Примирение

Лето 1276-го года, Цусима

Склоны холмов были окрашены мягким золотом хризантем. Дзин шел осторожно, чтобы не оставлять следов и не повредить цветы. Воин должен уметь видеть прекрасное; красота успокаивает дух и облагораживает сердце. Напоминает о том, что даже на выжженном пепелище прорастает новая трава. У подножья холма венчики были смяты, вдавлены в грязь тяжелыми копытами. Дзин наклонился, сощурился, разглядывая след. Здесь коней повернули, направили в обход холма. Раньше этим путем ходили к дорожному святилищу, но столбы тории срубили и сожгли еще при Хотун-хане, и головы монахов выставили на колах в назидание непокорным. С тех пор тропа заросла дикой травой, пришедшие дожди смыли пепел. Осталась лишь память, стебли дикой лозы впитали ее всю, багряную, как пролившаяся кровь. След вел дальше, к самой вершине — один из всадников спешился, вел коня в поводу. Дзин беззвучно проскользнул за ним, прижимаясь к скале, на мгновение задержался перед последним поворотом. Нахмурился; покатые камни закрывали обзор и прилегали слишком близко — выше не взобраться. Он помнил, стоило лишь выступить из-за угла, как окажешься на открытой площадке. Если там действительно ждали монгольские лучники, им даже не пришлось бы целиться. По камню неуверенно мазнул рыжий луч солнца. Времени уже не оставалось. Дзин сжал ладонью рукоять меча, сосредотачиваясь и готовясь к битве: скорость и дерзость атаки все еще могли дать ему преимущество, достаточное для первого удара. Ветер хлестнул по лицу, запел яростью и азартом зарождающейся грозы, обещанием победы, и Дзин бросился вперед, выверенным за десятки боев скользящим движением убийцы. Он заметил смазанную тень в последний момент, стремительный росчерк стали — но не успел уклониться. Замер, ощутив у горла холодное лезвие катаны. — Ты стал чересчур беспечен. Он узнал этот голос мгновенно. В спокойных словах было ровно столько укора, чтобы в нем можно было угадать заботу. Дзин резко выдохнул, на мгновение прикрыл глаза, пытаясь справиться с эмоциями. — Я боялся опоздать, — ровно сказал он. — Ходили слухи, что выжившие готовятся… — Напасть на ставку дзито. Знаю. Мне нужно было поговорить с тобой наедине. Господин Симура отступил на шаг и вложил катану в ножны. — Я рад, что не ошибся в тебе, — мягко добавил он. Дзин торопливо повернулся к нему, жадно вглядываясь в знакомые черты. Симура был без своего боевого доспеха, в простой походной одежде, хитатарэ и накидке из плотной ткани. Он не пытался остаться неузнанным даже теперь, в смутное время мятежей: все так же носил свои цвета, красный и синий, и символику клана; Дзин мгновенно узнал вписанный в ромб горделивый белый круг восходящего над морем солнца. Клановые знаки Симуры были едва ли не ближе ему, чем камон Сакай, теперь, среди чужих знамен, они единственные напоминали о прошлом. У святилища, кроме них двоих, больше никого не было. По краю площадки были расставлены каменные фигурки Будды, небольшие и грубо стесанные, совсем не такие величественные, как статуя в храме Кедра. Им было не место здесь, где почитали Цукуёми, но во время войны не приходилось выбирать, святыни прятали, где могли. Часть их разбили отступающие монгольские отряды, но кто-то из монахов потом вернулся, собрал и унес осколки, а целые оставил дожидаться новой весны. Камень местами покрылся мхом, но уцелел, как уцелело и основание алтаря и несколько эма. Первые лучи скользили по навершию фигурок, солнце понемногу окрашивало их в теплый серый. Симура отвернулся, отошел к краю утеса. Сложил руки за спиной и посмотрел на восток — с высоты холма было видно море и разливающееся во все небо зарево рассвета. — Я здесь не для того, чтобы судить тебя, — негромко сказал он. — И тем более не для того, чтобы забрать твою жизнь. Дзин шагнул к нему, остановился на два шага позади. Теперь почтительность — это все, что он мог себе позволить. — Тогда зачем вы здесь, господин? — Нам надо поговорить. О будущем. Моем, твоем, и всей Цусимы. — У клана Сакай больше нет будущего. Дзин пожалел о вырвавшихся словах почти сразу же, замолчал, осекшись, — обвинение было несправедливым и жестоким, он знал, на что шел, и сделал выбор сам. Но перед глазами все еще слишком отчетливо стояли недавно развернутые над Оми чужие знамена, золото и синь, и ничего черно-белого. Сёгун пожаловал владения преступника своим вассалам, тем, кто остался верен и не преступал чести самурая. Симура не обернулся, но его плечи вздрогнули, как от удара. — Да, — помедлив, сказал он. — У клана Сакай больше нет будущего. Но Дзин Сакай все еще может стать наследником клана Симура. Дзин выдохнул, резко, рвано. — Дядя… — Я обещал пройти путь с тобой. Или ты забыл? — Нет, — тихо ответил Дзин. — Но я думал… — Дзин, — Симура, наконец, повернулся к нему, и в его взгляде мелькнула знакомая с детства мягкая усмешка. — В этот раз давай подумаем вместе. Он отступил от края утеса и легко опустился на колени в мокрую от росы траву, сделал приглашающий жест рукой. Симура носил титул дзито со сдержанным достоинством, с уверенностью, что неизменно выделяла его среди прочих. За ним всегда было легко идти; за воином, что не опускался до бесчестия, за предводителем, что знал цену справедливости. Даже мятежная Ярикава в итоге признала его власть, подняла алые знамена с белым восходящим солнцем. Когда-то Дзин — и сотни других — без колебаний шагнули бы навстречу смерти по одному слову дзито, и это была бы хорошая смерть. Если бы два года назад Симура приказал ему покончить с собой, чтобы исполнить приказ сёгуна, Дзин бы подчинился. Уже после их поединка он понял: Симура ничего не делал случайно. — Я ждал, что вы женитесь, — неловко сказал Дзин. Сел напротив, бережно положил катану перед собой, сложил руки на коленях. Симура тихо хмыкнул. — Боюсь, мой сын не успел бы вырасти в мужчину. Присягавшие и верные нам кланы мертвы, из Адати, Нагао и Кикути в живых не осталось почти никого. В Цусиму пришли люди сёгуна, и каждый стремится показать себя. Но сейчас плохое время для мятежей и восстаний, земля еще не оправилась от крови. Дзин невольно сжал кулаки. — Они не посмеют ослушаться дзито. — Нет? — Симура едва заметно пожал плечами. — Призрак научил людей неповиновению. Воля самураев больше не указ для них. Он не добавил: я предупреждал тебя. Призрак стал легендой, истории сказителей вплели в нее жестокость и кровь. Легендой слишком удобной, чтобы ею не воспользоваться: прикрываясь его именем, крестьяне совершали разбои, торговцы подсыпали яд неугодным и распускали лживые сплетни и угрозы. Призрак обернулся образом смуты, идеей безнаказанности — Дзин знал, что клан Ога был вынужден усмирять мятежи в одной из своих деревень, что контрабандисты в Умуги сейчас наживаются сильнее, чем когда-либо. Он пытался остановить их, равно словом и сталью, но сражаться с молвой и жаждой наживы оказалось намного сложнее, чем с армией. — Сёгун пришлет больше людей? — негромко спросил Дзин. Те установят закон железом и кровью, пройдут по Цусиме, как некогда самураи прошли по Ики, оставляя за собой лишь пепелища. — Нет, если власть дзито будет достаточно сильна, — спокойно отозвался Симура. — Но Призрак должен исчезнуть. Так, чтобы ни у кого не осталось никаких сомнений, чтобы никто больше не смог совершать преступления под его личиной. Дзин молча поклонился, принимая. Страха не было: самурай готовится умереть каждое мгновение, считает каждый вдох последним. В этом была суть его служения, суть достоинства. И он сам, давно преступивший законы чести, не мог нарушить законов долга — и почтительной благодарности, которую сыну должно испытывать по отношению к отцу. Или тому, кто заменил его. Распрямившись, Дзин взял в руки ножны с танто. И почти сразу же ощутил, как чужая ладонь с силой сжала его плечо. — Я имел в виду другое, — мягко сказал Симура. Вздохнул и с едва заметным укором покачал головой. — Я обучил тебя владению мечом, но, кажется, не успел обучить терпению. Ты нужен мне живым — как наследник клана, как будущий дзито, за которым сплотятся люди Цусимы. Они перестали верить самураям, но они поверят тому, кто защищал их в черные годы. Если ты покажешь им путь, они пойдут за тобой. С поддержкой сёгуна и именем Симуры тебе не придется опасаться мятежных кланов, они присягнут тебе на верность так же, как в иное время присягали мне. Дзин встретил его взгляд. — Сёгун не прощает преступников, господин. — Если преступник окажет великую услугу, о его преступлениях могли бы забыть. — Я не понимаю. Симура бросил короткий взгляд на море. — Хубилай не смирится с поражением, Дзин. Это для него как пощечина, плевок в лицо. Два дня назад я получил сообщение от своих людей в Корее — монгольская армия уже готовится к новому вторжению. Ты помнишь их вождей, они терпеливы и упорны; будет глупо считать, что они не учтут прошлых ошибок. Они наберут больше людей, говорил Симура, они научат их нашим обычаям и нашему языку. Они привезут с собой оружие, которого не знают ни самураи, ни разбойники; то, что стреляет огнем и ядовитым дымом, и то, что обращает человека в безумца. Ужас, сошедший на Ики, был лишь предвестником мора, но сам мор вскоре придет на острова, черный и гибельный, потому что Хубилай не следует законам чести, он пойдет на все, чтобы победить. Это будет война с врагом, с которым они не умеют сражаться; врагом опытным, расчетливым и опасным, который в одной руке держит нож, а в другой — богатые дары. Два года назад Хотун стравил их почти играючи, сына с отцом и друга с другом, и едва не вышел победителем. И тот, кто займет его место, не допустит промаха. Дзин нахмурился. — Сколько у нас времени? — Флот не построить за ночь, на это уйдет несколько лет. Хотун-хан ошибся в одном: слушая его, я учился тоже, их тактике, их мышлению, их стратегии войны. Я знаю, что ими движет; а ты знаешь, как они сражаются, где и когда они уязвимы. Вместе мы сможем научить наших людей побеждать, и когда Хубилай придет, мы будем готовы. — Побеждать, — повторил Дзин. — Хана победил Призрак. Но вы сами говорили, это не путь самурая. Симура сдержанно покачал головой. — Да. Я говорю тебе это вновь, как самурай и как дзито. Призрак жил одним днем, думал, как спасти одного, того, кто стоит перед ним и просит о помощи. Но дзито порой приходится отвернуться от одного, чтобы спасти многих. Дзито должен думать о том, чем отзовется его решение, его поступок и его слова через год и десятки лет. — И вы вновь говорите так, словно это легко. — Это нелегко, — тихо сказал Симура. — Как и тебе, мне пришлось выбирать, Дзин. Между тобой и единством наших кланов, будущим всей Цусимы после войны. То, что ты сделал в замке, на глазах у людей сёгуна, было не просто бесчестием, это было прямым вызовом… мне следовало самому казнить тебя на месте. Да, ты действительно постарался, чтобы было нелегко. Они оба замолчали. На обломок деревянной рамы святилища опустилась иволга, немного потопталась, устраиваясь удобнее, потом расправила крылья и распушила желтые перья — те засветились на солнце золотом. Взглянула с мягким осуждением, как матери глядят на своих неразумных детей. Старая Юрико говорила, так ками отпускают своих посланников на землю, так ведут по пути, если у людей достанет мудрости следовать за ними. Гнев и упрямство — плохие советчики для воина и, тем более — главы клана. Симура не раз напоминал ему про необходимость держать себя в руках; возможно, послушай Дзин его в прошлом, он сумел бы придумать иное решение, что подошло бы всем. Они могли бы взять замок осадой, у монголов все равно не было припасов для длительной обороны. — Я знаю, что вы пытались оправдать меня, — наконец ответил Дзин. — Пытались спасти мне жизнь. Я… понял потом. Если бы я не сбежал из замка, вы бы придумали выход. — Да, — сказал Симура. — Но я забыл, что ты молод, а молодости свойственна поспешность. Он вздохнул. — Я виноват не меньше. Но прошлое пусть останется в прошлом. А в настоящем Дзин Сакай должен как можно быстрее известить бакуфу о готовящемся вторжении монгольской армии. — Разве вы еще не выслали людей? — Нет. Сёгун должен получить эти сведения именно от тебя. Дзин на мгновение прикрыл глаза. — Великая услуга. — Да. Отказываться от твоей помощи сейчас неразумно, ты единственный, кто одержал над ними победу в прошлом, кто сумеет подготовить наших людей. Но сёгун не станет рисковать новой смутой и самоуправством, Дзин. Ты должен будешь доказать, что ты подчинишься, что ты будешь служить, как должно служить самураю. Вернуть его доверие непросто, но на твоей стороне будет немало сторонников. — А вы? — тихо спросил Дзин. Симура положил руку ему на плечо, легко сжал. — Я обещал тебе: мы пройдем путь вместе.