выстрелы в молоко

171 — оладик, R — Волков, угомонись, — ворчит Вадим и притягивает к себе Олега. Ночь, темно, под одеялом зябко. А Олег — горячущий, словно температура взлетела, варится в своих кошмарах. Вадим не то чтобы высказывает ему сочувствие. Сочувствие, знает он, Олегу на хрен не надо, он сам заварил кашу — сам виноват. Но время шуток над тем, как он побежал, роняя тапки, помогать бывшему и словил пять пуль в качестве оплаты, еще не пришло. Только и остается, что грубовато притягивать к себе и обнимать со спины, а еще — то и дело укорять: ну это не дело, форму ты растерял конкретно, хватит себя жалеть. Олег, вздрогнув в последний раз, обмякает в руках Вадима, расслабляется. Больше не стонет, словно от боли. Но и не спит, Вадим это чувствует по его дыханию. А еще знает, что если разбудить Олега посреди кошмара — заснет он не скоро, лишь под утро. И Вадим помогает ему забыть все, что он не хочет помнить. Скользит ладонью по напряженному животу вниз, касается члена — мягкий, но отвечает на прикосновения, и дыхание Олега становится чаще. Он поворачивает было голову, хочет и всем телом повернуться — но Вадим подталкивает его носом в стену, бормочет: — Не юли, сам все сделаю... Зажимает Олега в угол, вбив колено между ног, и мнет его член, ведет по ставшему твердым стволу, прикусывает его загривок. Олег склоняет голову, хватает запястье, но не мешает вести кулаком от яиц до головки. Вадим и сам к нему жмется — членом между ягодиц, его Олег заводил всегда, есть в нем что-то такое, от чего в голове мутится и становится плевать на все, только бы приблизиться на расстояние хука под ребра — и укусить, стиснуть, присвоить. И самое главное — что Олегу хотелось того же. Вбиться грудью в грудь, проникнуть под ребра, прокусить губу и заскулить, поддаться. Им было так хорошо вместе, что Вадим так до конца и не понял, какого хрена Волков все это сломал. Он все быстрее скользит кулаком по его члену, Олег давится воздухом, жмется задницей, хрипит — вместо того, чтобы застонать, как раньше, — и его сперма бьет в стену, к чертям пачкая и так изгаженные обои. Вадим, обняв его поперек груди, сосредоточенно толкается к нему бедрами, чтобы член ездил между ягодиц, вжимался сильнее, и ему хватает лишь одного вдоха — вдоха, прижавшись носом к волосам, — чтобы кончить. От злости Вадим стискивает зубами шею Олега, а тот блаженно выдыхает. И злость пропадает. Черт с ним, что однажды свалил. Вернулся же. Можно сказать, приполз — ведь попросить помощи коротким сообщением для него равносильно смерти, гордость у Олега всегда бежала впереди него. Вернулся. Вадим чуть ослабляет хватку — чтобы объятие перестало быть силками, — и бурчит: — Спи уже. Завтра отчитаешься, что снилось. Надеюсь, что я. — И я надеюсь, что ты, — тихо отвечает Олег и сжимает пальцы Вадима, лежащие у него на животе. Вадим закрывает глаза. Олег-то засыпает. А он сам до утра дышит им и никак не может надышаться. * 172 — оладик, NC-17, написано по арту Мартовского Зайца Вадим печатает сообщение еще в самолете, когда тот касается земли и катит по полосе, но не отправляет. Сомневается. Что он, собачка, чтобы тут же гавкать, едва прилетел? Не-а. У нас и гордость есть. Но потом, когда проезжает на такси до дома и зачем-то, бросив сумку, спускается обратно на улицу и садится в свою машину, возвращается к сообщению. Опять сомневается — потому что Волков, наверное, ответит через неделю или две, когда уже поздно будет. И только прокатив пару кругов по центру, припарковавшись, выйдя глотнуть воздуха, злится: чего он ломается, за спрос денег не берут. Отправляет: “Я в Питере. По пиву?” Прислонившись к машине, ждет ответ. Олег отвечает на удивление быстро — в жизни так не реагировал. “Занят. Давай в другой раз”. Ставит свои занудные точки, как прилежный мальчик. Вадим морщится. Хоть бы соврал, что сейчас в другом городе. У них не то чтобы какие-то отношения. И уже тем более не любовь. Так, перепихнулись пару раз — ладно, пару десятков раз, но никакие они не друзья и не парочка. Просто у Вадима не осталось людей, с которыми он мог бы просто посидеть в баре — и с которыми бы хотел. А Волков… Ну, Волков молчаливый и его приятно подначивать. А потом — вжимать мордой в матрас и трахать, и слушать стоны, и просить, чтобы он еще раз подал голос. Но раз он не хочет приятно провести день, а то и вечер, то… “Лады”, — пишет Вадим и сует телефон в карман джинсов. Огибает здание, чтобы выйти на набережную — хотя какая это набережная, просто узкий канал с желтовато-серой водой. Канал ожидаемо разочаровывает, как и в прошлые разы: ни красоты, ни свежего бриза. Вадим чувствует себя дураком-туристом, хотя прожил в этом городе много лет. Но чтобы не возвращаться назад — решает обойти кругом дом и опять сесть в машину, и уехать отсюда подальше к чертям собачьим. Он сворачивает — и его словно что-то бьет в грудь. Осознание того, что он зацепил взглядом, приходит спустя секунду. Он таращится, а Волков, который все это время шел ему навстречу, пялится в ответ. Вадим отмирает первым. Ухмыляется криво: — Занят, значит? Дела государственной важности? — Да, спешу, — сухо говорит Волков, тут же ощерившись. Но продолжает глядеть, даже не моргает. Толпа обтекает их, а они все стоят на расстоянии вытянутой руки и смотрят друг на друга. И какой шутник там, наверху, столкнул их нос к носу, пока они переписывались, не зная, что до адресата — рукой подать?.. Вадим чувствует к нему все то же, что и раньше: вибрирующее на кончиках пальцах желание, вернее — его зародыш, он может себя контролировать, а еще — извечную жажду сломать и подмять под себя. Волков под его взглядом едва заметно смягчается, теряет хмурость. Вдруг, выругавшись себе под нос, выпаливает: — Ладно. Час у меня точно есть. Пошли. Вадим фыркает: — Я занят, в другой раз. — Не вредничай, — улыбается Волков, и Вадим от его улыбки непотребно тает. Морщится для приличия, а потом ноги ведут их в ближайший бар — три минуты пешком обратно мимо машины Вадима, над барной стойкой разноцветные галстуки, на стене — футболки с фамилиями неведомых Вадиму спортсменов, — и все это время Вадим зачем-то выбалтывает: вот, полторы недели здесь, потом опять — туда, а хочется на Мальдивы или типа того… Сев за стол, они изучают меню. Олег с сожалением говорит: — Я сегодня без пива. Нужна голова свежая. — Я тоже, — отзывается Вадим, — я вообще за рулем. Подзывает официантку и говорит: — Виски с колой, колу — отдельно. Хмыкнув, Волков отдает девушке меню и просит: — То же самое. Он все поглядывает на часы, смотрит на смартфон и после каждого короткого взгляда кладет его экраном вниз, и Вадим не выдерживает: — Ты серьезно что ли опаздывал куда-то? Может, перестанешь ерзать? — Есть дела, — отрезает Волков. — Воображала, — ворчит Вадим. Им приносят выпивку, и они, чокнувшись, опрокидывают по стопке. Официантка разливает колу из стеклянных бутылочек по бокалам. Едва она скрывается из виду, Вадим небрежно говорит: — Ну, раз ты так ограничен во времени… дохлебываем и уебываем? Волков давится колой, морщит нос от пузырьков. С укором произносит: — Так можно и не уебывать, здесь в толкан очереди нет. Вадим испытывает чистейший восторг от того, как Волков читает его мысли. Но на отсос в толчке он не настроен, хватило таких и в командировках, а потому отвечает: — Давай тебя подброшу. Заодно, может, найдем какой укромный двор… Волков легонько поворачивает стакан с колой и возит его по столу. На лице его написан напряженный мыслительный процесс. Наконец решает: — Погнали. Он точно куда-то опаздывает — Вадим считывает его нервозность запросто, но все равно Волков садится к нему в машину и, стоит тронуться с места, кладет ладонь на бедро. Вадим тоже себе не отказывает в удовольствии — мнет его коленку, поднимается выше, к ширинке, и под рукой тяжелеет, наливается кровью член. Вадима ведет от того, как Волков быстро заводится, хоть и корчит из себя недотрогу. Укромных дворов им, конечно, не подворачивается, и они, перескакивая через две ступеньки, мчат к Вадиму домой, еще в прихожей Вадим вбивает Волкова в стену, жадно целует, возбуждение танцует на кончиках пальцев, взрывает нервы фейерверками, и он, сам не поняв, как, раздевает Волкова по пути к кровати, роняет его, голого, спиной на простыню, а Волков разводит колени, и глаза его вспыхивают. Вадим сбрасывает джинсы, мешавшиеся на лодыжках, сдергивает нижнее белье, остается в одних носках. Волков его с ума сводит. Стонет от укуса в шею, выгибается, подставляя грудь под поцелуи, и Вадим целует-кусает, оставляет на нем отметины, разводит его ноги, прикусывает бедра. Волков бьет его пяткой в грудь. Вадим, подтянувшись к нему обратно, спрашивает: — Так что, ты сильно грязный? — А то ты брезгуешь, — хмыкает Волков и вдруг, подавшись вперед, проводит языком по горлу, по щеке, лижется, как псина, и у Вадима все предохранители срывает. Он торопится — словно уважает стремление Волкова быстрее идти делать свои дела, но на самом деле — терпение рядом с ним истончается до ниточки и рвется. Проникает в него пальцами, обтянутыми презервативом, и Волков выгибается, скулит, сам насаживается, весь горит. А потом Вадим, закинув его ноги себе на плечи, входит членом — с трудом держит медленный темп, чтобы не причинить боль резким толчком, погружается в него до самых яиц и глубоко вдыхает — кажется, вовсе забыл, что нужно дышать. Волков смотрит на него, широко распахнув глаза, и они словно видят друг друга впервые — растрепанные, взмокшие, со зрачками во всю радужку. — Я, бля, скучал, — выдыхает Вадим. Олег молча обнимает его за шею и притягивает к себе, целует мокро, с языком. Вадим начинает двигаться. Они не друзья, не любовники, просто каждый раз крышу срывает, стоит оказаться поблизости и переброситься парой слов. Вот и все. Волков не отчитывается, что за дела у него на гражданке, Вадиму поебать, что Волков даже не знает, сколько Вадиму лет. Есть пожар от единой искры — и этого достаточно. Волков надсадно стонет и стискивает бедрами шею, будто хочет задушить, и у Вадима все поджимается пониже живота — от того, как Волкову его член нравится, вовсе не от его бешеного взгляда глаза в глаза… Вадим, зарычав, содрогается, кончает в него — кажется, что целую вечность, спазмом сводит каждую мышцу, а Волков, пару раз коснувшись члена рукой, догоняет. Выдохнув, Вадим спускает его ноги с плеч, и Волков неловко выпрямляет колени, распластавшись под ним. Глубоко дышит. Вадим, лежа на нем, лениво спрашивает: — Так что, тебе идти куда-то надо? — Ты подбросить обещал, — напоминает Волков. — Уже неохота. Не по пути, — коротко говорит Вадим и перекатывается с него на кровать. Волков садится, потягивается, хрустя позвонками. Оборачивается через плечо: — Поматросил и бросил? Мерцает его улыбка. Вадиму больше всего хочется прямо сейчас рывком выпрямиться, взять его лицо в ладони и целовать, чтобы больше не выдумывал ни про какие срочные дела и не сливался, не отмазывался, но он лишь тянет усмешку и отвечает: — Типа того. Волков, одевшись, уходит, Вадим провожает его голым — и сразу идет в душ. И спустя какие-то пару месяцев он жалеет, он очень сильно жалеет, что не поддался желанию и не удержал Волкова в своей постели. Тогда, может, он все еще числился бы живым. * 173 — оладик, NC-17, флафф и нежнятина — Похер, — шепчет Вадим сам себе под нос и, сгребая со сковородки месиво, оглядывается: лишь бы Олег не увидел его позора. Тот не видит, но на второй блин комом, который на этот раз не кашеобразный, а просто подгоревший, вылазит из спальни и, сонно потирая глаза, принюхивается. — Чего делаешь? — спрашивает, зевая, Олег. — Да так, — увиливает Вадим, — экспериментирую с оружием массового поражения. Ты чего вскочил? Иди спи. Олег, потянувшись, бросает взгляд на часы, горящие под микроволновкой. Он возмутительно нагой и красивый. Вадим залипает на него, пока блин подгорает еще сильнее, но ничуть не беспокоится о том, что спалит кухню: возгорание происходит прямо у него под фартуком, надетым на голое тело. Олег, сухой, раскачавшийся за последний месяц, легко проводит ладонью по животу, задевая головку привставшего в утренней эрекции члена, и приближается, заглядывает в сковородку. Резюмирует: — Пиздец. Гаси огонь и больше плиту не трогай. — Ой, ну не очень-то и хотелось, — ворчит Вадим. Не то чтобы он умел готовить. Так, яичницу пожарить. Оказалось, что приготовить блины сложнее, чем яйца всмятку. Он гасит огонь, а Олег берет сковороду и ставит ее на свободную, холодную конфорку. Тычет губами в висок и обещает: — Я сам испеку. Тесто не выливай. И, мазнув кончиком языка по щеке, удаляется в ванную. Вадим смотрит на черный кусок подошвы на сковороде и думает, что надо все это выбросить, а Олегу подарить новую сковородку, которую точно не сжечь даже самыми талантливыми к готовке руками… У него в груди тревожно становится: Олег, голый и сонный, всегда вызывал чувства. В ванной шумит вода. Оставив в покое миску с тестом, бросив на стул фартук, Вадим возвращается в спальню и валится в кровать, еще теплую от Олега. Представляет всякое: что у них было и что еще будет. Проводит ладонью по простыне, словно Олег рядом, и привычно забывается. Если и есть что-то, о чем он в этой жизни не жалеет, то это — Олег. Колючий, вредный, с прищуренными глазами. Нежный, чуткий, кусающий губы. Его личный демон, к которому всегда нужно искать подход. Вода за стенкой стихает, и шаги Олега сначала звучат вдали — зашел на кухню обозревать свои владения, налил стакан воды, выпил, а потом — потом Олег подходит к нему, ставит колено на кровать, с укором смотрит: — Ты в курсе, что антипригарное покрытие спалил? — Не было такого, — заверяет Вадим и, протянув руки, обнимает его за шею, притягивает к себе. От Олега пахнет мятной зубной пастой. А от Вадима, наверное, гарью, въевшейся в волосы. Олег лишь тихо смеется, тычется губами в шею, сползает поцелуями на плечо, и Вадим легко переворачивает его, подминает под собой, целует бездумно — губы, щеки, кончик носа. Шея… Вылизывает его горло, ощущая, как утыкается твердый член в бедро, и сам заводится с пол-оборота, сам жмется к нему, к голой коже. Олег выдыхает в ухо, прикусывает мочку, и Вадима коротит, поднимается внутри цунами — желания такой силы он не испытывал никогда, кажется. Стискивает Олега до хруста ребер, опять переворачивает, чтобы он был сверху, обнимает его талию бедрами, исступленно целует его, куда дотянется, и Олег задыхается, ахает, толкается к нему пахом. От того, как его член скользит вдоль собственного, Вадим стонет. Прикусывает его плечо, чтобы взять паузу и собрать слова в горсть, и просит: — Возьми меня. Олег ловит его лицо в ладони, целует жадно, жарко, а потом смотрит в глаза — и Вадим разом кажется себе жалким, слабым, потому что тает под его взглядом, обмякает, сдается, теряет себя, становится зыбким, дрожащим, как желе, перестает быть собой, начинает принадлежать ему. Олег проводит ладонями по бедрам Вадима, склоняется и шепчет в губы: — Я весь день так с тобой хочу провести… И целует. Как же он целует. Вадим пускает его язык в рот, отдается ему. Запускает пальцы в волосы, гладит подушечками виски. А потом… потом Олег, лишь на секунду отстранившись, чтобы взять смазку и презервативы, ласкает пальцами, проникает, и Вадим жмурится, хватает ртом воздух. Он ощущает каждый миллиметр внутри, когда Олег входит внутрь. Каждый миллиметр его члена, который всегда кажется длиннее, чем на самом деле, пока внутри, и он распирает, он заполняет так, что Вадим до синяков сжимает талию Олега, хрипит, стискивает зубами тонкую кожу на его шее. А когда Олег входит до конца — то Вадим выдыхает: — Притормози… И Олег ждет. Он едва заметно подрагивает, замерев, а Вадим привыкает к его размеру, каждый раз — как первый. Олег нежно целует в лоб, скулы, уши, спускается к губам, и не спрашивает, можно ли двигаться, Вадим сам ему подает сигнал — ерзает, словно хочет ссадиться с члена, и Олег все понимает. Плавно выходит — и толкается обратно. У Вадима от него мурашки бегут, салюты бьют под зажмуренными веками, а Олег берет его спокойно, нежно, словно выполняя работу, лишь под конец теряет терпение и вбивается сильнее, стонет, обхватывает пальцами член Вадима, и нет ничего естественнее, правильнее, чем обогнать его, кончить первым. Олег с досадой рычит, заканчивает в пару рывков, размазывает ладонью сперму Вадиму по животу. Не сразу выходит. Дышит сначала глубоко и быстро, того гляди перевентилируется — и отключится, а потом, придерживая презерватив, выскальзывает. Вылизывает плечо, как глупый пес, и целует в щеку. Шепчет: — За сковородку ответишь. Вадим не сразу понимает. Когда в себя приходит, выдыхает: — Для тебя старался. Чтобы завтрак в постель… Олег его целует и перекатывается в сторону. Улыбается счастливо, беззаботно: — Я бы сам тебе приготовил. Хватит вскакивать первым… Вадим сжимает его ладонь. И как объяснить, что все бы для него сделал? Все, что может, и все, что невозможно? Олег лежит на белых простынях и не понимает, что он — центр вселенной, что он — самое главное. А Вадим любуется им. И когда через несколько минут отпускает нега, когда тело перестает быть ватным от нежности, ухмыляется: — Там тесто осталось. Напечешь блинчиков? — Сразу бы попросил, — фыркает Олег. — Вечно хвостом метешь… Вадим поворачивается на бок так, чтобы видеть лучики, разбежавшиеся от его глаз, хоть он и пытается сдержать улыбку. Олег нарочито хмурится, делая вид, что сердится. — В следующий раз напеку тебе пирожки, — коварно говорит Вадим. — Ни в коем случае, — округляет глаза Олег. — Я тогда выгоню тебя. — А я не уйду, — смеется Вадим. Он и вправду ни за что не уйдет. Останется в постели Олега, на его кухне, в его сердце. Здесь — его место. Олег касается кончиками пальцев щеки так ласково, словно читает мысли и соглашается. Вадим ловит его пальцы губами и прикусывает. Я с тобой навсегда, думает он. Я — с тобой. * 174 — оладик, NC-17 У Олега все четко: подъем, водные процедуры, зарядка, завтрак, по погоде — пробежка. Вадим валяется в постели до двенадцати и злится, когда Олег появляется в проеме двери — бодрый, со сверкающими глазами. Когда Олег укоряет: — Ты всю жизнь проспишь. — Отвали, у меня отпуск, — стонет Вадим и запускает в него подушкой. Подушка падает, не долетев до цели. Олег хмыкает: — Мазила, — и, подобрав подушку, швыряет ее обратно. Подушка находит аэродром в виде лица Вадима. Он, ворча, все же плетется в ванную, держит руки под водой целую вечность, пытаясь отсрочить наступление утра, бреется, гадая, когда же Олегу надоест каждый день подскакивать ни свет ни заря. Через неделю? Две?.. Ну а если через месяц, то поздно уже будет, улетят в жаркие страны, только там ни моря, ни шведского стола… как, впрочем, и здесь, в серой хмурости. Наличие завтрака несколько сглаживает рельефы вертикального положения, и пока Олег пьет кофе, перемежая с затяжками сигаретой, Вадим поглощает яичницу с беконом, бутерброд с сыром, дольки уже немного вялого помидора. У них планов — ровно ноль. Разлагаться в квартире, проскользить по брусчатке до центра, чтобы еще раз выпить кофе, бестолково потренить в спортзале — в новогодние праздники там почти пусто, и они больше болтают, чем реально что-то делают. А потом — снова домой. Олег прижимается к плечу Вадима, пока они смотрят случайный боевик из подборки на флэшке, бормочет, что обязательно сделает печенье… Вадим приобнимает его, чтобы не вздумал опять развести активность на кухне. К вечеру Олег зевает — а нечего было так рано вставать, ага, — и Вадим отправляет его в душ, чтобы не уснул на диване. Собирается и сам. Завтра кино досмотрят. И когда Олег уже лежит в кровати — сонный, чистенький, — Вадим подкатывается к нему под одеяло, ехидно говорит: — Ты так всю жизнь проспишь, — и запускает ладонь между бедер Олега. Тот фыркает, пытается отстраниться — кокетничает, и Вадим охотно включается в игру. Ловит его руки, Олег выворачивается и давит коленями в грудь Вадиму, смеется, стоит лишь его перекатить и перебросить на спину. От короткой борьбы Вадим распаляется еще сильнее, и у Олега тоже член встает, тычется в бедро. Вадим прикусывает его шею, вгоняет колено между ног, наконец ловит губы Олега — и он, шумно выдохнув носом, перестает играть. Обнимает за плечи, мокро целует в губы, обхватывает талию ногами. И вот так с ним, в жаркой тесноте объятий, Вадиму лучше всего. Самые приятные моменты короткого отпуска. Он толкается бедрами к Олегу, скользит членом по его животу, не прекращая целовать, и все заканчивается быстрее, чем хотелось бы, но с Олегом вечно так — заводит до дрожи. Размазывая сперму по животу Олега, Вадим шепчет: — Продолжим? Или у тебя режим? — Ага, режим, — тихо отвечает Олег и трется о бедро членом. — По расписанию ты, кстати, снизу… Вадим, широко лизнув его щеку, перекатывается, подставляясь. Пальцы у Олега нежные, словно не проникал в Вадима десятки раз до этого; осторожничает так, что, кажется, до самого утра не лягут. Не то чтобы Вадим был против… Олег, обняв со спины, толкается членом, и Вадим стонет от медленного проникновения. Войдя до конца, Олег замирает. Заставляет повернуть голову и касается губ своими, а потом — лезет в рот пальцами, и Вадим обхватывает, прикусывает их. Постанывает, пока Олег короткими движениями берет его, и дуреет от того, как Олега много — и одновременно мало, одновременно его нужно еще больше. Олег накрывает его своим телом, затыкает с обеих сторон, шумно дышит и целует плечи, загривок… Ускорившись, рычит, замирает, внутрь бьет горячая сперма. Черт, опять забыли про гондоны… С минуту Олег не выходит. А потом медленно отстраняется, и Вадим уходит в ванную — надо сразу себя в порядок привести. Когда он возвращается, Олег уже спит. Вадим тихонько ложится рядом, обнимает его и думает: как бы завтра проснуться пораньше, чтобы сграбастать его покрепче и из постели не выпускать до обеда?.. Он не знает. Оставлять Олега, чтобы поставить будильник, он не хочет. И остается обнимать его, пока не засыпает. * 175 — оладик, R, пост-ВВ — Ты лечебную процедуру с порнухой путаешь, — ворчит Вадим, — Руки вдоль туловища, ближе к краю сдвигайся. Олег, сделав выводы, делает, как Вадим сказал: перебирается к краю постели, вытягивает руки, подушку отодвигает в сторону и поворачивает голову набок. Левое плечо сводит так, что боль проходит по шее к затылку. Он, честно говоря, думал, что предложение массажа — просто грязные намеки Вадима, оттепель в их затянувшейся зиме, тем более что у них не слишком-то клеятся отношения, пусть даже раны зарубцевались, а прошлое осталось далеко, и никому нет дела до сбежавшего из больницы при странных обстоятельствах то ли наемника, то ли террориста — в общем, убийцы, по которому плачет виселица. Но Вадим готовится к массажу обстоятельно: разминает руки, пальцы, согревает ладони. Олег пытается пошутить: — А массажное масло? — Это для девчонок, — отрезает Вадим. Он, встав возле кровати, касается плеч Олега. Еще не мнет, а, скорее, прощупывает — исследует пальцами мышцы, сравнивает напряжение слева и справа, вздыхает. Проводит по шее, чуть сдавливает затылок. — Беда моя, — бормочет он, и Олегу вмиг становится так стыдно, что хоть прямо сейчас сбегай на край света, лишь бы не висеть у него на шее гирей. Но Вадим, замолкнув, ведет ладонями по спине вниз, почти до ягодиц, а потом — вверх, чуть прищипывая кожу. Как только он касается больного плеча — Олег шумно выдыхает. Будто еще больнее стало. Вадим возится с плечом долго, велит терпеть, и кожа горит, мышцы горят, и наконец становится легче. — Лбом упрись, — вполголоса говорит Вадим. Олег выполняет. Вадим мнет оба плеча — уверенно, сильно, большими пальцами — по шее вверх до свода черепа, и от прикосновения бегут по телу мурашки. Олег жмурится. Уже не лечебная процедура, а будто причудливые ласки... Мерно дыша, Вадим массирует шею, плечи, спускается ниже, и Олег едва не стонет от того, как руки Вадима ложатся и давят на поясницу. — Не зажимайся, — без тени эротики в голосе командует Вадим. Ага, попробуй тут расслабиться, когда сильные ладони с грубоватой кожей на кончиках пальцев мнут чуть выше ягодиц... У них не то чтобы ссора — но сексом они почти не занимаются. Пару раз приперло, всколыхнулись позабытые рефлексы тела — и ограничились дрочкой, кусая шеи друг другу. И в целом — все, даже спят в разных постелях. Вадим не говорит, зачем вызволил Олега и перевез через половину мира в безопасное место, не распространяется, чем занимается, куда уходит, а Олег не спрашивает — он и так на свободе взаймы, на птичьих правах, лучше прикусить язык. Но если Вадим задаст вопрос — любой, абсолютно любой, — Олег выложит все, как на духу. Тело реагирует на прикосновения. А Вадим, размяв спину так, что все горит, и кровь словно впервые за целую вечность разгоняется, наполняя мышцы, присаживается на самый край постели, даже не сидит — замирает в неустойчивой позе. Спрашивает будто через силу: — Ноги не сводит? — Нет, — глухо отвечает Олег. — Может, иногда... Вадим словно только и ждет этих слов. Он поднимается, приспускает одеяло с ягодиц Олега, проводит ладонями по бедрам. Олег вздрагивает. Вот это — уже точно не процедура, это — слишком интимно. Он почти не дышит, пока Вадим скользит до самых колен, пока ведет по икрам — и вверх, пока не упирается распластанными пальцами под ягодицы. Олег сглатывает. Внизу живота скрутился узел, а Вадим, положив ладони на ягодицы, сжимает, не отпускает. Олег невольно стискивает кулаки. Господи, он же не железный. Как ни пытался стать тенью — не получается, и особенно сейчас, в одном нижнем белье, спиной к Вадиму, — особенно сейчас он живой, уязвимый, чувствительный. — Переворачивайся, — тихо говорит Вадим. — Зачем? — выдыхает Олег. — Грудь тебе помассирую. — Грудь не болит. — А массаж — комплексная процедура, равномерно все промять надо, — раздраженно отвечает Вадим. Убрав ладони с ягодиц, подталкивает в бок, и Олег все же перекатывается на спину — ну на, пожалуйста, смотри, все встало на тебя, от тебя, все так же стоит, сил терпеть нет. Вадим смотрит на член Олега, натянувший нижнее белье, словно впервые видит. Олег закладывает руки за голову. Произносит: — Говорю же — не болит. Вадим, встрепенувшись, переводит взгляд на его лицо. Почти со злостью отвечает: — А у меня — болит. Олег рывком садится, но Вадим толчком в плечо отправляет его обратно. Распалившись, перекидывает колено через бедра Олега, садится сверху, склоняется и рычит: — Каждый раз, когда на тебя смотрю, — болит. Нависнув над Олегом, он смотрит в глаза, шумно дышит, и в гневе Олег его еще ни разу после побега из больницы не видел, лишь отчужденным, сосредоточенным, иногда — забывшимся, словно он не разучился шутить свои глупые пошлые шутки, но чаще всего — отчужденным. — Хочешь, я уйду? — шепчет Олег. — Никуда ты больше не уйдешь, пока я не разрешу, — жестко отвечает Вадим и, поерзав, давит всем весом на член. Олег тянется к нему почти машинально, но на краю сознания держит мысль, что может получить если не по рукам, то по морде; поэтому трогает талию осторожно. Но Вадим, тяжело дыша, разрешает, и Олег тянется к его груди, шее, сцепляет на загривке пальцы в замок. Почти обнимает. Глаза в глаза. Разговоры по душам они никогда не вели, и вряд ли начнут теперь, но... — Прости, — все же говорит Олег. — Больше не повторится. Вадим хмыкает — то ли не верит, то ли про себя добавляет: конечно, я же не позволю. С поцелуями так и не получается. Вадим, резко наклонившись, соскальзывает губами по щеке, цепляет зубами шею, Олег стискивает в кулаках его футболку, жадно вдыхает запах Вадима. Тот ерзает на члене почти мстительно, и Олег хрипло стонет, у него не было два месяца и то ли два, то ли три дня — так много времени прошло с того вечера, когда они столкнулись в дверях ванной, и взгляд Вадима словно мгновенно осушил влажную после душа кожу. Олег не отмечал дни в календаре, честно. Просто... запомнил. И от жара тела Вадима, от его близости в голове переклинивает, нервы коротит, член горит. Вадим, схватив отросшие волосы Олега в кулак, вылизывает его шею, трется о его член своим, и Олег, обняв его поперек спины, — скулит, разбивается, умирает. А Вадим останавливается, расслабляет кулак. Олег, мелко и часто дыша, прижимается к нему ближе. Шепчет через негу, сковавшую тело: — Я для тебя... что хочешь. Как скажешь. Помнишь, ты... ты говорил, что у меня все дырки рабочие? — Дырка — это у меня в сердце, — бросает Вадим и прижимается членом к бедру. — А у тебя... эти, как их... долины наслаждения. Олег смеется — с непривычки беззвучно, словно кашляет. Вадим проводит по волосам мягко, ласково. Будто бы прощает. Олег обнимает его крепче, перекатывает на спину. Предупреждает: — У меня давно не было. Будет как в первый раз. — В первый раз ты до глотки взял, так мой член хотел, — напоминает Вадим. Ага, именно так, думает Олег, спускаясь к бедрам Вадима. И совсем не удивляется, что не только он, но и Вадим — оба они помнят подробности их первой адреналиновой, сумасбродной близости. Каждой близости. Олег ласкает его — и понимает: пора начать говорить. Объяснять, жалеть, рассказывать. Сказать уже, в конце концов, что после Вадима у него ни с кем ничего не было. Но сперва — без слов, только языком, губами, ртом, и Вадим, застонав, срывается так быстро, словно и он после расставания с Олегом — больше ни с кем. * 176 — дракоразум, R Взглянув на часы, Сережа выбирается из машины. У входа в подъезд дома на окраине города его никто не ждет, но и уговор был — в час ночи на седьмом этаже. Он мог бы отправить Олега, но… стоило ему однажды произнести имя Вадима, и Сережу тут же передернуло от ревности, она вошла стрелой под сердце, и до сих пор, кажется, где-то там гноится и воспаляется рана. Ревность беспричинная, основанная на одной лишь интуиции, поэтому — пусть Олег лучше не знает, что Вадим опять в городе, и от него месяц назад прилетело сообщение в мессенджере с предложением о сотрудничестве. Сейчас пришло уже третье. Сережа открывает дверь подъезда кодом и, проигнорировав лифт, поднимается по лестнице. Еще за пролет чувствует: Вадим здесь. Его парфюм. А следом — и голос: — Думал, ты на этот раз не придешь. — Всего-то на две минуты опоздал, — отмахивается Сережа и становится вровень с Вадимом. Только тот — прижавшись плечом к стене, а Сережа не боится стоять у окна. Облокотившись на подоконник, он смотрит на Вадима и спрашивает: — Так что за срочность? — Может, я соскучился, — ухмыляется Вадим и, не дав Сереже времени закатить глаза, сухо и скупо излагает: банды, здание казино, склад оружия… Сережа не записывает. Половину он уже и сам выяснил, а остальное — запомнит. Он глядит на Вадима и в который раз убеждает себя: хорошо, что Олег не в курсе этих встреч. Хорошо, что Олег вовсе не знает, что Вадим в городе. Иначе бы… как он устоял? Вадим, замолчав, разглядывает Сережу в ответ. Вполголоса спрашивает: — В тачке погреемся? Сережа вздрагивает. Нет уж, грелись уже… Потом смывал с себя чужой запах и чувство стыда. Он, мотнув головой, прячет ладони в карманы пальто и почти уже разворачивается, чтобы спуститься вниз, вырваться на улицу, в безопасность, но Вадим делает к нему шаг — и ноги Сережи врастают в грязный пол пролета между этажами. — Значит, здесь согрею, — тихо говорит Вадим, и пусть тон его обманчиво-нежный, губы все равно складываются в хищный оскал, в глазах — тьма. Хуже всего то, что у Сережи поднимается вверх по телу теплая волна, и он не находит в себе сил оттолкнуть Вадима. Тот расстегивает пуговицы Сережиного пальто — одну за одной, словно отсчет таймера на бомбе, — и проскальзывает под него ладонью, кладет руку на поясницу. Ладонь у него раскаленная. Сережу бьет дрожь. — Хватит, — свистящим шепотом протестует он. Не то чтобы всерьез. — Я не собирался сегодня с тобой… — Да ладно тебе, — отвечает Вадим едва слышно, но он стоит так близко, обнимает одной рукой так интимно, что Сережа все равно отчетливо слышит каждое слово. Он прикрывает глаза. Словно это не он делает, а кто-то другой в его одежде, с его лицом, и этому другому мучаться чувством вины. Обе руки Вадима уже лежат на ягодицах, губы его касаются щеки, съезжают на шею, и Сережа крепко стискивает челюсти. Вадим целует шею влажно, долго, у Сережи все сводит внизу живота, и он почти не замечает, как Вадим разворачивает его, прижимаясь со спины. Лишь ударившись локтями о подоконник, Сережа приходит в себя. В углу у окна стоит пыльный фикус, между двойными стеклами лежат окурки, и картина почти не отличается от тех, что Сережа видел десятки лет назад, ныкаясь с Олегом по подъездам, лишь бы не возвращаться в приют. Сережа цепляется за это воспоминание, шипит: — Я не буду здесь с тобой трахаться. — От тачки ты сам отказался, — напоминает Вадим. Он, обняв со спины, сдвигает в сторону полы пальто Сережи, прижимается пахом к ягодицам, и у Сережи екает между ребер — чувствует через джинсы твердый член. Он все еще пытается сопротивляться — вряд ли Вадиму, скорее — самому себе: — Прошлый раз был последним. Все это — ошибка, — нервно говорит он уже не впервые. — А что — это? — невинно спрашивает Вадим, и рука его ползет к ширинке, вжикает молнией. Лампа, горящая этажом выше, отражается в окне, и улицы совсем не видно. Только грязное окно и подоконник, будь он неладен… Ладонь Вадима ложится на член. — Ты знаешь, — выплевывает Сережа, забывая от прикосновений все искусные эвфемизма и ругательства. — Ох… Вадим, нагнув его, заставив лечь грудью на подоконник, наваливается сверху. А джинсы и нижнее белье Сережи спускаются к середине бедра. От холода кожа покрывается мурашками, и только член горит, пульсирует под рукой Вадима. Он возится, приспускает и брюки, и Сережа, повернув голову, выпаливает: — Да не готовился я! Сегодня — нет! Вадим, оставив свои джинсы в покое, надавливает ему на затылок ладонью и строго говорит: — Не ори. Весь дом разбудишь. Мы быстро. Сережа стискивает пальцы в кулаки. Голым бедром он чувствует член Вадима, как головка мажет по коже, и — и все. Плывет. Выдыхает носом, жмурится, неприлично быстро заводится, словно подросток. Знает, что позволит все, с самого начала знал, сразу же, как получил очередное сообщение от Вадима. И вся бравада — с ним все кончено, лишь деловые отношения — спадает. Вадим, обхватив Сережу за талию, пристраивает член между ягодиц, раздраженно отбрасывает соскальзывающее пальто в сторону, держит крепко и двигается сосредоточенно, пыхтит в ухо. Закрывает одной ладонью Сереже рот, и Сережа кусает его пальцы, на вкус — как железо, облизывает, дуреет. Член сухо толкается, и Сережа себя проклинает: мог бы, как в прошлый раз, вставить пробку, и тогда бы на заднем сидении машины, впопыхах, едва умещаясь в тесном пространстве… Вадим цепляет зубами шею, и Сережа сильнее кусает его пальцы. Член горит. Бедра все в мурашках. Задница будто сжимается, и Сережа почти просит — давай хоть куда-то, только бы уже нормально… Но осекается: наверху хлопает дверь, раздаются голоса. Вадим, замедлившись, прижимается к нему всем телом, выжидает. Гудит коробка лифта, лязгают двери. Компания уезжает вниз. — Испугался? — бархатно шепчет Вадим. — Боишься, что спалят? Пока ты с голой задницей только и мечтаешь, чтобы я тебя трахнул… Сережа, мотнув головой, отталкивает его ладонь от своего рта, цедит: — Ага. Боюсь, что спалят, до чего ты опускаешься, лишь бы потереться об меня. Вадим тихо смеется. — Отсосешь? — шепотом. — Черта с два, — огрызается Сережа, и Вадим, хохотнув, отвечает: — Ну, сам виноват. Он стискивает в объятиях, член его трется между ягодиц все быстрее, и Сережа совсем некстати вспоминает, как они с Олегом, еще подростками, целовались в подъездах, дрожа от страха, что их увидят. Вот тогда он боялся. Боялся, что Олег в нем разочаруется — он же совсем не умеет целоваться. Боялся, что их увидят и изобьют толпой. Боялся всего на свете, пока не понял, что Олег всегда будет с ним, и неважно, что случится. А сейчас… сейчас просто противно от собственной похоти. Вадим, оставляя след поцелуя на шее, кончает Сереже на ягодицы, на поясницу, пачкая футболку спермой. Жадно вдыхает, прижавшись носом к волосам Сережи, и наконец вспоминает про его член — берет в кулак, ласкает, и его жаркое тело словно всюду сразу, Сережа растворяется в нем, в его парфюме. В его движениях. Тихо всхлипнув, окропляет спермой батарею под подоконником, и Вадим вытирает руку о Сережину футболку. Тут же отстранившись, застегивает джинсы. Сережа, поправляя одежду, на него не смотрит. Бесцветно говорит: — Как узнаешь что — пиши. — Ага. Поварешкину привет передавай. Сережа ощеривается: — Не наглей. Уставившись Вадиму в глаза, играет желваками. Вадим отвечает насмешливым взглядом. Заявляет: — У нас с ним даже в самой жопе романтики побольше было, чем с тобой. Не уточняет — у него с тобой или у нас с тобой. И в общем-то, разницы никакой. Все равно врет как дышит. Сережа молча показывает Вадиму средний палец и спускается по лестнице вниз. — Я через три недели сматываю, — говорит ему вслед Вадим, повысив голос. — Захочешь покувыркаться — свистни. Последний шанс! Сережа рычит от злости. На себя, конечно. Потому что день-другой — и он сорвется, чтобы этот последний шанс использовать на полную катушку. * 177 — сероладик, NC-17 — Серый, — зовет Олег, — у тебя все хорошо? — А?.. — рассеянно отзывается Серый. — Ага... Взгляд его по-прежнему прикован к Вадиму. Вернее, к его заднице. Вадим стоит к ним спиной, облокотившись на барную стойку, о чем-то беседует с барменом под плеск волн океан. Серый, лежа на шезлонге, выворачивает шею, чтобы и дальше таращиться на Вадима. Олег подметил: он провожал Вадика взглядом всю дорогу, как только Вадик вышел из воды. Нет, конечно, его крошечные плавки провоцируют, но чтобы настолько... Сережа, прерывисто вздохнув, все же обращает внимание на Олега и говорит: — Как ты вообще держишься? Он же... — Опять вздыхает. — У меня было время привыкнуть к его чарам, — хмыкает Олег. Вадим возвращается с двумя коктейлями. Один, с трубочкой и зонтиком, подает Сереже, а второй, строгий, в квадратном стакане — виски-кола со льдом — оставляет себе и плюхается на шезлонг. Перегнувшись через Сережу, виновато говорит: — Прости, Волчик, у меня только две руки. Олег ничуть не сомневается, что покаяние Вадима напускное, и он вовсе не собирался угощать Олега коктейлем; а вот покрутить хвостом перед Серым — это другое дело... — Прости, Вадик, но если мой минибар будет для тебя сегодня пуст, — то это просто совпадение, — отвечает Олег и, рывком поднявшись, уходит плавать — на солнце уже припекает. Он оборачивается, ступая в воду. Серый занял его шезлонг, потому что тень от зонтика утекла в сторону, а Вадим перебрался к нему поближе. Воркуют. Странным образом забавляет их почти букетно-конфетный период после взаимных претензий и притирок. Олег окунается в воду, рассекает волны, и травмированное будто вечность назад плечо совсем не беспокоит. Заплыв поглубже, он переворачивается на спину. Размышляет, покачиваясь на волнах, волновала ли его пятая точка Вадима в начале их отношений, как сейчас волнует она Серого; кажется, нет. Олега в то время больше беспокоило собственное жгучее желание, когда жизненно необходимо было хотя бы тайком понюхать футболку Вадима, жадно вдохнуть горечь его пота, и этого хватало, чтобы член вставал; и пары движений было достаточно, чтобы кончить. А сейчас... сейчас он стал спокойнее. Сдержаннее. Он переворачивается, смотрит на берег. Все еще воркуют и, наверное, только и мечтают, как бы упасть на постель в кондиционированной прохладе номера. И, конечно, полюбоваться обнаженными телами друг друга... Олег гребет к берегу. Он бы тоже полюбовался. Нет, в стороне сидеть не намерен, просто не выдержит... но сначала бы посмотрел. Полюбовался бы. В конце концов, от обоих он сходил с ума. Все еще сходит. Он ступает на мягкий песок, и Серый будто кожей его чует — тут же поднимает взгляд и безошибочно находит Олега среди других отдыхающих. Улыбается. Олег ему подмигивает, и Серый вновь глядит на Вадима, пока тот словно случайно касается его бедра кончиками пальцев. Приблизившись, Олег берет полотенце с шезлонга, оставленного Вадимом, и предлагает: — Может, в номер? Пока в душ, пока то-се, — туманно говорит он. — А там и обедать пора... Глаза Серого вспыхивают. Вадим ухмыляется. Так быстро, как сейчас, ни один из них еще никогда не собирался, хотя из вещей — лишь полотенца, рубашки-гавайки, тюбик солнцезащитного крема и книжка. Ноги увязают в песке, но идти до бунгало, прикидывающегося настоящим, а внутри открывающего все прелести полноценного гостиничного номера, — всего ничего. В душе толкаются втроем: смывают песок и соль, наглаживают друг друга мыльными руками, и Серый ловко ввинчивается посередине, забирая себе львиную долю ласк. Олег мягко выгоняет их из-под воды, немного стоит под прохладной, пока воркование удаляется и становится совсем неслышным. Олег не спеша бреется и представляет, как Вадим с Серым пытались дождаться его ради приличия, но терпения не хватило, и начались поцелуи, тесные объятия, а следом — и все остальное... Становится жарко, будто и не стоял под холодной водой несколько минут. Он, набросив полотенце на плечи, идет в комнату и замирает: вот такой скорости он от них не ожидал. Он прислоняется плечом к стене, наблюдая, и Серый даже сейчас ощущает его присутствие — оборачивается, облизывает губы, а Вадим натягивает его на свой член, чтобы не отвлекался. И Серый, тряхнув отросшими волосами, ставит руки на грудь Вадиму, опускает на него взгляд. Танцует на его бедрах. Олег смотрит на его порозовевшие ягодицы, как в него входит член Вадима — ритмично, четко, и комкает в кулаках края полотенца. Вадим крепче сжимает талию Серого, а тот со стоном приникает к его губам. И стоит ему наклониться — сразу становится ясно: не от приступа чувств полез целоваться, а специально склонился, чтобы Олегу было лучше видно, как проникает член в растянутое отверстие. Олег выдыхает. К черту, насмотрелся... Он роняет полотенце на пол, ставит колено на кровать между ног Вадима, подбирается ближе. Накрыв его ладони, лежащие на талии Серого, своими, касается губами плеча Серого. Член Вадима выскальзывает с хлюпающим звуком, и Олег входит вместо него в ту же секунду. Из груди Серого вырывается судорожный выдох. Он влажный внутри, член входит запросто, и Олег вбивается быстро — обнимая его, целуя плечи. Серый утыкается лбом в изгиб шеи Вадима, и Олег пересекается с ним взглядом. Глаза у него — все те же, что и годы назад, даже когда прикидывался, что все это в шутку, один большой прикол от недотраха, только во время занятий любовью палился: смотрел влюбленно. Олег смотрит на него, касается Серого, проникает в него — и вытаскивает за мгновение до взрыва, кончает ему на спину. Сам подрагивающими пальцами берет член Вадима, направляет в Серого, и тот тихо стонет. Олег чуть отодвигается, но гладит колени Вадима, пока тот подбрасывает бедра, толкаясь в Серого. Олег все же делится с ним бутылочкой шампанского из мини-бара — каждому хватает по глотку. Серый, развалившись поперек кровати, просит принести обед ему в номер, но Вадим, звонко шлепнув его по заднице, говорит: — Нет уж, солнышко, ты и так целыми днями лежишь. Пошли. Олег берет еще бутылочку красного. Как раз успевает ее выпить, пока Серый, ворча, снова уходит в душ и возвращается с мокрыми волосами. Вадим, мазнув по нему голодным взглядом, подмигивает Олегу. Кажется, послеобеденный сон им сегодня не светит... И Олег улыбается. * 178 — оладик, NC-17 Вадим тащится от контроля, а Олег — от Вадима. Поэтому и соглашается. Сидит перед ним на коленях на краю постели абсолютно обнаженный и молчит, пока Вадим, крепко связав руки мягкой красной плетеной веревкой, перебрасывает ее конец вперед. Делает круг на уровне нижних ребер, и Олег не выдерживает: — А здесь зачем? Руки и так уже не расцеплю. — Скоро поймешь, — туманно отвечает Вадим. Олег на пробу двигает пальцами — предплечья плотно прижаты друг к другу за спиной, Вадим связал от запястий до локтевого сгиба, теперь — зафиксировал руки так, что даже на сантиметр от тела не сдвинешь. Только пальцами и получается шевелить, трогать себя за локти. Вадим делает еще один оборот веревкой — на груди, под сосками; и еще один — чуть повыше. Отклонившись назад, оценивает. И — крепкий узел сзади. — До сих пор не понял, — говорит Олег. Вдыхает поглубже, и веревка впивается в кожу, не дает ребрам расшириться. Вадим отступает на шаг. Протянув руку, кончиком указательного пальца ведет вдоль веревки на груди, вдоль другой… Сердце Олега учащает ритм. Прикосновение будто острее обычного. Ничего удивительного, злится на себя Олег, Вадим же перед ним уже полчаса в одних трусах расхаживает, вяжет свои узлы… Вадим вдруг невесомо касается сосков, зажатых между алыми веревками, как в рамку, и Олег вздрагивает. Соски встают мгновенно, становятся острыми, чувствительными. — Кайф какой, — бормочет Вадим. Олег сглатывает. Просить еще не приходится — Вадим сам упирает большие пальцы в соски, массирует по кругу, и Олега почти трясет. От прикосновений — мурашки, иглы под кожей, член дергается. — Что за херня?.. — хрипло спрашивает он. — Вот теперь ты понял, — с удовлетворением говорит Вадим и, толкнув в плечи, роняет спиной на постель. Он не торопится сегодня. Проводит языком по груди между веревок, долго целует шею, и Олег изнывает, подставляется под поцелуи, взвивается вверх, чтобы коснуться губ коротким укусом — и падает обратно на спину. Веревки и вправду мешают. Мешают трогать, двигаться, не дают перевернуть Вадима и подмять под собой. Все, что остается — сжимать бедрами его талию, толкаться членом ему в живот, рычать и скулить, просить. У Вадима в глазах загорается пламя, он улыбается, уперев ладони в плечи Олега, и тихо интересуется: — Что, уже не можешь терпеть? Олег дергается, но скованные руки не дают сбросить Вадима с себя. Тот улыбается, мягко выпрямляется… и рывком переворачивает Олега. Поставив на колени, держит за связанные руки и натягивает на свой член, трахает размеренно. Олег, уткнувшись щекой в подушку, поддается ему — словно игрушка, и плывет по волнам, пока Вадим им управляет. Закрыв глаза, он даже дышит так, как позволит Вадим — резкий выдох, когда член входит на всю длину, будто до самого живота, до горла, и — долгий вдох, когда Вадим медленно приотпускает руки, и Олег будто сам падает с его члена. И — опять выдох. Мыслей нет, только дыхание, только горячий член внутри, только собственный — прижавшийся к животу головкой. Олег стонет, сбившись с ритма дыхания, и Вадим тоже сбивается — толкается резче, выходит уже не на полную, притягивает к себе быстрее. Рычит: — Кончишь, пока я внутри. Олег бы огрызнулся — но слова застревают в горле, очередной толчок выбивает воздух из груди. Он машинально дергает руками, чтобы взять член в кулак. Без толку. Вадим ожесточенно берет его, и Олег всей кожей чувствует — он вот-вот сорвется. Собственный член пульсирует, яйца распирает, и ему бы хватило прикосновения, чтобы кончить, но — не получается даже упасть на постель, чтобы потереться о простынь. Вадим, задохнувшись, замирает, дергается в консульсиях, обжигает изнутри. Чуть успокоив дыхание, отпускает руки Олега. Тогда Олег рушится на кровать, со стоном толкается пахом в матрас. — Не-а, — хрипло говорит Вадим и тянет за плечо. Олег уворачивается, но Вадим все равно подтягивает его к себе, укладывает спиной на свои колени. Смотрит сверху. Олег сцепляет зубы. — Совершенно не умеешь выполнять команды, — бормочет Вадим. — Плохой пес. Волк. Наклоняется, целует в губы, а ладонь его тянется к члену Олега — и да, хватает двух движений кулаком, чтобы Олег застонал ему в рот. Вадим долго развязывает его — дольше, чем связывал. Может, тормозит то, что он целует оставленные веревками следы — всего лишь покраснение кожи, веревки он выбрал правильные, от них — ни синяков, ни ссадин. Может, мешает вновь зарождающееся возбуждение — прижимаясь членом к бедру, Вадим теряется, забывает о веревках, и они, ослабленные, скользят по рукам. Олег не протестует. Не торопится высвободиться. Когда все же Вадим отбрасывает веревки на пол, Олег заводит руки за голову, упирает ладони в изголовье кровати и шире расставляет колени, приглашая. Вадим, наверное, и так знает, что Олег позволил бы ему все, что угодно. И все равно — нежно, делает все нежно. * 179 — оладик, R У Вадика шило в жопе, и Олег почти привык к этому, и все равно когда он срывается в ночи, а возвращается в крови — чужой, разумеется, — Олег злится. — Ты говорил, что это отпуск, — цедит Олег, встречая его у двери, наблюдая, как он скидывает кожаную куртку с плеч, — что ты по мне соскучился! — А я соскучился, — нагло улыбается Вадим, — чувствуешь, как? Он хватает Олега за руку и тянет его ладонь к своей ширинке. Честно говоря, пока что его тоски Олег не чувствует, но знает: еще немного даже не потрогать, не погладить — просто подержать руку, и член у Вадима встанет. Олег демонстративно вырывает ладонь и уходит в спальню. Сбрасывает подушку и одеяло Вадима на пол, пока тот нежится в душе, вода заглушает мысли Олега — блядь, опять повелся, поверил нежным речам, а он просто совмещал приятное с полезным, какую-то работу на улицах приморского города — и долгий секс по утрам. И днем. И первые пару ночей. Не то чтобы Олег всерьез злится и разочарован, это же, ну, это же Вадик, чего еще было ожидать? Но мог хотя бы взять в долю, а не вкушать ужин и лживо улыбаться. Нет, Олег привык. Просто… досадно. Заснуть снова он не может. Слушает, как стихает вода в ванной, как Вадим крадется на цыпочках в спальню. Он осторожно присаживается на постель, и матрас проминается под его весом. Олег остро чует его запах: одеколон после бритья и что-то едва уловимое, только его, у других такого нет. Вадим тихо ложится, касается талии Олега через тонкое одеяло. Они настолько друг друга изучили, что Вадим точно знает, что Олег не спит. И все же дотрагивается невесомо, будто боится разбудить. Олег вздыхает — недовольно, наигранно, и Вадим тут же приникает губами к плечу, к шее, шепчет: — Не злись, крошка. Порешал пару вопросиков. Зато теперь — я весь твой… Ладонь его путешествует от талии к животу, к груди, гладит через одеяло. Он придвигается ближе, и спиной Олег ощущает жар его тела. Не поддается — но позволяет влажный, долгий поцелуй в шею, а потом… ох… а потом Вадим вылизывает ему ухо, жмется все теснее, обнимает крепче, прижимая к себе, и Олег плавится как по команде — на Вадима у него всегда вставало мгновенно. Он, гладко выбритый, трется щекой о щеку, толкается бедрами к ягодицам, комкает одеяло, тянет его вниз. Прикосновение обнаженной груди, острых сосков к спине — как выстрел, прошивает судорогой все тело, и Вадим окончательно отбрасывает одеяло в ноги, тычется членом между ягодиц. Пальцы его оказываются на члене, и Олег задыхается, тихо постанывает, пока Вадим трется о него, пока ласкает. Все это — очередной эпизод безумия, которое случается у них слишком часто, словно нет в этом мире ничего, кроме движения двух тел, кроме безудержной похоти, и на спину бьет сперма, стекает, чуть щекоча, вниз, падает на чистую простынь, а Олег еще немного держится — и тоже кончает в кулак Вадима. Без слов, в тишине, нарушаемой лишь дыханием и влажными движениями, меняют позы, пальцы Вадима легко проникают в тело, а следом за ними — и вновь твердый, горячий член, опять без резинки, хотя оснований для доверия — ровно ноль. Олег сжимает коленями его талию, рычит сквозь стиснутые зубы, кусает шею Вадима, а тот кладет пальцы на затылок и прижимает к изгибу плеча сильнее, прося одним жестом — давай, вонзи зубы, давай, до боли и кровоподтеков. Олег не отказывает, смыкает зубы на тонкой коже, пока Вадим вбивается в него почти нервно, словно все может раствориться в один миг, словно торопится и может не успеть. Член Олега, зажатый между их животов, пульсирует, грозит взорваться, и опять Вадим обманывает — стон будто крик, и внутри становится горячо, он, подрагивая, кончает внутрь, хотя Олегу этого мало. Но Вадим торопливо сползает вниз, берет в рот. Мычит, как от удовольствия. Ладно, плевать, что он ушлый и скользкий, с ним все-таки хорошо, до одури хорошо… Олег хватает подушку и кладет ее себе на лицо, чтобы смазались звуки, слетающие с губ. Утром, за завтраком в кафе на побережье, Олег, глянув меню, предупреждает, не поднимая на Вадима глаз: — Сегодня угощаешь ты. — С чего это? — возмущается Вадим. — Все пополам, как договаривались! — Не-а, — отвечает Олег и смотрит на него, но вряд ли Вадим это понимает: на Олеге непроницаемые стекла солнцезащитных очков. — Ты же вчера озолотился. — Да если бы, — ворчит Вадим. Счет закрывает все равно он. Не то чтобы это было принципиально, но Олег даже не думает скрывать самодовольную улыбку, когда Вадим оставляет деньги и чаевые. Пусть Вадим и делает вид, что охвачен досадой, но в глазах его Олег все равно подмечает проблеск радости: угостил. Когда они покидают кафе и идут вдоль линии моря, он незаметно шлепает Вадима по заднице, и отпуск продолжается. * 180 — оладик, R Это не любовь — это жажда обладать. В каждом прикосновении — медвежье объятие, удушающий захват, борьба в партере — прижать к полу и не отпускать. В каждом слове — стремление доминировать, оставить за собой последнюю колкую фразу, почти унизить, чтобы знал свое место. В каждой мысли — посадить бы его на цепь и больше никогда не ослаблять поводок. Вадим доказывает каждый раз: ты — мой, даже если сердце твое далеко. А Олег — соглашается: ага, сейчас — тебе принадлежу. Особенно Вадим любит брать его, уложив спиной на стол. Стоять над ним, смотреть в глаза, разглядывать. Крепко держать за бедра, вбиваться, чувствовать на запястьях пальцы Олега — он цепляется за руки, чтобы, может, сохранить иллюзию контроля, словно способен в любой момент прекратить происходящее между ними. А может — всего лишь крошечный шанс — держит для того, чтобы Вадим его не отпускал. Потому что стоит подойти к краю, Вадим выходит, сбрасывает презерватив, кончает Олегу на грудь, живот, промежность, помечает его своим семенем, будто оно оставит настоящие следы, как чернила, и заклеймить: мой. И после этого они расходятся. Олег — немного пристыженный, что опять кончил от одного только члена внутри, хотя вечно огрызается, что ебет Вадим слабовато, и нет, множественных оргазмов от его чудодейственного хуя не бывает. Вадим — разочарованный, после каждой близости лишь пустота внутри, потому что все это — механические движения, и он даже себе не признается, что хотел бы большего, чем редкие случки. Расходятся, а в какой-то момент начинают жить вместе. Ну, как жить — останавливаются в одной и той же квартире наездами, даже снимают ее пополам, стараются, чтобы свободные недели в графике совпали, и проводят их между комнатой и кухней, трахаются везде, на каждой поверхности, у каждой стены. Не остается, кажется, ни одного уголка, где они не сношались, хотя бы не дрочили друг другу. В какой-то момент встречи растягиваются, становятся и вправду совместной жизнью с вопросами, что приготовить на обед, с графиком стирки и всем таким, низменным, но почему-то до одури приятным. У них ведь ни черта не клеится — склеивает их только пленка пота и спермы, взаимное притяжение, тоска в глазах Волкова и похоть в грудной клетке Вадима, они друг друга на дух не переносят, Вадим жрет стейк с кровью, Олег — любит прожарку веллдан; Вадим ухитряется сдвинуть все аккуратно развешанные вещи на балконе, когда берет чистые трусы с вешалки, а Олег бесится, что его футболка, выровненная по линеечке, после сушки оказывается как из жопы, а пользоваться утюгом он не умеет. Да у них и утюга нет. Олег изводится в дорогих московских ресторанах и ерзает, оглядывается по сторонам, втягивая голову в плечи, а Вадим посылает нахуй официанта с его рекомендацией вина к рыбе, просто потому что нехер барину указывать, понял? Они с Олегом потом ругаются, трахаются до звездочек под зажмуренными веками, ненавидят друг друга, словно два бесконечно далеких друг от друга соцкласса. И все же не разъезжаются. И все это вроде как неплохо, ага? Ага, если бы Олег не свалил в самоволку из их сладкой идиллии. Вадим следит за взрывами в новостях, за Олегом и его бывшим, поражается, как член все еще встает при одной мысли об этом феерическом придурке, себя тоже ненавидит — ну так, слегка, — и бесится, без конца бесится, что Олег даже словом не обмолвился, что с ним вышел на связь рыжий недоносок. Кончается все предсказуемо: недоноска берут под стражу, все, кто его окружал, ранены или убиты. Вытащить Олега из больницы легко; сложнее решить, что с ним делать. Вадим выделяет ему комнату. Пока Олег слишком слаб, Вадим приносит ему еду. Помогает принять душ. Олега оторопь берет от заботы, он улыбается совсем жалко, униженно благодарит, но Вадим на его гримасы не ведется: знаем, плавали, опрокинешь через колено при первой же возможности. Поэтому, когда Олегу становится лучше, Вадим приходит к нему ночью, пока он спит под седативными, и закрепляет кожаный ремень на лодыжке. Поверх широкого ремня — стальное кольцо. И от него — толстая цепь к изножью постели, к кованной решетке. Немного раздумывает, стоит ли привязывать и руки. Длины цепи на лодыжке достаточно, чтобы дойти до туалета, но не хватит, чтобы сигануть в окно; толщины хватит, чтобы не поддаться усилиям ослабевших Олеговых рук. Но он будет пытаться снять. Нет, все же руки тоже пока… надо. Вадим, сев рядом с изголовьем, берет запястья в кожаные браслеты и заводит их Олегу за голову, закрепляет, продев цепочку между прутьями. Только тогда Олег открывает глаза. Сонный от лекарств, ничего не понимающий. В первый миг улыбается: Вадик? В следующий — понимает: Вадим… Дергает руками — и просыпается окончательно. Рычит. Спрашивает, какого хера. Требует все снять, садист ты недоделанный, псих ебучий, ты че сразу не сказал, что с катушек слетел… Вадим его успокаивает, гладит по груди и животу, по бедрам, пока Олег беснуется и пытается вырваться из оков. Ничего у него не получается: силенки уже не те, тело, которое Вадим желал, до сих пор желает, потеряло былую мощь. Наконец он выдыхается. Лежит, тяжело дыша, и с ненавистью сверлит Вадима взглядом. У него один вопрос: зачем? Вадим оскаливается. — Да так. Исполнил давнюю мечту тебя на цепь посадить. Чтобы ты больше никуда и ни к кому не сбежал. Ты ведь уже понял, что нужно было остаться? Олег рычит. Ничего он не понял. Вадим замечает полоску оголенной кожи его бедер из-за сбившегося одеяла. И касается. Касается бедра почти у самого паха, под краем боксеров, кончиками пальцев. Олег напрягается. Мышцы его каменеют. Сводит ноги. Цедит, что эта лавочка прикрыта. Но он так и раньше говорил. А потом стонал, выл, просил еще, просил сильнее, глубже. Вадим ему не верил тогда — не верит и теперь. Теперь вовсе доверие навсегда утрачено. Он проникает пальцами между бедер Олега. У него прикована к кровати лишь одна нога, вторую Вадим с силой отодвигает в сторону. Стискивает бедро, ребром ладони касается промежности. Выдыхает. Вот оно. Вот по чему он так скучал, что на стену лез. Его кожа. Горячая, гладкая, только курчавые черные волосы нарушают, нет — дополняют ее изумительную бархатистость. Олега аж подбрасывает над постелью — он выгибается, уходя от прикосновения, опять рвет цепи, кровать жалобно скрипит. Но выдерживает. Зато у Вадима уже выдержки не осталось. Заебался играть в сестру милосердия, заебался смотреть на полуголого Олега, ставить ему капельницы, выдавать таблетки, подавать ему полотенце в душе, обрабатывать его швы. Заебался быть рядом — и одновременно бесконечно далеко. Он грубо хватает Олега за свободную ногу, рывком переворачивает его на бок, сам — рушится позади. Прижимает тесно, судорожно сдергивает с него нижнее белье к коленям, суетливо приспускает свое, утыкается мгновенно вставшим членом в ягодицы. Приходится почти драться — ногами Олег сучит будь здоров, вырывается, выеживается, и Вадим хватает его за горло, придушивает. Олег стихает. Кашляет, жадно дышит. Уже будто и не замечает, как Вадим, обняв за талию, толкается к нему членом. Не проникает — не планировал сегодня, не подготовился… Спонтанно. Само собой. Только вдыхает запах Олега, наслаждается его жаром, его телом, его сбитым дыханием… Его капитуляцией, как и всегда. Ему серьезно хватает только этого трения между его ягодиц. Только прикосновений к нему. Так изголодался. Сперма, как и раньше, остается на теле Олега, клеймит его, и он, замерев, позволяет коснуться и своего члена. — Знаю, тебе нужно, чтобы я был внутри, чтобы кончить. Знаю. Завтра… завтра обязательно. Пока только так. Прости. Вадим шепчет, пока скользит кулаком по его члену, и у Олега не получается кончить, даже член толком не стоит. Он шипит: пошел ты. Вадим послушно отстраняется. Да, завтра он принесет смазку, все будет, обещаю, завтра все будет так, как ты хочешь, как ты жаждешь. А когда он закрывает за собой дверь — то понимает: Олег так просто не дастся. Придется самому держать его руки вместо браслетов и цепи. Он будет рычать, сопротивляться, возможно, даже причинит себе вред, но… но он вновь ощутит, каково это — отдаваться, отдавать контроль над собой, — и все получится. Это не любовь — это жажда принадлежать.