Все, что делает нас счастливее

Как и следовало ожидать, Лань Сичэнь не стал оправдываться и будто бы еще больше подлил масла в огонь. Цзинь Лин крутился на подушке совершенно неподобающе, но второй раз одергивать его Цзян Чэн не стал. От гвалта — выдержкой благородные мужи не отличались — захотелось заткнуть уши. Потом зажмуриться и выпить вина. Вместо этого Цзян Чэн смотрел — на Вэй Усяня, готового драться, и такого же Лань Ванцзи, на застывшего в ожидании Лань Сичэня, в осанке которого и сейчас читалась усталость. На мальчишку Вэнь, отчаянно пытавшегося брать пример со своих старших. Не Хуайсан выглядел встревоженным — но был ли? В конце концов, это он отвечал за все приготовления, возвращая к жизни всегда принадлежавшее Вэням ущелье. Столько лет прошло, что, казалось, о них забыли и люди, и нависшие над долиной горы, и ничто не вернет к жизни память об алом солнце. Какая насмешка судьбы, решил бы Цзян Чэн, будь он уверен, что это случайность, а не чей-то умысел — если не злой, то уж точно не добрый. Надо присмотреть за Цзинь Лином, как бы удар, направленный против других, не затронул и его. О дружбе главы Цзинь с молодыми господами Лань знали все, легко было сочинить обвинение и для него, будто бы отринувшего память об отце и ордене матери. — Как может глава Лань столь легкомысленно оправдывать содеянное! Орден Гусу Лань всегда славился праведностью!.. — Глава Лань не оправдывается. — Ровный голос Лань Ванцзи был как лед. Но лед упал в кипящий котел и растаял. — Неслыханно! — Какое высокомерие! Цзян Чэн видел, кто надрывался больше всех, — и даже удивился, сколь многим перешли дорогу Лани. Но окажись на месте Лань Сичэня он сам, то его бы, наверное, просто снесло волной ненависти и злорадства. Цзинь Лин не утерпел, конечно, поднялся с места. Его даже слушали, во всяком случае, стало намного тише. — …Лань Сычжуй доказывал свою приверженность правилам ордена Гусу Лань! Его добрая слава — как бы он заслужил такую, будь он… злом? Или кем должно его считать? — Вэнем! — крикнул кто-то из-за чужих спин, и это грязной водой смыло справедливые слова Цзинь Лина. Надо будет с ним поговорить. Потом. Когда все это кончится. — Вэни мертвы уже двадцать лет, — сказал Вэй Усянь. Он не кричал, но вряд ли был кто-то, кто его не услышал. На мгновение даже стало тихо, совсем тихо, вот только новые обвиняющие голоса после этой тишины словно обрели большую силу. Лань Сичэнь смотрел на обвинителей с нечитаемым лицом, тоже, наверное, подсчитывая неприятелей и союзников. Молчащих было много, но и говорящих в защиту не нашлось. Может, это все из-за проклятого ущелья — оно напоминало о войне с какой-то щемящей, пронзительной силой. Будто там, за их спинами — призрак Вэнь Жоханя. Все же — Цзян Чэн скривился в неприятной улыбке — нет большей радости для людей, чтобы найти грязь на одежде добродетельного мужа или в его делах. Больше простят злодею, чем оступившемуся праведнику. И тенью на все это ляжет былая дружба главы Лань с проклятым преступником Цзинь Гуанъяо. Сомнения, щедро питаемые слухами. — Ах, что же такое… — как будто раздосадованно пробормотал Не Хуайсан и взмахнул веером, словно не имея сил со всем разбираться. Воскликни он сейчас «Я ничего не знаю! Не знаю!», Цзян Чэн бы, наверное, рассмеялся — к пущему негодованию всех собравшихся. Как странно повернулось бывшее почти безмятежным утро. Кто-то уже требовал суда — то ли над мальчишкой, то ли над всем орденом Гусу Лань, молчание главы и старейшин которого становилось все более вызывающим. Перешептывания сомневающихся, острые взгляды — на Цзэу-цзюня, на Вэй Усяня… На Вэй Усяня снова смотрели так, что у Цзян Чэна по спине побежали мурашки. И это было совершенно нелепо — что взгляды, что холод в крови. — Достойные господа, сейчас не время для споров! — Не Хуайсан снова взмахнул сложенным веером. — Цзэу-цзюнь сказал свое слово, как и глава Цзинь. Стало тише, и теперь уже голос подали дотоле молчавшие — стоило признать, союзников у Гусу Лань все же было немало. Но эти не будут перекрикивать обвиняющих. — Пусть скажут все Великие ордены! Чего и следовало ожидать, с неприязнью подумал Цзян Чэн, высматривая в толпе человека, дающего столь дрянные советы. Вмешиваться в дела Ланей и, возможно, Не, он не собирался — ему хватало своих забот. Не Хуайсан, явно обрадовавшись возможности переложить решение на общие плечи — вернее, на плечи главы Цзян! — тут же обернулся к нему. — Глава Пан прав, это дело затрагивает всех, кто пострадал от рук ордена Цишань Вэнь. И у главы Юньмэн Цзян больше прав высказаться, чем у любого из нас. Вранье. В толпе было не меньше четырех человек из кланов, которые так и не смогли восстановиться после войны. Цзян Чэн вздохнул, яростно желая выпить. — Пусть Саньду Шэншоу говорит!.. — Орден Гусу Лань лгал нам всем! Лань Сичэнь повернул к нему лицо, спокойное и холодное, как вода в колодце. Но сильнее ощущалось другое — чужое, почти отчаянное — внимание. Вэй Усяня он чувствовал, даже не видя. — Не думал, — сказал Цзян Чэн, мучительно подбирая как назло ускользавшие слова, — что слова и поступки Цзэу-цзюня вызовут такой раздор среди благородных глав и заклинателей. Будто речь идет о торговле или дележе добычи на охоте. Это было правильно — указание на низость помыслов лишает их убедительности. Лань Сичэнь едва заметно улыбнулся, и Цзян Чэн едва не закатил глаза. Что за самоуверенность! — Глава Цзян, — позвал его Не Хуайсан, и пришлось продолжить. — Кто из вас возьмется утверждать, что понимает путь праведности и бессмертия лучше, чем Цзэу-цзюнь? Снова тяжелое молчание. Цзян Чэн обвел всех взглядом, задержавшись на мгновение на мальчишке. Вэнь Юань, так его тогда звали. — Цзэу-цзюнь тоже совершал ошибки, — мягко напомнил кто-то из стариков, сидевших в совете кланов, наверное, еще вместе с дедом Цзян Чэна. Такого не заткнешь. — Добродетельного человека легко обмануть лжецу, но добродетельный человек никогда не сотворит зла. Как и глава Цзинь, я не назову этого адепта злом. Какая ирония. Взгляд зацепился за Лань Ванцзи — тот едва заметно кивнул. Добродетельные Лани лгали, как и все остальные. — Хотите сказать, что вы знали?.. — Знал. Лань Сычжуй вздрогнул, потупив глаза. Интересно, где его мертвый дядюшка? Караулит где-нибудь в горах? — Но как же… Вэни разрушили все, что было Юньмэн Цзян! — В толпе снова зашумели, теперь уже осуждая незлопамятность главы Цзян. — Мы разрушили все, что было Цишань Вэнь. Теперь я имею право на милосердие. Правильнее было бы назвать это не милосердием, а усталостью.

***

Что ж, он должен Цзян Ваньиню, хотя тот наверняка оскорбится, скажи такое вслух. Лань Сичэнь едва заметно повел плечами, чувствуя, как расслабляются мускулы. Едва поднявшаяся буря улеглась так же быстро, как началась, оставив после себя душное, неприятное чувство, которому никак не находилось название. Будто буря покрыла пылью чистые белые одежды — но, конечно, это было не так. Лань Сычжуй был такой же частью Облачных Глубин, как библиотека, Ванцзи или он сам. Никогда в жизни Лань Сичэнь не жалел о принятом тогда решении. Полуобморочный от страха и истощения ребенок, воняющий гарью и испражнениями, — и которого Ванцзи прижимал к себе, словно сокровище… Лань Сычжуя освободили сразу, и Вэй Усянь поспешил обнять его, не стесняясь неодобрительных взглядов. Ванцзи стоял рядом, словно загораживая их обоих, а потом увел Лань Сычжуя, поклонившись в знак извинения. Лань Сичэнь кивнул брату, искренне желая иметь право уйти самому, в тишину, в успокоительное одиночество. Довольно, подумал он, выпрямляя и без того ровную спину. Хватит с него одиночества. За последние годы Лань Сичэнь многое понял про себя. Он не был слабым. — Благодарю главу Цзян, — сказал он, смягчая улыбкой сухость слов. Было бы нелепо разбрасываться витиеватыми благодарностями на глазах все еще кипящей толпы. Время поговорить еще наступит. — Главе Лань нет нужды благодарить, — ожидаемо и столь же кратко ответил Цзян Ваньинь и спросил, обращаясь к Не Хуайсану: — Это все? — Н-нет. — Не Хуайсан слишком часто обмахивался веером — чрезвычайно красивым, особенно на фоне неярких одежд клана Не. Белые цапли танцевали среди болотных трав. — Еще два участника показали… неожиданные знаки. Толпа расступилась, пропуская заклинателей из охраны и двух девушек возрастом даже младше Сычжуя. Одна, повыше и, пожалуй, красивее, смотрела едва ли не грозно, крепко сжимая изящно украшенный лук. Вторая, тонкая, как ива, испуганно прижимала лук к себе. — Фо Мэйли! — крикнул кто-то раздраженным голосом, и та, что была смелее, сердито дернула головой. — Еще Вэнь? — спросил юный глава Цзинь. Волнение из-за судьбы друга покинуло его, и теперь он выглядел скорее удивленным. — Цзян. Лань Сичэнь едва сумел сохранить на лице спокойную благожелательность, а остальные и не думали себя сдерживать. Новый шквал шепотков и восклицаний пролетел над толпой, визгливый женский голос повторил несколько раз «Фо Мэйли, ах, эта Фо Мэйли!» — Цзян? — переспросил Цзян Ваньинь, глядя на Не Хуайсана так, что тот, несомненно, должен был слышать невысказанное «ноги переломаю!». — Сомнений нет. — Веер прикрывал половину лица Не Хуайсана. — Старые заклинания… — Да все уже понятно с заклинаниями, — процедил Цзян Ваньинь, на котором сейчас сосредоточились все взгляды. Оставалась возможность того, что к девушкам попали чужие амулеты из тех, что выдавали участникам по имени его ордена, — если, конечно, они не были из правящей семьи, которые в них не нуждались. Лань Сычжуй должен был получить амулет от Ванцзи или самого Лань Сичэня, будь они внимательнее. Для всех остальных он был из семьи Лань. Хотя кровь, особенно кровь сильного клана, могла пересилить и амулет. Вряд ли дело было в обычной путанице. — Покажите ваши амулеты. — Цзян Ваньинь подумал о том же. Холодную отстраненность сменили подозрения и что-то еще, чего Лань Сичэнь пока разобрать не мог. Цзыдянь сверкнул ярко и остро, напоминая о молниях. Девушки достали бронзовые подвески, на одной были начертаны иероглифы «Фо», на другом — «Бай». Их тут же передали Не Хуайсану, а он, подержав их на ладони, велел отдать главе Цзян. И со стороны было ясно, что амулеты слишком слабы, чтобы побороть кровь Цзян. Лань Сичэнь бросил короткий взгляд на брата — возможно, Ванцзи позаботился о Лань Сычжуе, просто кровь Вэней оказалась сильнее безделушки. …Ему давно следовало покинуть уединение. Сколько ни прячься, мир так просто его не отпустит. Лань Сичэнь был похож на своего отца, но на дядю — еще больше. Досада от того, как много он упустил, заставила Лань Сичэня криво улыбнуться — как недоволен был бы им сейчас дядя! Цзян Ваньинь смотрел на бронзовые амулеты очень долго, явно выгадывая время для того, чтобы подумать. Девушки молчали, как и толпа, притихшая в сладострастном ожидании нового скандала. И он не замедлил случиться. — Я так и знала, что ты не наша! Паршивое яйцо, подброшенное в доброе гнездо! Ай, Лянь Цейци, чтоб тебя в аду!.. — Матушка! Женский голос, до непристойности громкий, оборвался. Глава клана Фо, бледный, с усами, похожими на неаккуратный росчерк туши, взошел на помост, становясь рядом с красной то ли от гнева, то ли от сдерживаемого желания ответить, девушкой. Той, с дорогим и нарядным луком. Старая госпожа Фо полезла следом, подхватив тяжелые, расшитые — не по возрасту — ласточками и цветущими ветвями юбки. — Прошу у глав разрешения говори… — Да что просить! — снова закричала госпожа Фо, бесцеремонно перебивая сына. Злость ее была отталкивающей и слишком громкой, чтобы пасть на голову такой юной девушки. А злилась бабка именно на нее, даже рукой перед носом помахала, заставив ту отступить. — Я была уверена, теперь пусть все знают! Замолчала она только когда Цзян Ваньинь встал с места, а Не Хуайсан сделал шаг назад. — В чем вы были уверены? — Высокая, темная — в пурпуре и черной коже — фигура Цзян Ваньиня могла бы подавить любого, но госпожа Фо была бесстрашной. И снова она оттолкнула сына, взволнованно взмахнувшего длинными рукавами. — Что она не дочь моего А-Линя. Старший сын погиб еще до того, как пал Безночный город, и я до сих пор плачу о нем! А его жена, Лянь Цейци, явилась домой беременной и заявила, что он отец, он! Но в девчонке не было ничего от А-Линя, да что там, она же на одно лицо с… — Матушка! — Глава Фо успел вовремя прервать разбушевавшуюся женщину и непоправимое не было произнесено. Но после ее слов удивительным образом стали заметны упрямо сдвинутые брови вразлет и острые скулы — как у Цзян Ваньиня, изящного разреза глаза — миндалевидные, как у Цзян Ваньиня. Будто пелена упала, подумал Лань Сичэнь, и судя по пробежавшему по толпе согласному шепоту, это же случилось и с остальными. — Я думаю, сначала нам следует разобраться… Глава Цзян?.. — Сколько тебе лет? — спросил Цзян Ваньинь, обращаясь к девушке, которая держалась стойко, будто и не была под прицелом десятков взглядов и не ее поносила родная — родная ли? — бабка. Сколько ей пришлось вытерпеть, пока бабка искала и не находила в ней черты любимого сына? И ненавидела за это, как ненавидят свои боль и разочарование. Дева Фо хмурилась и кусала губы, да и ответила без положенной вежливости. — Пятнадцать. Исполнилось три дня назад. — Тебе? — Цзян Ваньинь кивнул второй девушке. Лань Сичэню стало ее жаль. В отличие от внучки Фо она не могла скрыть, как напугана. Но она тоже сдерживала слезы, пусть и дрожала, сжимая лук мертвой хваткой. — Этой ничтожной будет пятнадцать, — сказала девушка тихо, но отчетливо. — В последний день весны. Что ж, все собравшиеся умели считать. Лань Сичэнь перевел взгляд на профиль Цзян Ваньиня, резко выделявшийся на фоне белого полога. Время застыло на мгновение, даже ветер стих, и короткая прядь бессильно скользнула по щеке, когда Цзян Ваньинь чуть склонил голову набок. Шестнадцать лет назад погиб весь клан Цзян — кроме него и сестры. — Дядя, — сказал Цзинь Лин совершенно пораженным тоном. — Как так может быть?!

***

Были моменты, когда Фо Мэйли не слышала ничего, кроме громкого стука сердца и шума в голове — кровь приливала к лицу и вискам, плохо было до полуобморока. Когда ей велели оставить соревнования и следовать за заклинателем из Цинхэ Не, она была возмущена. Даже сказала кое-что, что не следовало говорить благовоспитанной деве… Но слова никого не тронули, а потом и возмущения не осталось — только тяжелый, переворачивающий нутро ужас. Мир, такой простой и понятный еще час назад, неумолимо менялся, а она ничего не могла сделать. Рядом тряслась утренняя девушка с хорошим луком и плохим нарядом, ее мир тоже рушился и ей было страшно. Они успели обменяться непонимающими взглядами, пока разбирались с молодым господином из Ланей, оказавшимся Вэнем. За спинами не было видно происходящего, Фо Мэйли было не по себе, но никакой вины за собой она не знала и потому была почти спокойна и даже раздосадована. Потом от нее отреклась бабка, а дядя отводил глаза и мял губы — совсем не мужественно! Вот тогда Фо Мэйли почувствовала страх и злость, но не заплакала. С ней все время так — слезы накатят потом, когда кипящая кровь остынет. И хорошо, что потом. Не на виду у всех глав, на торжественном помосте, облепленном людьми, как мухами. Не на виду у главы Цзян. Цзян! Фо Мэйли никак не могла поднять на него глаза, поэтому смотрела на его руки. Цзыдянь оказался простым, неприметным даже кольцом, но она все смотрела и смотрела. Она никогда не думала, что увидит его так близко. — Дай руку. — Фо Мэйли с трудом расслышала слова, в голове снова шумело так, что тяжело было дышать. Руку протянула правую, с трудом разжав пальцы, — так крепко она вцепилась в лук. Цзыдянь скользнул ей на средний палец легко, он был слишком большой — а руки у нее маленькие, такая морока выбирать лук! Фо Мэйли тупо посмотрела на кольцо, оказавшееся теплым, нагретым чужой кожей… О, все боги всех небес! Цзыдянь! — Сейчас он признает любого, кто… в достаточной степени родня. Попробуй его пробудить. Теперь это был не ужас, Фо Мэйли не смогла бы описать то, что чувствовала. Это было все равно что оседлать дракона! Цзыдянь! На ее пальце тускло блестит — Цзыдянь! Фо Мэйли мысленно подпрыгивала и кричала, едва сдерживаясь, чтобы не закричать по-настоящему. — Ну же, — поторопил ее глава Цзян. Он стоял, скрестив руки на груди, и на пальце была светлая полоска от кольца. — Просто коснись его ци. Фо Мэйли так и сделала. Это было просто — руку словно обдало горячим, колючим ветром и запахло, как в грозу, а потом показалось, что ее стало больше или она стала больше. Ци вспыхнула ярко, прокатившись по телу волной… — Стой!.. Чужая ладонь схватила ее запястье, сжав почти до боли, и пурпурная молния ушла в землю. Фо Мэйли судорожно вздохнула — ей сразу стало чего-то не хватать. Она почти не слышала, как зашумела толпа, зато очень четко уловила пораженный свист. Человек в черном, тот самый, которым ее пугали в детстве, негромко сказал «Ай-йя, Цзян Чэн!», и Фо Мэйли снова как будто задохнулась. Глава Цзян уже успел снять с нее кольцо. — Теперь ты. Вторая девушка, имени которой так никто и не спросил, приняла Цзыдянь чуть ли не с неохотой, так казалось со стороны. Она все время оглядывалась, будто искала кого-то в толпе, и теребила вышитый красным шелком пояс — от старости он казался некрасиво бурым. Фо Мэйли ужасно хотелось Цзыдянь обратно. Это было похоже на ревность — смотреть, как он вспыхивает пурпуром на другой руке. Немного утешило то, что молнии не было, только яркий свет. — Ясно, — сказал глава Цзян. Цзыдянь уже вернулся к нему, серебряной полоской закрыв светлую кожу, но он его не отпустил, вцепился и крутил на пальце. Фо Мэйли наконец посмотрела на его лицо и решила, что выглядит он растерянным. И после этого открытия глядеть на него оказалось легко. И все равно она никак не могла во все это поверить. — Пожалуй, эти соревнования принесли нам гораздо больше того, на что мы рассчитывали. — Мягким, таким, как прохладный ветер в жару, голосом сказал Цзэу-цзюнь, и у Фо Мэйли засосало под ложечкой. Его слова остановили нараставший шум, даже бабка, снова выступившая вперед, закрыла рот, едва открыв. — Я думаю, мне должно поздравить главу Цзян с обретением родственниц. Перед «родственницами» была еле заметная пауза, но такая, чтобы все ее услышали. Фо Мэйли сглотнула. Бабка и дядя смотрели на нее, как на чужую. Фо Мэйли всегда была одиночкой, но никогда она не была одинока настолько. — Родственницы? Да она его отродье, — рявкнула бабка, и это было как удар палкой. Даже спина заныла. — Добросердечие госпожи Фо не чрезмерно, — ледяным тоном отозвался глава Цзян. — Может быть, ее обиды утешит награда за труды по воспитанию юной госпожи Цзян? Люди снова зашумели, и Фо Мэйли — больше не Фо! — расслышала только «дядя!» и «матушка!» и крепче схватилась за лук. Вокруг что-то говорили, но она была далеко. Хорошо, что теперь она знала ответ на вопрос, который боялась задать даже себе, — что с ней теперь будет? Теперь ее признает настоящий отец. Глава Цзян — ее!.. Плохо, что этот ответ оставлял еще больше неизвестности и темноты. Фо Мэйли едва не пропустила бабкины слова, опомнилась только, когда люди слаженно ахнули. Столько, сколько она запросила за «труды» — за годы ругани и придирок! — за это серебро можно было построить такую же усадьбу, как у клана Фо, и еще бы осталось! Глава Цзян только скривил и без того презрительно изогнутые губы. — Глава Бай тоже желает награды? Фо Мэйли очнулась, когда ее оттеснили чуть в сторону, ближе к так и сидевшему за низким столиком Цзэу-цзюню, за спиной которого стояли люди в белом. И тот молодой господин, оказавшийся Вэнем, тоже. Она вытянула шею, пытаясь понять, с кем разговаривает глава Цзян, и вдруг поняла, что ее окружают люди не в цветах Цинхэ Не. Два заклинателя в темно-фиолетовом закрывали ее от людей, столпившихся у помоста, еще один стоял за спиной главы. Молодой, почти бедно одетый заклинатель согнулся в поклоне, и Фо Мэйли не удалось ни рассмотреть его лицо, ни услышать голос. — Не Саньду Шэншоу судить о моем добросердечии! — бабушка… Уже нет, госпожа Фо возмущенно всплеснула руками, снова выходя вперед. — Не тому, кто оставил свое дитя! Глава Цзян не смог удержаться от гримасы, но Фо Мэйли не поняла, что за выражение мелькнуло на бледном лице. Возможно, он был точно так же поражен переменами, которые случились в его жизни, как и она сама. Или просто был недоволен громогласными рассуждениями госпожи Фо. Фо Мэйли поймала себя на недостойной мысли — как приятно было называть бабку Фо не бабушкой, а чужой госпожой. — Чтобы что-то оставить, — процедил глава Цзян, — об этом нужно знать. А я даже не знаю, кто ее мать. В животе болезненно сжалось, и Фо Мэйли вдруг подумала — не будет ли она еще вспоминать бабку Фо любезной и доброй особой… И мама, как же она скучает по маме! Захотелось прижаться к теплому, мягкому телу, скрываясь в утешающих объятиях. Или хотя бы коснуться бронзовой таблички и заплакать в тишине храма предков. — Лянь Цейци опозорила мужа и род, а ты даже ее не помнишь! — Цзян Чэн? — недоверчиво спросил старейшина Илина, и глава Цзян метнул на него злой взгляд. — Я не могу помнить всех… все имена, — сказал он очень тихо и раздраженно, но Фо Мэйли расслышала. От обиды плакать захотелось почти невыносимо. Тогда вперед выступил человек в белом.