе. Вскоре площадь перед фортом оказалась запружена народом. Поселенцы, солдаты, замирённые индейцы — все, затаив дыхание, наблюдали, как из тюрьмы форта выводят пятерых пленных. Толпа ахнула, заколыхалась, сообразив: дощатый помост, что весь прошлый день сооружали за воротами солдаты, был ничем иным, как виселицей. На её перекладине теперь болтались петли. Пять петель. Матрёна помертвела. Она смутно припомнила, о чём судачили в Ситке — что, мол, в подвале форта сидят на цепи — на железной верёвке, как говорил Кузьма, — немирные колоши. Пока только аманаты, но если тойон колошей не согласится обменять их на русских пленных, им конец, ибо взяты они были в бою. — Тойон не согласился, — выдохнула Матрёна, схватившись за побелевшие щёки. Кузьма, за чей рукав она всё ещё судорожно цеплялась, повернулся к ней. Глаза его были похожи на чёрные камни, неподвижные и тусклые. Матрена никогда не забывала, что он тоже из этого племени и бывший аманат, несмотря на его молитвы святому Николе. Толпа вокруг глухо возроптала, когда пленные индейцы, опустив головы, подошли к помосту. Они были облачены в потрёпанные звериные шкуры, ветер с гор раздувал их длинные чёрные волосы. Самый юный из них, подросток лет тринадцати, поднял смуглое лицо к солнцу и вдруг доверчиво улыбнулся. Словно он был здесь один, а прямо перед ним не висела безжалостной змеёй страшная пеньковая петля. Матрёна коротко всхлипнула и зажала рот ладонью. Снова загремели барабаны. Пленники один за другим поднимались на помост, глядя не на собравшуюся толпу и не себе под ноги, а на зеленеющий за фортом лес. Привольный лес. — Стойте! — раздался чей-то громовой голос. — Приказываю остановиться. Голос этот принадлежал высокому худому человеку в мундире, спешившему от пристани. — Данилов, граф Данилов, — раздался возбуждённый шёпот в толпе. Матрёна не знала, кто был этот приезжий важный господин, но остальные, видимо, знали. Он тоже поднялся на помост к связанным пленникам. Его загорелое лицо с резкими чертами, испещрённое морщинами, было усталым и суровым. — Государь Пётр Великий, — произнёс он негромко, но так, что каждое слово в наступившей тишине долетало, кажется, до самых городских окраин, — когда земли сии под крыло России брал, повелел никаких обид краснокожим туземцам не чинить, дабы они знали, что власть наша державная токмо заботу о них являет. Таково и распоряжение нашего государя императора. Посему велю сиих немирных колошей отпустить со словами, что Россия их милует. Он небрежно поклонился коменданту форта и легко спустился с помоста. Комендант рысью побежал за ним, возмущённо пуча глаза. Кто-то крикнул: — Ура! И толпа подхватила этот крик. Солдаты снимали с пленных индейцев путы, подталкивая их вниз, и те неловко, боком, озираясь, как затравленные звери, спускались с помоста. Ветер донёс слова коменданта: — Но их же тойон наших пленников не отпустил! — Он сделает это, когда поймёт, что к его воинам проявлена милость, — спокойно отозвался Данилов. Матрёна боязливо взглянула на Кузьму — его глаза уже не были похожи на чёрные камни, непроницаемые и тусклые. Он сморгнул и светло улыбнулся ей. Матрёна приободрилась и тут же грозно сдвинула брови: — Ну что ты уставился на меня, будто истукан ваш деревянный? Домой идём, я босая, не видишь? Кузьма покаянно кивнул и вдруг сказал: — Хочешь, на руках тебя донесу? Матрёна сначала не поняла, про что он толкует, а потом отчаянно замахала руками. Она чувствовала, что щёки её полыхают, как пламя в печи. — Ещё чего выдумал, — еле вымолвила она, сразу же представив, как это было бы славно, если бы сильные руки Кузьмы подняли её с земли. Ноги у неё и вправду иззябли. — Ты лучше вот что, — она сильнее нахмурилась, — отдай мне эту свою палку. — Какую палку? — Кузьма смешливо округлил просветлевшие глаза и даже не отстранился, когда Матрёна сердито ткнула его кулаком в плечо.