Все, что делает нас счастливее

Гости пожаловали в Пристань через три дня. Цзян Ваньинь встретил их с очевидным удивлением, но без недовольства, к которому был готов Лань Сичэнь. Гостеприимство, обязывавшее хозяина быть вежливым, оказалось еще и искренним. Это чувствовалось несмотря на проскальзывавшую в голосе Цзян Ваньиня иронию: почтенных гостей не ждали так скоро, но вам всегда рады, Цзэу-цзюнь, именно вам — всегда и всюду. Светло-сиреневый наряд Цзян Ваньиня выглядел почти небрежно, но уместно для раннего утра, да и сам он казался вполне… Трудно было подобрать подходящее слово, но Лань Сичэнь подумал, что «домашний» к тому самое близкое. Даже волосы были просто собраны серебряной заколкой, а не стянуты в тугой узел. Такую прическу предпочитали его племянник и Вэй Усянь, но глава Цзян редко показывался с легкомысленным хвостом. Высвобожденные из плена волосы блестели на солнце, гладкие и черные, и, пожалуй, рисуя их, Лань Сичэнь добавил бы в черную тушь немного рыжевато-коричневого — едва заметно, на самых кончиках. Мысль была приятной — почему бы и в самом деле не нарисовать Цзян Ваньиня? Он давно не испытывал желания взять в руки кисть не для письма, а для занятия более изысканного. Это был хороший знак. — Как поживают юные госпожи Цзян? — вежливо осведомился Лань Сичэнь, пока они неспешно шагали к гостевому крылу. Цзян Ваньинь взялся лично проводить гостя до отведенных покоев, пока слуги размещали сопровождавших его заклинателей. — Хорошо, — сказал Цзян Ваньинь. Слишком коротко, чтобы не заподозрить то ли ложь, то ли равнодушие. Или неуверенность — Лань Сичэнь не взялся бы судить. Но Цзян Ваньинь не был склонен ко лжи и равнодушие его часто бывало обманчивым. Лань Сичэнь кивнул, улыбаясь и рассматривая спрятанные за ивами изящные павильоны, которых не помнил по прошлым визитам. Хотя не так уж часто он бывал в Пристани Лотоса — и не так уж часто его приглашали. Цзян Ваньинь всегда был нелюдим. Непомерно строгий господин для жаркой, нежившейся в цветах Пристани. — Это все еще непривычно. Почти признание — Цзян Ваньинь поджал губы, словно укоряя себя за излишние откровения. — Прошло мало времени. — Лань Сичэнь постарался, чтобы слова прозвучали не утешением, а рассуждением. — Наши чувства не так покорны нам, как хотелось бы. Вероятно, они все еще… взволнованы и беспокойны. Как вода в озере, когда дует ветер, хотел добавить он, но показалось, что это было бы слишком нарочито. Цзян Ваньинь покачал головой, не став отвечать. Но — ожидаемо — за обедом тень этого разговора была так же ощутима, как тень от медовых акаций, под которыми был накрыт стол. В Пристани Лотоса все еще сохранялась приятная простота нравов, позволявшая главе пригласить гостя в изящную беседку над озером, не озаботясь свитой и торжественными речами. Очень удобно, когда предпочтительнее говорить наедине. Хотя, если подумать, все было уже сказано приходом Лань Сичэня в Пристань. Цзян Ваньинь не мог этого не понимать, но свое отношение он хорошо скрывал, лишь иногда во взгляде и жестах проскальзывало удовлетворение. Впрочем, другого все равно бы не случилось — союзы рушились, но на их месте возникали другие. — Я давно не был в Пристани, — сказал Лань Сичэнь, с любезностью гостя позволяя хозяину начать разговор о важном. Слова все равно должны быть сказаны, они станут тем, чем становится печать на договоре. — Ее красота радует сердце. Цзян Ваньинь отставил чашку с недопитым зеленым чаем и улыбнулся, подхватывая нить беседы, столь нужной им обоим. — Мое сердце радует то, что вы перестали пренебрегать этой красотой. Что ж, он имел право на насмешку. — Мир видится иным после долгого уединения, — сказал Лань Сичэнь с невозмутимостью, которая, как он знал, часто раздражала Цзян Ваньиня. — Или, возможно, мир поменялся. — Мир все тот же. — Цзян Ваньинь пожал плечами. — Меняемся только мы. Или наши обстоятельства. Лань Сичэнь кивнул, глядя на него. Цзян Ваньинь снова взялся за чашку, хотя пить не стал, — так и держал, покачивая в пальцах. Ничто так не располагает к откровенности, как уютные беседки и разделенный на двоих чай. — Ваши слова мудры, — сказал Лань Сичэнь после недолгого молчания. — В этом старом мире мне волей Небес приходится снова делать первые шаги. — И они привели вас в Пристань Лотоса. Опять насмешка, но настоящего желания уязвить в ней все еще не было. — Вы не удивлены. — У вас не слишком большой выбор. — Цзян Ваньинь снова пожал плечами. — Обстоятельства, как мы уже выяснили, поменялись. — И я поменялся. — Немногие остались прежними. И снова тишина, можно слушать мерный плеск волн и шелест листвы — и это тоже хорошо. О Не Хуайсане и его осторожных, но немилосердных повадках Лань Сичэнь уже думал достаточно. — Хотя, — вдруг сказал Цзян Ваньинь, — вы, возможно, всего лишь заскучали в уединении. Лань Сичэнь от неожиданности рассмеялся. — Скука — удел людей благополучных. Моим же мыслям пока не хватает покоя и чувства все еще… возмущены. Как много сегодня речей о взволнованных чувствах! — А уж как возмущены мои. — Цзян Ваньинь, кажется, решил, что они достаточно поговорили о важном. Что ж, он имеет право не торопиться. — Все это время!.. Если говорить откровенно, Цзэу-цзюнь, я давно не чувствовал себя более неловким и непонимающим. — Неужели юные госпожи доставляют вам хлопоты? Лань Сичэню действительно было любопытно. Наверное, дядя был прав, укоряя в том, что он слишком увлечен человеческой суетой. Еще один изъян в благородном нефрите, но, наверное, Лань Сичэнь научился с этим мириться. Он почти не чувствовал вины, беседуя с Цзян Ваньинем о праздном. Раньше он позволял себе такое только с братьями — теперь их не было, а Цзян Ваньинь оказался не худшим собеседником. — Хлопоты? Нисколько, — сказал он, расслабленно откидываясь назад и словно бы любуясь открывающимся из беседки видом. — Наоборот. Я едва ли их вижу, они прилежны и благовоспитанны. И, кажется, они меня избегают. Странно, но я не чувствую от этого облегчения. Кажется, Цзян Ваньиню тоже не хватало собеседника. Лань Сичэнь улыбнулся — забавно, что у них с Саньду Шэншоу нашлось что-то общее. Еще забавнее — что именно. — Я бы осмелился предположить, что вы хотите, чтобы они стали вашими дочерьми? Они и так ими были, но Цзян Ваньинь понял вопрос правильно. И не стал отвечать. — Я не знаю, что делать с детьми. Хотя они уже даже не дети. И не мальчики. — С мальчиками было бы легче? Жалеете, что у вас не сыновья? Лань Сичэнь налил чай себе и хозяину, пренебрегая строгостью манер. Цзян Ваньинь благодарно кивнул. — Я рад, что они не сыновья, — сказал он, правда, радости в его голосе не слышалось. — Сына надо воспитывать главой с самого детства. — Тогда все проще, разве нет? И простите мне неверие — юный глава ордена Цзинь благороден и чист душой. Если это не плод ваших усилий, то что же? Цзян Ваньинь вздохнул, сжав губы, но Лань Сичэнь с удивлением понял, что тот счастлив его словам. Сердце родителей подобно воску, который тает от похвалы их детям, но видеть плохо скрываемое удовольствие на лице Цзян Ваньиня было странно. — Не буду принимать все похвалы только на свой счет, — сказал Цзян Ваньинь, и за вежливостью фразы скрывалось большее. Он не мог не заметить грустной иронии в словах Лань Сичэня, но предпочел не говорить об этом больше, чем уже было сказано. Лань Сичэнь все еще чувствовал боль. Обманываться всю жизнь — это ли не беда? Снова общая для них двоих — Цзян Ваньинь хлебнул той же мутной воды. — Тем более, — добавил Цзян Ваньинь, и улыбка его угасла, — не думаю, что они рады быть моими дочерьми. Мэйли обычно весела, но только не когда я рядом. Боюсь уколоться о ее колючки. — Он хмыкнул, а Лань Сичэнь невольно подумал, что нравом первая госпожа пошла в отца. — Сяцзунь, наоборот, скромна и вежлива, и от ее вежливости… знаете, как сводит зубы от ледяной воды? Цзян Ваньинь поморщился, но недовольство в нем было печальным — так негодуют на себя. — Я не тот, кто мог бы дать совет, как стать с ними ближе, — сказал Лань Сичэнь, не зная, как отнестись к такой открытости со стороны Цзян Ваньиня. Пожалуй, похожая искренность в их разговорах была лишь в то время, когда они сражались. Но тогда желания у них были одни, кого могли бы смутить чужие боль и гнев? Цзян Ваньинь кивнул, улыбнувшись, — и снова в этом чудилась насмешка. — Да, вы тут, чтобы поговорить о другого рода близости, — невинно, словно речь не о делах всего беспокойного заклинательского мира, заметил он, и Лань Сичэнь с облегчением рассмеялся. — Мои намерения прозрачны. — И в том числе за это я их ценю. — Цзян Ваньинь посмотрел на него, будто что-то в нем измеряя и взвешивая. — И это только на благо всех орденов. Все мы должны поддерживать друг друга в благородных починах и достойных началах. Разве не одна у нас цель? — Кажется, я слышу голос главы Яо. — Теперь уже насмешничал Лань Сичэнь, но тон их беседы позволял. В этом ее отличие от тех, что он вел раньше — в жизни более счастливой. Тогда и шутки были гладкими, как отполированная водой галька. Они не должны были задеть. Но Цзян Ваньинь засмеялся искренне и даже кивнул, признавая, что его сарказм понят. Лань Сичэнь не ожидал, что с ним будет так легко. — Вы стали гораздо приятнее в общении, если мне позволено сказать. — Я удивлен, — признался Лань Сичэнь. — Мне говорили, что теперь я не так… добросердечен. — В этом-то все и дело, — с удовольствием подтвердил Цзян Ваньинь. — Еще чаю? Не Хуайсан… Кто бы то ни был, кто хотел подточить славу и достоинство ордена Гусу Лань, ошибся. Но, кажется, он положил начало прекрасной дружбе. Два холодных человека всегда могут вместе выпить чаю.

***

Вэй Усяня и его неизменного — до отвращения — спутника Цзян Ваньинь ожидал со дня на день, но встреча случилась, конечно же, неожиданной. С Вэй Усянем всегда так. — Цзян Чэн!.. Глава Цзян! Он обернулся с запозданием. Нужно было время, чтобы вернуть себе обычное выражение лица. «Цзян Чэн» было как из редких хороших снов, но его сны почти всегда заканчивались кошмарами. Хорошо, что видел он их редко. На тихой улице было немного людей, хотя Вэй Усяня и его Ханьгуан-цзюня и в толпе не пропустишь. На фоне широких светло-голубых одежд, которые предпочитали в клане Лань, с их многочисленными складками и плотной вышивкой, почти сливавшейся с цветом ткани, Вэй Усянь в простом черном платье выглядел тонким и даже более заметным. Новое тело было уже в плечах, силуэт был совсем другим — до тех пор, пока Вэй Усянь не начинал двигаться. — Так и знал, что ты явишься, — сказал Цзян Ваньинь, даже не пытаясь выглядеть гостеприимным. Вэй Усянь задрал бровь, явно сдержав колкость, а Лань Ванцзи вышел вперед, то ли закрывая его, то ли напоминая, что он тоже — явился. К удивлению Цзян Ваньиня, Лань Ванцзи поклонился по всем правилам, пришлось ответить тем же. Надо же, как смягчился к нему уважаемый Ханьгуан-цзюнь после скандала на соревнованиях. Словно святой монах спустился с неприступной горной вершины к ничтожным селянам! Цзян Ваньинь до сих пор чувствовал отвратительную неловкость оттого, что Лань Ванцзи помнил тех, с кем он проводил ночи в то темное время. Как неудачно совпали бурные, но короткие месяцы этой его слабости с почти безотлучным присутствием чистейшего из господ! Хвала Небесам, что правила ордена велели ему молчать. — Мы с Лань Чжанем решили прогуляться перед тем, как наведаться в Пристань. И никак не ожидали встретить тебя в городе. — Если с вас уже довольно прогулки, мы можем вернуться вместе, — сказал Цзян Ваньинь, чувствуя, что слова душат его. Он постыдным образом волновался, одновременно боясь оттолкнуть Вэй Усяня и злясь, что так боится этого. — Конечно, — радостно сказал Вэй Усянь, но все же была в нем сдержанность, которую Цзян Чэну легко было распознать. Все в нем осталось знакомым, будто и не было многих лет смерти и ненависти. Вэй Усянь осторожничал, и от этого было неприятно. Цзян Ваньинь так запутался в собственных чувствах, что уже не знал, как должен был бы вести себя Вэй Усянь и он сам, чтобы все было хотя бы проще. Но к счастью, они оба научились держать лица. — Твои… Как поживают юные девы Цзян? — спросил Вэй Усянь, шагая рядом — но на расстоянии вытянутой руки. Лань Ванцзи шел за ними, его присутствие ощущалось за спиной как стена. — Им должна была прийтись по душе Пристань Лотоса. Но не ее глава, подумал Цзян Чэн с язвительностью, которую не следовало показывать. — Им нравится Пристань, — согласился он, глядя вперед. Из-за поворота как раз блеснула гладь озера и высокая стена над ним. — Сяцзунь, кажется, скучает по родне и дому… бывшему дому. Мэйли не скучает. Ее не любили в клане Фо. И они еще пожалеют, мрачно пообещал Цзян Чэн сам себе. Мэйли все время смотрела на него, будто ожидая упрека или наказания, и от этого подступиться к ней было трудно. — Ай-я, — недобро протянул Вэй Усянь, и в этом было и сочувствие, и гревшее отцовское сердце негодование. — Но теперь-то?.. Цзян Чэн цокнул языком, отворачиваясь. — У тебя никогда не просто. — Вэй Усянь все так же хорошо его понимал. — Если бы тебе на голову свалились две почти взрослые девицы, я бы на тебя посмотрел, — огрызнулся Цзян Чэн. — Откуда мне знать, что с ними делать? — Поговорить, понять, — Вэй Усянь пожал плечами. — Они на тебя похожи. Мэйли очень похожа — и больше не на него, а на его мать. Даже брови сводила совсем как Юй Цзыюань. Хотя Вэй Усянь, наверное, имел в виду другое. — С Цзинь Лином было так легко, — почти пожаловался Цзян Чэн. Пусть и понимал, что это обманчивое чувство — А-Лин был маленьким, его любовь и тепло достались ему без всяких условий, просто потому, что никого другого у него не было. А для самого Цзян Чэна в нем был целый мир. — Когда тебя останавливали трудности? — засмеялся Вэй Усянь и поднял руку, собираясь дать ему тычок в бок, но тут же опустил. Махнул кистью, будто бы рассеянно. Цзян Чэн мог многое ему рассказать про трудности и их преодоление, но — стоило быть честным — в ответ он мог получить не менее длинную и страстную речь. — Когда у меня был выбор? — язвительно бросил он. Выбора никогда не было, разве что между плохим и худшим. Молодые господа их поколения восходили до положенных от рождения золотых вершин по острым камням. А Цзян Чэн еще и босиком. — У отсутствия выбора есть единственное достоинство, — с мудрым видом произнес Вэй Усянь, и показалось, что он сейчас схватится за воображаемую бороду, горделиво поглаживая. — Он не оставляет простора для сомнений, и достойный муж будет следовать по открытому ему пути, прилагая все усилия. Согласное «ммм» Лань Ванцзи вдруг сделало насмешливую сентенцию-передразнивание едва ли не истиной. Похоже, любую изрекаемую Вэй Усянем ерунду он готов был выбить на стене правил. Напоминать, куда привел Вэй Усяня его путь, Цзян Чэн не стал. — Если это должно было меня вдохновить, то вынужден заявить — не получилось. — Ничего, — утешил его Вэй Усянь. — Я попробую еще раз. Это было похоже на их пикировки в юности, пусть им обоим и не хватало той бездумной свободы в словах и чувствах. Немногое, но лучше так, просчитывая сказанное и чрезмерно сдерживаясь, чем стать чужаками окончательно. — У тебя были дела в городе? — спросил Вэй Усянь беззаботно. — Город стал больше. Цзян Чэн кивнул. Город разросся на треть, захватывая берег озера с топкой стороны — дома там ставили на крепкие сваи и в сезон дождей улицы превращались в продолжение озера. Не слишком удобно, но люди предпочитали жить так, зато ближе к торговым причалам и рынкам. — На следующий год будем вычищать место под новые дома ближе к лесу, — рассеянно сказал Цзян Чэн, бросив взгляд на зеленый склон холма. — Давно пора было. Они свернули на людную улицу — сразу стало шумно, запахло рыбой, сырой и жареной. Горожане кланялись, на Вэй Усяня и Лань Ванцзи бросали любопытные и опасливые взгляды, но особого переполоха они не вызвали. Цзян Чэну почему-то показалось, что все в городе этого и ждали. — Я ходил к мастеру Юню. Забирал заказ. Он нарочно не сказал, что именно, и Вэй Усянь, конечно же, это понял. В юности он бы расхохотался и вынудил его признаться, пинаясь и взывая к совести — не обречет же он брата на смерть от любопытства!.. Сейчас Вэй Усянь усмехнулся и только покосился на мешочек цянькунь, свисающий с пояса. В резиденции было тихо, особенно в сравнении с городом, только с тренировочного поля доносились голоса и топот — оно не пустовало с раннего утра до позднего вечера, разве что пару часов после обеда, в самую жару. Лань Сичэнь встретил их у входа в Зал Мечей, совершенно неуместный среди темного, старого дерева и пурпурных занавесей. Но стоило задержать на нем взгляд чуть дольше, как ощущение чужеродности если не пропадало, то становилось мягче — и на него тянуло смотреть снова и снова. — В Пристани Лотоса сейчас больше членов семьи Лань, чем в Облачных Глубинах, — усмехнулся Цзян Чэн. Вежливость поклона скрадывала легкомысленность слов, и Лань Сичэнь только тихо засмеялся. — Глава Цзян гостеприимен, — сказал он, и его насмешка оказалась гораздо тоньше. Цзян Чэн уже привык к таким разговорам. Стоило признать — он получал от них удовольствие. Раньше Лань Сичэнь казался ему пресным, но, подумал он без ненужной жалости, испытанная горечь и уединение пошли ему на пользу. Или в ушедшие, счастливые для него годы Лань Сичэнь не показывал ему эту сторону себя. Лань Ванцзи рядом с ним словно бы отступал на второй план — достойное умение для младшего брата, — но при этом оставался все тем же Ханьгуан-цзюнем. Цзян Чэн наблюдал за ними, пока они приветствовали друг друга. — Где же юные девы? — спросил Вэй Усянь, оглядываясь. Смотрел по сторонам, совсем не скрываясь: новую Пристань он видел мало. В прошлый раз в Пристани Лотоса Вэй Усянь пробыл недолго. Цзян Чэн подавил желание коснуться рукой груди. — Слуги сообщат им о гостях. Пока все на тренировочном поле. Не думаешь же ты, что я их прячу? — Зачем их прятать? — удивился Вэй Усянь, чуть склонив голову набок. Он так делал, когда еще был собой прошлым. — Да ты бы и не стал. Откуда ты знаешь, стал бы или нет, чуть было не спросил Цзян Чэн. За годы твоей смерти они все поменялись, в ком можно быть уверенным?.. — Вырастут красивыми, — сказал вдруг Вэй Усянь и улыбнулся. — Настоящие Цзян. — Когда бы ты успел их рассмотреть. — Цзян Чэн ворчал, но без злости. Точно так же было, когда говорили, что Цзинь Лин похож на него как брат. Даже если знаешь всю цену лести, для родителя она все равно сладка. Цзян Чэн замер на мгновение — в первый раз он осознал в себе то самое чувство, которое охватывало его каждый раз, когда он думал о Цзинь Лине. Не такое яркое, но… Они больше не были для него чужими. — Заказ, за которым я ходил… Помнишь, какие у Цзиньчжу и Иньчжу были кнуты? Я не могу дать каждой по Цзыдяню, но, наверное, им понравится. Вэй Усянь ответил не сразу, и Цзян Чэн вдруг подумал, что они единственные в этом мире, кто помнит Цзиньчжу и Иньчжу. Это связывало их крепко, крепче всего остального. — Хороший подарок. Помнишь, как мы попытались стянуть кнут у Иньчжу?.. — Вэй Усянь засмеялся, чуть хрипло — Лань Ванцзи тут же обернулся к ним, совершенно непочтительно не дослушав брата. — Еще лучше я помню полночи на коленях в храме предков, — сказал Цзян Чэн, безуспешно пытаясь подавить улыбку. — Это Цзэу-цзюнь натолкнул меня на мысль. Лань Сичэнь подошел ближе. — Я всего лишь упомянул, что любой мир начинается с даров. Правда, я имел в виду не столь материальное. — Белый рукав красиво соскользнул с запястья, когда Лань Сичэнь легко взмахнул рукой, словно не находил слов для объяснений. — Дар искренней беседы… — Ну, поговорить мне тоже придется. — Цзян Чэн по-прежнему чувствовал тревогу, уже почти нелепую. Мешочек на поясе словно стал тяжелее. — И научить, конечно, — сказал Вэй Усянь. — Ты должен сам их обучать. Действительно, прекрасный дар. Цзян Чэн кивнул. Его план был прост, но такие обычно и срабатывают.

***

Сяцзунь была аккуратна — вокруг деревянной ванны не было ни луж, ни даже следа разлитой воды. У Мэйли так не получалось, но она и не старалась. Она вообще не любила долго рассиживаться в воде, ей было скучно. Особенно после такого дня. — Я не буду смотреть! — торопливо крикнула Мэйли, когда Сяцзунь с плеском спряталась в воде — все равно не разлив на пол ни капли. — Сяду за ширмой. Стыдливость Сяцзунь казалась ей глупой — все равно под цветами, щедро рассыпанными по воде, ничего не было видно. Ну и как будто Сяцзунь могла похвастаться чем-то, чего не было у Мэйли! — Я хотела отдохнуть. — Отдыхай, — разрешила Мэйли, решив не обращать внимания на недовольный тон сестры. Кто виноват, что ей тут не с кем обсудить важное? Других сестер у нее нет. — А я пока заварю чай. В Пристани Лотоса пили мягкий золотистый чай, отдававший сладостью на языке, и еще зеленый — терпкий, совсем невкусный. По крайней мере, сначала так казалось, теперь Мэйли привыкла. — Ладно, — неожиданно быстро согласилась Сяцзунь, и Мэйли заподозрила, что та тоже хочет поговорить, но по привычке скрывает. Кто-то вбил ей в голову, что изящно воспитанная госпожа должна быть тиха и нелюбопытна — как такое могло не раздражать? В нищем клане Бай порядки были, как будто они Лани с гор! — И что ты о… обо всем этом думаешь? — А ты? — Вода снова плеснула, когда Сяцзунь села ровнее. Мэйли молча закатила глаза, но из-за ширмы Сяцзунь все равно не могла ее увидеть. — Я думаю, что он хочет нам понравиться. Новый, с изысканной резьбой на костяной рукоятке, кнут лежал у Мэйли на коленях — оставить его в комнате не было сил. Приятно было даже просто гладить чуть шершавую кость и обводить пальцем кожу, переплетающую рукоятку. У Сяцзунь кнут был почти такой же, разница была лишь в рисунке на кости и в серебряной полоске, кругом обхватывающей основание рукоятки. Похоже на браслеты, которые она любила носить. — Не знаю, — отозвалась Сяцзунь после многозначительного молчания. — Может, просто решил показать, что мы… М-мм… — Ты прямо как Ханьгуан-цзюнь, но он это произносит куда увереннее, — фыркнула Мэйли, любовно оглаживая контур полураспустившегося лотоса. — Если бы он подарил украшения или шелка… — Зачем ему их дарить? Служанки уже принесли столько всего, сколько у меня не было бы за три жизни, не выяснись, что я его дочь. Вода плеснула как-то недовольно. — Приятно быть госпожой в богатом клане? — поддела ее Мэйли. Ей отчего-то было обидно за главу Цзян — он же явно старался, а Сяцзунь не хотела этого признавать. — И служанки, и ванна с цветочным маслом… И за Сяцзунь глава Цзян отдал серебра в два раза больше, чем потребовал за Мэйли глава Фо. Глава Бай ничего не хотел, и глава Цзян объявил это подарком, а не платой. Столько серебра — это можно дворец построить! Бабка… Старая госпожа Фо, наверное, с ума сходила, узнав. А клан Бай больше не был и не будет нищим. — Приятно, — сказала Сяцзунь. Она никогда не врала, чаще просто молчала или уходила от ответа. Мэйли так щепетильна не была, иначе с бабкой Фо бы не выжила. — И ему это ничего не стоит. — Но он заказал кнуты, и они почти как Цзыдянь! — По переплетенной коже скользнула светло-лиловая искра. — И все утро учил нас. Наставником глава Цзян оказался вполне терпимым, если бы только рядом с ним не было так не по себе… И если бы он не закатывал так часто глаза! Но в конце Мэйли так увлеклась, что почти забыла о нем и не вздрагивала, когда он перекладывал ее пальцы на рукоятке или брал за запястье, ставя кисть в правильную позицию. Глава Цзян даже хвалил их, и выглядел он при этом не хмурым и надменным, как обычно. — Только для того, чтобы гости видели, как достойно он нас воспитывает. Гости — Мэйли видела издалека, как господа из Гусу Лань наблюдали за ними, — вряд ли могли усмотреть что-то чрезмерно достойное в том, как две девочки повторяли и повторяли одни и те же удары, а глава Цзян стоял рядом и замечал все недостатки. Со стороны это должно было казаться ужасно скучным. И Мэйли не представляла, зачем бы главе Цзян изображать доброту и приязнь к нежданным и вряд ли желанным дочерям. Добротой он никогда не славился и вряд ли к такой славе стремился. — Ты, кажется, не любишь его все больше, — сказала Мэйли, перебрав в голове все возможности выразить мысль мягче и изысканней. Ей не в кого было быть мягкой. — Ты ничего не знаешь обо мне и том, что я чувствую. — Сяцзунь даже не повысила голоса, но от холода в нем вода должна была превратиться в лед. С вмороженными туда цветами. — Даже самый непроницательный человек увидит твою обиду. — Мэйли скорчила неподобающую госпоже гримасу, но этого все равно никто не видел. — Но кнут тебе все равно понравился. Сяцзунь промолчала и, судя по звукам, вылезла из ванной. Мокро зашлепали по полу ноги, зашуршала ткань. Когда она вышла из-за ширмы, Мэйли с самой вежливой улыбкой протянула ей чашку с чаем. — Старшая сестра считает себя проницательной? — Сяцзунь взяла чашку и села напротив. Мокрые волосы ровными прядями лежали на спине — Мэйли до этого не видела ее без кос. — Кнут тебе нравится? — На вопрос, который не нуждается в ответе, лучше отвечать другим вопросом. — Подарок не сделает дарителя другим человеком. — Сяцзунь тоже не желала отвечать прямо. — Глава Цзян… холоден и равнодушен. — Поэтому выбрал подарок, чтобы порадовать? Это было странно — защищать главу Цзян. Отца. Но Сяцзунь была предвзята, а Мэйли не любила несправедливость. В клане Фо тоже всегда была предвзятость, только дурное думали про нее. — И что? — спросила Сяцзунь тихо, но будто крикнула. — Мне простить ему все из-за кнута? Это вообще ты хотела Цзыдянь, а я… Я не так. — Что простить? Он дал твоему клану в два раза больше серебра, чем потребовала бабка за меня! Он признал нас, ты что, за это его ненавидишь? — А моя мама умерла. И он даже не помнит ее. — Сяцзунь вдруг насупилась, и Мэйли испугалась, что она начнет плакать. При ней она никогда не плакала, только ночью, тайком. Глава Цзян не помнил их матерей и, наверное, был в этом виноват, но мать Мэйли тоже про него не вспоминала. Неоткуда было взяться тоске. Она смеялась и ходила на ночные охоты, чтобы быть подальше от семейства Фо, а потом однажды лютых мертвецов оказалось слишком много… — Я не говорю, что он праведный человек, — сказала Мэйли, опустив глаза. — Я бы тоже хотела такого отца… Ну, как Цзэу-цзюнь, а не Саньду Шэншоу. С главой Лань, улыбчивым и красивым, как только может быть красив человек, разговаривать оказалось куда проще, чем с главой Цзян. Сначала Мэйли робела, ей все еще было не по себе от высоты ее нового положения, но глава Лань умел расположить к себе. — Моя мать не была замужем и никто не знал имени моего отца. Она молчала, дядя говорил, что… Дядя младше ее, он тогда был еще мальчиком, но все равно хотел его найти и призвать к ответу, а мама только улыбалась и ничего не говорила. Она… не была здоровой и будто знала, что долго не проживет. В детстве, когда я была маленькой, я представляла, что мои родители очень любили друг друга, но папа пропал на войне… И что он однажды найдет меня, когда будет искать ее. Сяцзунь говорила тяжело, будто нехотя. Мэйли, которая жила, зная, что отца не увидит никогда, вздохнула и протянула руку, но успокаивающего прикосновения Сяцзунь и не заметила. — Как мне простить, если никакой любви не было? — Не знаю, — сказала Мэйли. Но это тоже было несправедливо — разве глава Цзян виноват в неоправдавшихся мечтах? — Все всегда всех разочаровывают, так, наверное, устроена жизнь. Мэйли много думала о любви, обычно эти мысли заканчивались чудесной свадьбой или героическим сражением, в которое она уходила рука об руку с кем-то прекрасным и храбрым. Но это было… не про жизнь. По-настоящему такого почти не бывает, Мэйли же не была слепой и глупой, и поэтому неразумность сестры раздражала. — Если ты так думаешь, то как ты можешь жить? — спросила Сяцзунь, глядя на нее широко раскрытыми глазами. — Просто, — пожала плечами Мэйли. — Зато я не разочаровываюсь. И думаю, что глава Цзян… Бывают отцы гораздо хуже. А он старается. Разве тебе тут плохо? — Я скучаю по дому, — тихо сказала Сяцзунь. — По дяде, бабушкам, двоюродным братьям… Мэйли с сочувствием посмотрела на нее. Она-то по бывшему дому не скучала, век бы его не видать. Волновало ее лишь одно — что они сделали с табличкой матери в храме предков?.. — Мне нравится кнут, — призналась Сяцзунь, не дождавшись ответа. — Но мне так тяжело. Наверное, взять ее за руку было правильнее всего, поэтому Мэйли так и сделала.