Я буду любить тебя вечно

      Фредерик болел, и болел страшно. При каждом приступе кашля он задыхался, задыхался так ужасно, что Ференц сам не мог глотнуть воздуху. Платок окрашивался в красный цвет, а Шопен падал на пол, пытаясь найти хоть какую-нибудь опору и вдохнуть. Лист всегда старался быть рядом с ним в такие моменты, пусть его помощь и была по большей части бесполезной. Поляку было спокойнее при осознании, что рядом с ним венгр. Венгр, который все время беспокоился о нем, ходил за ним по пятам, чтобы в случае чего попытаться помочь. Венгр, который запрещал ему думать о плохом и говорил, что все наладится. И это порой очень успокаивало.       — Я же умру, Ференц. Мне недолго осталось. — после очередного приступа кашля говорит поляк, держась одной рукой за грудь, а другой за своего возлюбленного, помогавшего ему ровно стоять на двух ногах. Рваные вздохи и нервно бегающие глаза — именно в таком состоянии чаще всего был он.       — Прекратите, прекратите говорить так! Все наладится, все будет хорошо. Это все временно, скоро вы пойдете на поправку. — уверял его Лист, обеспокоенно смотря на его вздрагивающее тело. И Шопен никогда не мог сдержать улыбки от таких речей. Они оба прекрасно понимали, что осталось совсем немного. Может, две недели, а может и несколько часов. Но понятно было точно — до зимы он не доживет. А такая искренняя вера Ференца во что-то хорошее заставляла Фредерика словно снова расцвести, забыть на миг обо всем плохом. Переместиться в то беззаботное время, когда все было хорошо. Ведь кто же тогда мог подумать, что все будет так плачевно.       — Даже Жорж меня оставила. Почему и вы этого не сделаете? — то, что эта женщина бросила пианиста в самый трудный момент его не очень огорчало. Скорее удивляло, что Лист не поступил точно также — он наоборот был с ним, помогал, чем только мог и продолжал вселять надежду в то, чего не будет. Как маленький, наивный ребенок, с которого не перестаешь умиляться.       — Я оставлю вас только однажды — когда умру. И только на время. Потому что потом мы снова встретимся. Не важно где, не важно когда, но я обещаю вам — встретимся. — любезно отвечает ему венгр, поглаживая плечи поляка. И за такие слова Фредерик был готов бороться со своей болезнью. Снова стать сильным, снова выступать. Показать, что он тоже умеет сражаться за свою жизнь и доказать, что он тоже чего-то стоит.       Шопен не сообщил о болезни своим родственникам и знакомым. Нельзя было, чтобы его семья и друзья поднялись на дыбы из-за неосторожности музыканта. Пусть живут в неведении, пусть продолжают писать ему письма до того момента, пока ответы не перестанут приходить. И тогда-то они поднимут тревогу, но будет поздно. Он уже будет покоиться в сырой земле, и им останется только плакать вокруг него. Шопен никогда не понимал, для чего это все.       Лист отменял все свои концерты, отказывался от учеников и останавливал уже имеющиеся занятия. Он был готов бросить весь мир, всех своих слушателей, учителей и учеников, лишь бы каждую минуту видеть Шопена. Смотреть в его темные глаза, зарываться в мягкие кудри и бесконечно шептать о своей любви. Слышать стук его сердца, ощущать его дыхание и слушать его речь. Все это для него было самым дорогим. Если у него отберут это все — значит отберут солнце в его жизни, перекроют ему кислород. Удивляло венгра лишь то, что всем вокруг было все равно. Болеет? Ну и пусть, какая разница! Он был готов плакать и злиться от такого отношения к своему возлюбленному. Да что вы понимаете? Вы просто некультурная свинья, которой только подавай развлечения! — накричал пианист однажды на Жорж, встретившись с ней на улице. Все слишком быстро смерились с неизбежным, как будто были готовы к такому исходу. И Ференц был единственный, кто делал хоть что-то, чтобы попытаться избежать ужасного слова на «с».       Он находит его, осевшим на полу, грустным и обеспокоенным. Лист срывает с себя пальто, не отводя от него взгляда, словно стоит отвернуться и он пропадет.       — Мне страшно, Ференц, очень страшно. — шепчет поляк, в ответ наблюдая за венгром. Тот подлетает к нему, садится рядом и берет его лицо в свои руки. Бледное, похудевшее лицо, испуганные глаза. Весь дрожит, как на морозе. И он не может сдержать слез.       — Мне тоже. — отвечает тем же шепотом, сжимая губы в тонкую полоску. Фредерик тоже плачет, но даже не пытается это подавить. Вместо этого аккуратно протягивает дрожащую, костлявую руку к лицу венгра и плавно поглаживает щеку большим пальцем. Маленькая, соленая дорожка бежит по щеке Листа, и Шопен быстро ее стирает. Ференц ластится к его ладони, прижимается к ней, стараясь запомнить каждое его движение и тепло, которое с каждой минутой все исчезает и исчезает. На него больно смотреть — умирающего, но все равно прекрасного.       Поляк целует его, трепетно и почти невесомо. Как в первый раз. Тогда венгр лишь усмехнулся и поцеловал в ответ, но уже более настойчиво. Сейчас же он не смел давить на него. Губы у Фредерика шершавые, чуть потрескавшиеся, но в них столько любви и преданности, что сердце в груди бьется все чаще.       — Я люблю вас, Ференц. И всегда буду любить. — говорит прямо ему в губы. Ресницы у него подрагивают, норовя закрыть глубокие, как омут, глаза.       — Я тоже, тоже люблю вас. — дрожащим голосом отвечает Лист и целует уже сам. Осторожно кладет свои руки на худую талию, прижимает ближе к себе. Шопен слабо обнимает его за шею, отдаваясь ему целиком и полностью.       — Пожалуйста, не оставляйте меня. — молит он, смотря в болезненное лицо напротив. Улыбка у Фредерика чуть подрагивающая и слабая, но все равно искренняя.       — Я всегда буду с вами. — поляка трясет пуще прежнего. Мужчина убирает руку с щеки своего возлюбленного и кладет ее на его грудь, в которой громко и быстро стучит сердце. — Я всегда буду тут.       Лист накрывает ладонь возлюбленного своей и впервые отводит глаза в сторону. Шопен умиляется и свободной рукой берет его за подбородок, вынуждая посмотреть на себя.       — Пожалуйста, не надо. — просит он, заправляя прядь темно-русых волос за ухо. — Не хочу видеть вас разбитым в последние минуты своей жизни.       — Не говорите так, не говорите. Все будет хорошо, я… — Поляк вновь целует венгра, перекрывая поток его слов.       — Все будет хорошо, Ференц, все у вас будет хорошо…

***

      Лист вскакивает с постели, тяжело дыша. Слезы ручьем льются из его глаз, рука держится за сердце. Опять, опять ему снится Фредерик. Почему, за что же ему такое проклятье.       — Прости, прости, что не смог помочь. Я такой бесполезный. — словно в бреду шепчет он, хватаясь за голову и закрывая ее, пытаясь защититься от чего-то неизвестного.       Уже какую ночь пианист видит их последнюю встречу и умершее тело своего любимого, которое держит на руках и прижимает к себе, бесконечно извиняясь. Прошло уже полгода со смерти Фредерика, а Лист все никак не может со всем смириться. — Я такой дурак.

«Мы еще встретимся, Ференц. Не знаю где, не знаю когда, но обещаю — встретимся», — эхом разносится по комнате голос Шопена.