Все, что делает нас счастливее

Главы великих орденов традиционно прибывали последними, когда участники уже выстроились ровными шеренгами перед высоким, будто врезанным в скалу помостом, а главы орденов достойных, но не великих, заняли места под шелковыми навесами. Остальные зрители — из совсем мелких кланов, а то и бродячие заклинатели — толпились у скал, стараясь взобраться повыше, облепляя камни, как дикие осы гнездо. Фо Мэйли стояла слишком далеко, чтобы увидеть шествующих глав, но они ее и не волновали. Нет, было бы интересно взглянуть на Цзэу-цзюня или Саньду Шэншоу, но если бы ей удалось победить! Или хотя бы попасть в первую четверку! Тогда бы она точно увидела их вблизи. Но победить хотелось сильнее всего. Ладони, которыми она сжимала лук, неприятно вспотели, и Фо Мэйли недовольно цыкнула. Волнение делало ее не слабой, а раздраженной; бабка Фо ругалась на ее грубый и резкий, совсем не приличествующий благородной деве нрав. Зато и в толпе парней она чувствовала себя если не свободно, то на равных, не смущаясь любопытных или насмешливо-высокомерных взглядов. Девушек среди участников было немного, Фо Мэйли заметила всего четырех. Одна как раз стояла недалеко, бледная и скованная, даже смотрела она, кажется, только в землю. Одежда у нее была не новой и из грубого полотна, а шпилька в волосах — Фо Мэйли такие детали не упускала — деревянной, пусть даже и с красивой резьбой. Но лук был хорош, с таким не стыдно было выйти и адепту могущественного ордена, может, даже великого. Знамена четырех великих орденов широкими полотнищами нависали над помостом, выделяясь яркостью на фоне серых гор и блеклого неба. Фо Мэйли то и дело поглядывала на них, определяя, поднялся ли ветер, и мысленно целясь то в девятилепестковый лотос, то в голубое облако, благо ее оскорбительных мыслей прочесть никто не мог. Она сощурилась, разглядывая бычью голову на сером шелке, — попала бы в глаз?.. Бабка Фо за такое сама бы отрубила ей руки. Сколько бы она ни вспоминала несправедливостей, которые клан Фо вынес от великих орденов, кланялась она им в пояс. Потом только ворчала, что при прадеде орден Фо почти стал великим, если бы только не несчастья вроде несвоевременной войны да неурожая. Фо Мэйли в детстве этим гордилась, теперь чувствовала только раздражение, за которое еще придется отвечать на том свете перед прадедом. И если бы ветер был чуть сильнее и не менял направление — точно бы попала прямо в бычий глаз. И во все девять лотосовых лепестков, и в золотую середку пиона… От ожидания сводило живот. С ней всегда так бывало: пока ждешь, от волнения едва ли руки не трясутся, а когда все начинается, все дурные мысли уходят. Но как же она ненавидела ждать! Пришлось снова вытереть потные ладони о темно-зеленое платье — украдкой, уж очень это было неловко и некрасиво. Хотя на нее вряд ли кто-то смотрел. Как раз зажглись ритуальные огни, загремели барабаны, заставляя замолчать тысячи людей, собравшихся в ущелье. Первое со времен Низвержения Солнца соревнование лучников вот-вот должно было начаться.

***

Правила не поменялись. Все было как раньше, разве что Цзян Чэн не стоял впереди шеренги одетых в пурпур адептов, а чинно сидел на мягких подушках, глядя на участников с высоты резного помоста, задрапированного шелками, как постель какой-нибудь шлюхи. Даже ветер был как тогда — переменчивый, не сильный, но коварный, несколько раз унесший стрелу шестнадцатилетнего Цзян Чэна мимо цели, хотя выстрел казался верным. Он до сих пор помнил горечь того поражения, хотя с тех пор минуло много лет — и много поражений. Горький привкус был во рту и сейчас, но, к счастью, всего лишь от вина. Цзян Чэн сделал еще глоток, наблюдая, как скрываются в холмах последние участники. Кто-то шел спокойно, кто-то бесцеремонно толкался и торопливо перепрыгивал через валуны и расщелины. Много лет назад Вэй Усянь помчался вперед, схватив его за руку, — а Цзян Чэн искренне собирался вести себя достойно! Как же они оба были глупы. Пришлось выпить еще, благо вина было в достатке. Не Хуайсан расстарался, хотя сам не пил. Ущелье гудело голосами и даже криками, но на помосте глав было тихо почти до неприличия. Сидевшие ниже господа попроще то и дело оглядывались, словно смущаясь при них разговаривать. Лань Сичэнь, занявший место по левую руку от Цзян Чэна, пошевелился, поправляя широкий рукав, но вежливой беседы не завел. Молчал, глядя туда же, куда и Цзян Чэн, — их застывшие позы были сходны, будто отражая друг друга. Только перед главой Лань стоял кувшин родниковой воды. Не Хуайсан обмахивался веером и что-то негромко говорил склонившемуся к нему адепту; Цзинь Лин был угрюм, как и полагалось мальчишке, пропускавшему все веселье. Ранним утром он был на тренировочной площадке, расстреливая золотистые стрелы по соломенным мишеням. В отличие от Цзян Чэна он мог бы сегодня победить. Глупо было жалеть племянника из-за такой ерунды, но сердце не слушалось. Цзян Чэн раздраженно дернул щекой, обещая себе позвать Цзинь Лина на ночную охоту. Только они вдвоем, чтобы он мог почувствовать себя… не главой. Никто не должен отвечать за все в шестнадцать. Или в семнадцать. Или в двадцать два — Лань Сичэню вроде бы было столько, когда погиб его отец. Но они справились — и ряды адептов в пурпурном и белом исчезали среди камней, а небо над острыми пиками расцветили похожие на фейерверк знаки. Пурпурный был одним из первых. Цзян Чэн улыбнулся, словно от этого все стало лучше. Или его мальчишки, или Ланей. Без Цзинь Лина у Цзиней не было шансов, а у Не давно не было приличных стрелков, разве что Не Хуайсан припас еще один сюрприз. Отчего-то Незнайка и его новый статус раздражали Цзян Чэна, хотя он сам голосовал за его избрание Верховным. Лань Сичэнь тоже его поддержал — и тоже держался подальше, вон, сел так, чтобы Цзян Чэн был между ними преградой. Недалеко от Лань Сичэня расположились старейшины Лань, и между ними черной птицей среди снегов трепыхался Вэй Усянь — вот чье присутствие Цзян Чэн ощущал слишком остро и тяжело. От этого все эти неловкие, ненужные мысли. Воспоминания — «Цзян Чэн, ну, давай же!.. Переставляй ноги! Ну!..». И горячие пальцы на запястье. В узкой пещере они едва не подрались, так все было важно и волнующе. Сейчас волнение оттого, что Вэй Усянь был совсем близко, отдавало тошнотой и постыдным страхом. Не потому, что ненависть туманила разум. Наоборот, разум был беспощадно чист и ясен. Они с Вэй Усянем так и не поговорили. Оставили все в прошлом. Цзян Чэн так и не повернул к нему лица.

***

Лань Сичэнь не сразу заметил, что происходит что-то необычное. Из поверхностной, легкой, как вуаль, медитации его вырвал гул встревоженных голосов и резкое движение брата: Ванцзи встал с места, глядя на приближающихся людей. «Вэнь» сказал кто-то, и сперва Лань Сичэнь решил, что ему послышалось. Но проклятое «Вэнь» снова повторили — уже громче, оно прошелестело змеиным шипением и прозвучало полным возмущения криком. Между высокими, широкоплечими заклинателями Не Лань Сычжуй казался совсем юным. Он старался хранить спокойствие, лицо было безмятежным, но болезненно бледным, а рука сжималась на луке до белых костяшек. Стрелы у него отобрали. Над холмами по-прежнему расцветали огнями знаки орденов, и Лань Сичэнь вздохнул — он должен был это предвидеть. Все, что он мог сейчас, это расправить рукава, расшитые облаками, и приготовиться к битве. Не Хуайсан по-птичьи переводил взгляд со своих людей на Лань Сичэня, прикрывая рот веером, и снова было не понять, что знает Незнайка. — Призрачный демон, которого поразил этот юноша, показал знак ныне несуществующего ордена Цишань Вэнь. Прошу глав орденов разобраться. Распорядитель соревнований тоже был из клана Не, но ростом, в отличие от ширины плеч, не отличался. — Как же так?.. — Клан Лань скрывал!.. — Обман! Лань Сичэнь снова вздохнул и посмотрел на Не Хуайсана. Его люди отвечали за соревнования, ему и обвинять. Облегчать Верховному заклинателю неприятную задачу Лань Сичэнь не собирался. — Я знаю этого молодого господина Лань. — В уважительном обращении чудилась насмешка, но это могла нашептывать беспокойному сердцу предвзятость. — И как же взять в толк… Неужели это не ошибка? Ванцзи дернулся, словно собираясь шагнуть вперед, но сдержался. Вэй Усянь встал рядом с ним, привлекая не меньше взглядов, чем Лань Сычжуй. С каждым мгновением над ними словно сгущалась ночь. Лань Сичэнь даже поднял голову к небу, ища полуденное солнце. — Кровь не врет, — громко сказал глава Цунь. Его клан был наполовину вырезан еще до начала войны. — Старая система привязки к знакам, — кивнул Не Хуайсан. — Мы не стали менять заклинания. И даже не исключили из опутывающей ущелье сети заклинаний давно уничтоженный орден. Лань Сичэня не было на последнем совете, но это наверняка обсуждалось… Как можно было упустить столь важное! Еще одна капля в чашу его вины. В ней и так уже прячется озеро. — Что ж, это удача! — крикнул кто-то из быстро собравшейся вокруг помоста толпы. — Вэньский недобиток! О соревнованиях на время забыли — зрелище, обещавшее кровь и позор, привлекало куда больше. Лань Сичэнь чувствовал на себе сотни взглядов, и это будто делало его грязным. — Я думаю, сейчас не время… — начал было кто-то из глав постарше, чей клан долго жил под оберегающей тенью Облачных Глубин, но его быстро зашикали. Голоса, требовавшие немедленного — суда ли, казни, покаяния от виновных? Лань Сичэнь не знал — звучали гораздо громче. Старейшины Лань молчали, не имея права говорить вперед главы. Ванцзи и его Вэй Усянь молчали угрожающе. Что-то тихо сказал Цзян Ваньинь, повернувшись к племяннику. Новый глава Цзинь был дружен с Лань Сычжуем… Тонкая белая фигура Лань Сычжуя была болезненно неправильна, будто стиснута окружением высоких заклинателей Не. Но от толпы они его ограждали надежно и уверенно — как стена гор. Голоса затихли, как только Лань Сичэнь, улыбнувшись, кивнул Лань Сычжую. — Изволит ли глава Лань объяснить обнаружившееся… несоответствие. Интересно, подумал Лань Сичэнь, что спрашивает с него не глава великого ордена, а заклинатель, имени которого он даже не помнит. Возможно, не стоило и отвечать — но взгляды липли и ждали. — Этот юноша — адепт ордена Гусу Лань. Он был принят в орден по всем законам, установленным людьми и Небом, и орден отвечает за него. Что же касается его происхождения, — Лань Сичэнь снова улыбнулся, но без должной доброты, — то орден Гусу Лань признает, что знал о корнях этого адепта. Время войны и время после — всегда время жестокости. Орден Гусу Лань взял ребенка, потому что жестокость не должна быть чрезмерной. Не извинение, не признание вины. Ванцзи бросил на него быстрый взгляд и коротко кивнул, когда Лань Сичэнь аккуратно поправил рукав. Лебин готова была выпасть прямо в ладонь.