Потерянное сердце

— Хес? — голос Братишкина подрагивает, это слышно через наушники. — Не смотри так на меня. — просит Хесус, стараясь меньше смотреть на монитор, а всё куда-то выше, в угол. — А я теперь только так и могу. Вслед за голосом у Вовы подрагивают губы, и он опускает голову, утыкаясь носом в свои коленки. — Ты уехал, Хес. — И что? Ты хочешь меня увидеть, так вот я, какая разница экран это монитора или нет? — строгость, с которой старается говорить Хесус, трескается, почти так же трескается поверхность стола, куда он впивается пальцами, а хотелось бы в чужие запястья или даже спину. — Большая, охуеть какая большая, и даже не спорь. — отвечает Братишкин и взгляд его уже пылает, когда он поднимает резко голову, а потом тянет руку, почти касаясь пальцами лица на экране. — Всё не так. — Вов… — Ты эгоист, Хесус. Блять. — Это ты эгоист, раз считаешь эгоистичным исполнение моей мечты. — И ты найдёшь там того, кто будет с тобой так, как я не смог. — сетует Вова, закрывая лицо ладонями. И он не ждёт, пытается себя убедить, что не ждёт отрицания, разубеждения, хоть чего-то. Он слышит молчание, такое, что обжигает уши наушниками. — Я скучаю, раз это для тебя эгоизм, пусть так. Но я пиздец скучаю. — договаривает Братишкин и отнимает ладони от лица, но взгляд с клавиатуры поднять не может, только крепко впивается пальцами в свои коленки. — Я тоже скучаю. — Пиздёж, ты пиздишь постоянно, Хес! Ты нихуя не чувствуешь, ты только делаешь вид, когда это нужно, вставить пару нежных слов, улыбнуться и погладить словно собаку. Кидаешь кости. — Это несправедливо. — Это нечестно. У меня выбора не было, а у тебя он есть. И я понял какой он у тебя. Ни расстояние, ни камера, ни время не скроют твои настоящие чувства, и они, блять, пустышки. — Вова почти хватает монитор, чтобы кинуть его в стену, но смотрит в него и видит сверкающие от влаги глаза Хеса, который смотрит прямо в камеру, и это больно, невыносимо больно. — Ты так не думаешь, на самом деле не думаешь. — убеждённо заявляет Хесус. — Я дурак, конченный придурок, наивный еблан. Но знаешь? Спроси кого угодно, и он скажет то же самое. От… Когда так, не уезжают. Так легко и просто. — Это не было ни легко, ни просто, Вов. Совсем не было. — Я даже не знаю, зачем продолжаю говорить с тобой. Чего ради? Зачем тянуть? Это не отношения на расстоянии, не перерыв, это конец. — Братишкин на секунду закрывает глаза, в них всё равно темнеет, а когда открывает, лицо Хесуса всё же начинает плыть. — Твоя мечта ведь исполнилась? Надеюсь и все другие тоже… Даже если я этого никогда не увижу. — Нет, ну зачем? Не говори так, мы ещё можем общаться, как раньше. От того, что я уехал ничего не изменится. — Всё уже изменилось. Ты там, я здесь, между нами часы и… Блять, я такой тупой, что не знаю, но это как от луны до солнца и обратно, ясно? Замерзаешь по дороге и сгораешь, если добрался. А добраться на самом деле нельзя. Хесус вздыхает, глупую голову с хохолком бы сейчас тюкнуть разок, пальцем в лоб, экранному лбу от этого ничего, хмурые брови так и сведены, покусанные губы поджаты. Это ведь не Вове от луны до солнца — это Хесу, пальцы горят, обожжённые клавиатурой ноутбука, а пепел сыпется на глазах, и это не песок, чтобы снова намочить и построить замки, надеясь, что их не смоет волной или не сдует ветер высушенных палящими лучами. — Я здесь, я не исчез. — напоминает Хес. — Не умер. Постарайся, блять, не хоронить меня раньше времени. — А я не тебя хороню, а то, что было. Что могло быть. Я кое-что потерял, Хес. — и Братишкин отодвигает от стола стул вместе с собой, ищет что-то на полу, заглядывает за спину. — Что? — Это. — отвечает Вова, вытаскивая из-за спины сжатый кулак, и протягивает к камере руку, складывая двумя пальцами сердечко, кривой вариант корейского сердца сопровождается грустной ухмылкой, и удивлённым вздохом в наушниках. — Ты дурак не меньше моего, поэтому я знаю, что, наверное, ты сделал всё что мог. Было ли всё по-настоящему или нет, ты старался. — Подожди. — Хесус сразу напрягается, это на прощание похоже даже сильнее, чем хесовское «Я осенью уезжаю в Америку» на дне рождения Братишкина. — Вов. — Это я могу сделать за тебя. Не будет никаких «Ты клади первым. — Нет, ты». Холодный пилиньк дискорда, и Хесус не кидает ноутбук от злости в стену, только потому что сил нет совсем, пропали, ослабевшие руки шевельнуться не могут, не то что поднять что-то. Каждая минута тишины злоебучего видео давит со всех сторон, Хес потом не найдёт наушники возможно, но мышка улетает не так далеко и даже не рассыпается на детали. На детали рассыпается он сам, причём не на самые хорошие, где-то подлатал, но пробег всё равно немаленький.

***

Вова не удаляет фотки со своего телефона, потому что для этого придётся на них смотреть или сносить всю галерею. А может и весь телефон, потому что его ему тоже он вручил, лично в руки, не на свои деньги, но будто бы до жути символично и сейчас особенно значимо. А так в Вовиной жизни значимо всё, куда ни плюнь.

Это был конец.