Примирение

— Путь до Камакуры займет около пяти недель. Их кони неторопливо шли рядом, прядая ушами и изредка встряхивая гривой, белый в яблоках Симуры и саврасый Дзина. Ветер дул с моря и, казалось, все еще пах гарью и дымом. С западной стороны острова берег был покрыт обломками и почерневшими досками — остатки монгольской армии пытались уйти обратно на материк, но разгневанные ками не пощадили никого, буря разметала корабли, как щепки. Теперь земля понемногу залечивала раны. У самого побережья притулилась крохотная рыбацкая деревушка, крестьяне перестелили сгоревшие крыши, заново расставили сети. Страшные проплешины, оставшиеся от хвачх, затянулись мягкой зеленью. На склонах, ближе к морю трава росла высокой, тонкие стрелочки стеблей касались стремян, мягко скользили по таби и цеплялись за обмотку сандалий. Дзин взглянул дальше, южнее, на вросшую в каменный уступ башню маяка. На ее верхней площадке ровно и жарко горел огонь. — Я успею до зимы. В Умуги часто ищут людей для охраны груза. Симура качнул головой, подобрал поводья. — Я уже договорился. Помнишь Горо? Он проведет тебя, дорога до Камакуры ему хорошо известна. К тому же, теперь на море стало намного спокойнее, переправа будет легкой. — Вы слишком рискуете, — осторожно сказал Дзин. — Я бы справился сам. — Я знаю. Но сейчас лучше не привлекать лишнего внимания к твоим сомнительным знакомствам, господин Сакай. Тем более, что контрабандисты намного охотнее принимают плату в виде коку. Дзин только хмыкнул. Дышалось легко, впервые за эти два года. После их поединка будущее утратило смысл; он научился выживать во время войны, но как жить изгоем во время мира, Дзин не знал. Гордость, долг и честь мешались с гневом и виной; за падение клана, за смерть друга, за темное больное отчаяние во взгляде дзито и кровь на его кимоно. Правильные слова больше не помогали. Дзин не признавал этого вслух, но понимал, что отправился на Ики, надеясь оттуда не вернуться. Ками сохранили ему жизнь и привели обратно. Мучительные видения, рожденные ядовитым пойлом Анхсар-хатун, все еще изредка приходили к нему, окликали голосами мертвых. Но по крайней мере сны оставались снами, и теперь Дзин знал, как отличить правду ото лжи. — Ты улыбаешься, — негромко заметил Симура. Дзин наклонился вперед, похлопал лошадь по лоснящейся шее. — Вспоминаю, как в детстве вы учили меня ездить верхом. Я едва мог удержать поводья, и ваш конь был не слишком ко мне расположен. Хорошо, что трава была мягкой. Симура кивнул, сдерживая беззлобную усмешку. — Ты был способным учеником. — Со всем уважением, сэнсэй Исикава нашел бы, что на это ответить. Они засмеялись оба. Дзин слышал, что Исикава вернулся к себе в додзё. Его почтительно приглашали перебраться в замок Симуры, чтобы обучать там новое поколение лучников, но сварливый старик был явно недоволен политикой дзито и приглашение даже не удостоил ответом. Дзин, незадолго до этого получивший от него официальное подтверждение своего собственного ученичества, смутно догадывался, что, вернее, кто именно стал причиной разлада между Исикавой и Симурой и мудро решил не вмешиваться. За Исикаву он не беспокоился; порой Дзину казалось, что если бы это сэнсэй попал в плен к хану, монгольская армия сдалась бы без боя. К тому же, Симура с присущей ему дальновидностью пожаловал земли у источников Хиёси прибывшему с большой земли клану Камимура, что, по слухам, не всегда был согласен с его решениями. Глава клана, молодой Кэйташи Камимура, кажется, уже много раз успел пожалеть о своих неосторожных словах. Соседство с сэнсэем Исикавой, которого боготворили местные крестьяне, не слишком хорошо сказывалось на его душевном равновесии. Впрочем, праздный покой — не путь самурая. Дзин знал, что и клан Симура переживал не лучшие времена. Несмотря на привилегии, после битвы при Комоде он оказался самым малочисленным и едва насчитывал два десятка воинов. К тому же, у главы не было наследника, со смертью самого Симуры от клана осталось бы только имя. В иное время на службу набирали бы ронинов, но после предательства Соломенных Шляп доверие к ним пошатнулось. Их имен не знали, поэтому изменниками объявили всех, у кого не оказалось надежного поручителя, и таких было большинство. Никто не хотел рисковать: беспрекословная верность господину, готовность умереть за него в любой момент были истинами, на которых всегда держалось военное сословие. Без них самураи стали бы немногим лучше разбойничьих банд Ики. Для самого Симуры, к тому же, это было делом личной гордости и чести, а в делах чести с ним лучше было не спорить. Впереди показалась развилка: дорога по правую руку уходила к маяку, по левую — огибала мыс и спускалась по склону к самому побережью. Дзин бросил вопросительный взгляд на дядю, но тот молча придержал коня, уступая выбор ему. Песок на берегу был серым, словно присыпанным пеплом. Увидит ли сёгун этот пепел? Позволит ли простить преступника, чтобы не допустить напрасной гибели своих людей? Или не станет и слушать: ведь что такое смерть для самурая; она в каждом его вдохе, в каждой песне клинка; ее ждут как неизбежность и принимают как награду. Что такое для самурая смерть нескольких сотен крестьян, они едва ли ценнее скота. Путь до Камакуры мог обернуться равно прощением или показательной казнью. Правда жестока: ветра ками спасли их землю, они спасут ее и впредь. Под знаменами сёгуна десятки кланов, даже с большими потерями они смогут удержать острова, когда туда придет Хубилай. И если так, что за дело бакуфу до слов преступника?.. Дзин не стал говорить этого вслух. У подножья крутого утеса тропа повернула вновь, уводя наверх, к бамбуковой роще. Симура натянул поводья, останавливая коня. — Я должен вернуться в ставку до заката, или мои люди начнут беспокоиться. Горо будет ждать тебя на восточном берегу, у мыса под источниками Хиёси. Знаешь, где это? Дзин кивнул. — Хорошо, — сказал Симура. Вынул из седельной сумки бережно свернутые листы бумаги, перевязанные шелковым ало-синим шнуром, протянул Дзину. — Передашь это сёгуну в Камакуре. Здесь сведения о Хубилае и передвижениях монгольской армии. Остальное зависит от тебя. Но я очень прошу, помни о том, что бакуфу будет нужен не Призрак, а господин Сакай. Дзин спешился, подошел и обеими руками принял бумаги. Поклонился почтительно и низко, как кланялись господину, благодаря за оказанную честь. Помедлив, сказал: — Они поймут, что вы помогли мне. — Я знаю, — спокойно ответил Симура. — Сёгуну тоже придется сделать свой выбор. Ступай, Дзин, и возвращайся благополучно.

***

Дзин добрался до источников Хиёси за три дня. Сборы были недолгими; он оставил прощальное сообщение Юне и Кэндзи через знакомых торговцев и уже в полдень направил коня на юго-восток, в обход основных трактов. Война научила его не привязываться к вещам и людям: весь последний год Дзин провел налегке, ел в седле и спал в поле, где придется, избегая крестьянских деревень. За жизнь Призрака все еще была назначена цена, а по земле Цусимы ходили голод и болезни — они зачастую оказывались сильнее чувства благодарности. Впрочем, никто не позавидовал бы тому несчастному, кто действительно осмелился бы принести дзито голову господина Сакая. Обогнув мыс, Дзин спешился, повел коня в поводу, ступая осторожно, оглядываясь и не снимая руки с рукояти клинка. Не то чтобы он действительно ожидал нападения, но беспечность и наивность в прошлом обошлись ему слишком дорого. Возможно, будь он чуть внимательнее, Така остался бы жив. Возможно, не пришлось бы раз за разом просыпаться в липком поту, слыша вкрадчивый шепот давно мертвой Анхсар-хатун. Дзин беззвучно выдохнул, заставил себя сосредоточиться на настоящем. Симура говорил ему в детстве: меряй вину словно гибкость лука. Когда вина неизбывна, лук ломается. Но обрати вину силой, и стрела сорвется с тетивы и поразит врага. У Симуры была своя вина, застарелая и глубокая, Дзин увидел ее отчетливо во время их поединка, в тройном выпаде клинка, слишком напоминавшем «танец гнева» Ярикава. Но дзито не мог позволить себе слабости даже перед собственным племянником. Дзин свистнул дважды, коротко, словно в роще вскрикнула птица. Спустя пару мгновений ему отозвался другой такой же свист. Горо ждал на берегу. Он почти не изменился со времени их последней встречи, разве что в жестах появилась едва заметная раскованность, что свойственна уверенным в себе людям. На подошедшего Дзина он взглянул с легким оценивающим прищуром, но тут же опустил руки и почтительно поклонился. — Господин Сакай. Рад, что вы добрались благополучно. — Я тоже рад тебя видеть, — отозвался Дзин. Оглянулся: — Ты один? Горо распрямился, хмыкнул и подобрал с песка увесистый тюк. — Я пересек пролив под самым носом у монгольских псов, господин Сакай. Вам не о чем беспокоиться. Устраивайтесь пока; у меня еще осталось немного сакэ, если хотите. Я позову, когда все здесь закончу. Дзин не стал спорить, отвел коня к разложенному неподалеку кострищу, сел, опершись спиной на прибрежный валун, и с наслаждением вытянул ноги. После трех дней в седле даже час отдыха не был лишним. Фляги с сакэ действительно лежали рядом на песке, но Дзин решил не рисковать: выходить в море навеселе было не лучшей идеей. Тем более, что дрянь, которой его в честь примирения и победы напоил Тэндзо, он запомнил едва ли не лучше, чем отвар Анхсар-хатун: монголам стоило поучиться. Горо не обращал на него внимания, занимался своими делами. Несмотря на показную уверенность, свою лодку к отплытию он готовил дотошно, несколько раз проверил парус и весла, и мешки с провизией. Другого груза Дзин не заметил, но окликать и спрашивать не стал: у контрабандистов были свои секреты, и порой лучше было о них не знать. Прошлым летом, когда Дзин встретил Кэндзи на одном из торговых трактов, тот впервые выглядел серьезным. Люди, которые умеют браться за меч с нужной стороны и знают, когда говорить, а когда молчать, всегда на хорошем счету, сказал Кэндзи. В Умуги не будет иметь значения, какие прегрешения совершил господин Сакай. Сёгун далеко от Цусимы, его руки не достанут Призрака здесь, и даже дзито не станет нарушать устоявшееся равновесие сил. Бухта контрабандистов могла бы стать надежным домом для того, кому некуда идти. Кэндзи сказал это вполголоса, не глядя в глаза. Дзин тогда не стал отвечать, лишь кивком пожелал доброго пути, и они разошлись каждый своим путем. Дзин знал, его бы приняли в Умуги. Наверное, приняли бы и на Ики, реши он туда вернуться. За эти два года он делил пищу с ронинами, разбойниками и крестьянами, и многие из его нынешних друзей не носили имен самураев. Но он все еще был Дзин Сакай, сын главы клана, племянник дзито. Как со смешком сказал ему однажды Рюдзо, тот, кто, стоя по горло в крови и грязи, думает о красоте опадающих листьев и правильных словах, вряд ли сможет принять другой путь. Дзин не был полностью в этом уверен, так как Рюдзо в целом имел слабое представление о «правильном». Но отказаться от старых истин означало отказаться от имени Дзина Сакая, и к этому он был не готов. Наверное, Рюдзо был прав. Горо подошел, когда солнце уже клонилось к закату, усталый, но довольный, вытирая пот со лба. Поклонился неуклюже, уселся рядом на колючий песок. — Ветер будет добрым, господин Сакай. Выйдем на рассвете, переночуем на Ики и уже к вечеру следующего дня будем в заливе Хаката. Море сейчас спокойно, волноваться не о чем. — И все же ты словно готовишься к битве, — ровно заметил Дзин. Горо вздохнул, развел руками. — Как говорится, слепого змеи не страшат. Вы — опасный спутник, господин Сакай. Я всего лишь пытаюсь быть предусмотрительным. — Тогда зачем тебе рисковать? Я думал, ты уже вернул свой долг господину Симуре. — Вернул сполна, — доброжелательно согласился Горо. Усмехнулся, оскалив пожелтевшие зубы: — Но дзито платит очень хорошую цену, и я был бы полным дураком, если бы отказался. К тому же, я всего лишь проводник. Это вам несдобровать, если что пойдет не так. Дзин промолчал, и Горо только хмыкнул в ответ. — Так хотите вернуться к прошлой жизни? Я понимаю. Но господин Симура отправил вас на верную смерть. Наверное, сёгун даже вознаградит его за это, за победу, за верную службу. Но вам-то что с этого, господин Сакай? Зачем вам умирать ради него? — Выбирай слова, — сухо и резко бросил Дзин. — Ты говоришь о дзито. Горо неопределенно качнул головой. Повторил: — Зачем вам это? — Я верю ему. Дзин помолчал немного, затем добавил: — Гири. Ты согласился рискнуть жизнью, чтобы выплатить свой долг, но мой долг вряд ли может быть выплачен. Ничто, ни риск, ни смерть, не имеет значения, когда чувствуешь гири. Горо, казалось, хотел что-то ответить, но передумал, крякнул беззвучно и потянулся за фляжкой. Сделал глоток, отвернулся, следя, как темнеет полоса горизонта. Дзин молчал тоже; отрешенно перебирая в пальцах мокрый песок, смотрел на море. Волны неутомимо набегали на берег, оставляли за собой бело-пенистый след и с мягким плеском откатывались обратно.