Все, что делает нас счастливее

С паучьим логовом разбирались до позднего вечера, Цзян Чэн успел нанюхаться гнилостной дряни и насмотреться на трупы так, что первым делом по возвращении приказал принести вино и приготовить горячую воду с маслами — зловоние пропитало каждую нитку на нем и каждый волос. Девчонки, к счастью, уже спали. Выслушав заверения адептов и служанок, что с ними все в порядке, разве что вторая молодая госпожа отказалась от ужина и удовольствовалась успокоительным чаем, Цзян Чэн скрылся в отведенных ему покоях. Он, пожалуй, тоже удовольствуется исключительно вином. Одежду слуги унесли сразу — то ли стирать, то ли жечь, Цзян Чэну было все равно, главное, чтобы не воняло, — и он, наконец, залез в деревянную, обитую внутри медью ванну. В воде плавали лепесточки и золотые пузырьки пахучего масла. В Башне Кои знали толк в роскоши и услаждении тела. Теплая вода смыла с волос тяжелый трупный запах и стало легче. Цзян Чэн сел ровнее и потянулся за вином — слугу звать не хотелось, специально оставил недалеко кувшин и чашку. От пряного, густого ланьлинского вина улеглось державшее тело напряжение, и дыхание стало ровнее и легче. Охота вымотала его, но не тяжестью — по большому счету, это была все равно что прогулка, и так она и задумывалась. Цзян Чэн не собирался тащить детей сражаться с опасной нечистью, сначала надо было посмотреть, как его девочки ведут себя в сражении. Он не знал их и не учил их так, как учил Цзинь Лина, и то, на горе Дафань… Еще вина — прямо из кувшина. В этот раз снова получилось не так, как он планировал. Цзинь Гуанъяо словно и тут сделал пакость: паучий собиратель был тварью старой и откормленной, наверняка завелся еще при ни к ночи будет помянутом Цзине. Следил бы за своими землями, не только же на чужих ставить башни! Цзян Чэн знал, что он не прав, но отвести душу хотя бы так было приятно. Ему до сих пор было не по себе от того ужаса, который он испытал, услышав крик дочери. Метнулся на хренову поляну — а ее уже не было, только осыпалась, расширяясь, дыра в земле. Тварь хорошо спрятала гнездо: в холмах среди кустов и ползучих трав его можно было заметить, только хорошо зная, что это такое. Сяцзунь не знала или не поняла, шагнула, наверное, вперед — и все. Под ее тяжестью земля рухнула, открывая миру сокровища твари. Паучьи собиратели не были самой опасной нечистью в мире, охотились они редко и на слабую добычу — ели, а потом «украшали» останками свои логова. Цзян Чэн не спускался в гнездо на холмах, лишь глянул мельком, но и этого хватило, чтобы лишиться аппетита. В большой, круглой пещере, которую старый «паук» старательно углублял, по стенам на прочных нитях, похожих на очень толстую паутину — то, чему тварь была обязана прозвищем, хотя на настоящего паука была мало похожа, — висели трупы детей разного возраста. Взгляд выцепил нескольких похожих на кукол младенцев, застывшие тела детей постарше, девочку-подростка с лицом как темная кожаная маска. Значит, она висела здесь давно, несколько лет. Она была чуть младше Мэйли и Сяцзунь, может, поэтому так врезалась в память. Цзян Чэн поморщился и отпил еще вина, пытаясь прогнать картину перед глазами: осыпающиеся песчаные стены, клочья «паутины», в которой запутались маленькие, безнадежно мертвые тела. Странно, что жители ближайших деревень не подняли тревогу. Или поднимали — Цзинь Лин наверняка сейчас просматривает архивы с жалобами и просьбами деревенских, но толку теперь? Хотя тварь могла быть просто умнее, чем они думали, и тщательно выбирать добычу. Нечисть часто бывает довольно разумной. У этой еще и эстетические предпочтения были… Цзян Чэн выругался под нос и потер виски — сквозь сильный цветочный аромат мерещилась вонь тухлятины. Каково было Сяцзунь упасть почти на эти трупы! Злость мешалась с усталостью, и вино вместо того, чтобы успокоить, будоражило кровь еще больше. Надо было, как делают Лани, напиться травяного чая и заставить себя упасть в медитацию, очищая разум и сердце. Сейчас это даже казалось привлекательным, Цзян Чэн даже улыбнулся, поглаживая гладкий бок чашки. Но он скорее вознесется на небеса, чем сумеет смирить свою ярость. Хотя какие тогда небеса? Вино снова сделало все хуже — теперь Цзян Чэн думал о Лань Сичэне и это были совсем не те мысли, которые помогают познать истинную безмятежность небожителей. Лань Сичэнь с его светлыми одеждами, высоким воротником, белыми руками совершенной формы, но с широкими ладонями, такими удобно держать меч. А запястья тонкие, у самого Цзян Чэна они шире, или так кажется из-за того, что он носит наручи, а Лань Сичэнь предпочитает свободные легкие рукава? Лани кутаются в бесконечные слои шелка, и впервые Цзян Чэн думает об этом не просто как о свидетельстве их утомительных добродетелей. В этом есть что-то… волнующее. Разговор перед охотой он помнил почти дословно, и каждое тогда произнесенное слово заставляло его краснеть — сейчас. Странное состояние, побежденное будто бы неприятностями на охоте, вернулось, захватывая его снова. Ненадолго же он отвлекся! Цзян Чэн сделал еще один глоток вина и закрыл глаза, прислушиваясь к себе. Злое возбуждение чуть улеглось, хотя темные чувства не покинули его, все еще перекатываясь внутри опасными волнами. Шторм требовал выхода, и в этот раз он не может выйти и приказать бойцу посильнее составить ему пару в тренировочной схватке. И не хочет. Цзян Чэн пошевелился, чувствуя, как мягко плещется вокруг груди и рук вода, оставляя на коже лепестки. Это было приятно, и Лань Сичэнь… Он резко сел, стряхивая наваждение. — Господин что-то желает? — слуга приоткрыл дверь, и Цзян Чэн велел ему уйти. Вытирался и одевался он сам, благо, не являлся избалованной нежной красавицей, коими в Башне Кои была — и был — каждый третий. Цзян Чэн прошелся по комнате, вернулся к кувшину с вином, выпил. Мокрые волосы холодили спину. Он не стал искать гребень, убрал пальцами самые запутанные пряди и вздрогнул, когда капля щекотно скатился по виску, упав на грудь. Тело было слишком чувствительным — и все из-за желания. Господин действительно желал. Но стоило ли оно того? Лань Сичэнь был прельстив сверх меры, и даже человек, не питающий склонностей к мужчинам, был бы польщен предложенной — почти без обиняков! — близостью. И постелью. Это было на одной чаше весов, вместе с удовлетворенным любопытством и жаждой, которую он будил в Цзян Чэне. На другой чаше были смятение и хаос, но этого в жизни Цзян Чэна хватало и без непристойной связи с главой другого великого ордена. Достаточно быть союзниками, разумными во взаимной, упорядоченной выгоде. Цзян Чэн смущался и даже злился от того, как раззадоривали его опасные и далекие от добродетели предложения Лань Сичэня. Как сладко об этом думалось. Как это снилось. Ему совершенно не следовало бы со всем этим связываться. Небрежно завязанный пояс скользнул вниз, к ногам, и нижнее одеяние, наброшенное прямо на голое тело, раскрылось, уже не скрывая телесного возбуждения. Цзян Чэн поморщился, запахнув полы шелкового халата, и снова налил себе вина. Прохладный, напоминающий о близкой осени ветер пошевелил занавеси, и Цзян Чэн подошел к окну, прихватив кувшин вина. Он был устал и пьян в той мере, когда наедине с собой можно было забыть о приличиях. Окно выходило в сад, среди темных деревьев терялись крошечные золотые фонари — как звезды на небе, Цзини знали толк в такой красоте, прямолинейной и беззастенчивой. На противоположной стороне сада было точно такое же крыло, как то, в котором маялся от несуразицы чувств Цзян Чэн. И там был Лань Сичэнь. Вчера они поговорили, но Цзян Чэна все равно преследовало ощущение неудовлетворенности. И Лань Сичэнь всю охоту бросал на него пристальные, почти осязаемые взгляды. Наверное, подумал Цзян Чэн, разыскивая глазами верхнее платье, им надо поговорить еще раз.

***

Постель была готова: слуги расправили полог и откинули покрывало, словно приглашая лечь, а у изголовья поставили курительницу с тонким, умиротворяющим ароматом. Запах нравился Лань Сичэню, он не был приторным, но был достаточно глубок, чтобы прогнать воспоминания о неприятностях прошедшего дня. Стоило бы лечь спать немедля, а не перебирать в мыслях случившееся. Не думать о Цзян Ваньине, с которым снова так и не удалось поговорить, но вряд ли это было уместно нынешним вечером. И все же… Лань Сичэнь чувствовал себя немного оглушенным еще со вчерашней ночи, а день не прояснил ни намерений Цзян Ваньиня, ни его чувств. Но он согласился. Это было несомненное, пусть и путаное, и искреннее решение — до сих пор сердце стучало чаще, когда Лань Сичэнь вспоминал лицо Цзян Ваньиня в этот момент. Что за неудачная была охота, думал Лань Сичэнь, лаская пальцем гладкий шелк своей ленты — и не замечая этого. Юная госпожа могла пострадать, и это гнездо… Что ж, его теперь больше нет, а дети обрели покой и новых жертв больше не будет. Не это ли главное? Или то, как хорош был Цзян Ваньинь в своей отцовской защите — и в холодном гневе, который делал его лицо резче и бледнее, а глаза становились совсем черными… Он поговорит с ним завтра. Лань Сичэнь отложил ленту, непривычно смотревшуюся на столике светлой древесины с тонкой резьбой и золотой инкрустацией. Его прежние покои были обустроены во вкусах ордена Гусу Лань, эти же будто свидетельствовали, что глава Лань тут на новых условиях. И это его тоже устраивало. Лань Сичэнь заново строил свою жизнь, и она не стала мельче и бледнее, просто изменилась. Было хорошее и будет хорошее. Он уже почти было подошел к постели, когда в окно, полуприкрытое деревянными ставнями, постучали. — Глава Цзян? Цзян Ваньинь подтянулся на руках и довольно грациозно для ночного вора оказался в комнате. Выглядел он очень походяще для неприличного визита — полуодетый, с едва завязанным поясом и влажными волосами, прилипшими к щекам. — Прошу прощения за несвоевременное явление, — вежливо сказал Цзян Ваньинь, и на мгновение показалось, что он очень пьян. Но нет, взгляд был чист и осмыслен, Лань Сичэнь с трудом заставил себя первым опустить глаза. Взгляд притягивал даже больше, чем угадывавшееся под тонкой одеждой тело и открытая кожа. И локоть — Цзян Ваньинь поднял руку, отбрасывая волосы от щек, и широкий рукав сполз вниз. — Я всегда вам рад. — Лань Сичэнь говорил правду, в конце концов, правила ордена запрещают ложь. — И надеюсь, вас привело что-то… хорошее. Цзян Ваньинь одновременно не выглядел ни как человек, осознавший свою ошибку, ни как любовник, пришедший за удовольствием. — Я понял, что мы… — Он сделал паузу. — Я не все объяснил. Все-таки глава Цзян пошел на попятную? Лань Сичэню показалось, что в комнате стало холоднее. — Я думал, мы… мы не нуждаемся в объяснениях? — сказал он, пытаясь улыбнуться. — Но если… — Нам как будто по пятнадцать и жажда… приключений затмила наш разум. — О, вы об этом. — Лань Сичэнь ожидал этого. Он сам несколько раз впадал в странное состояние на грани страха и сомнения, но это были лишь короткие провалы в волнующем кровь предвкушении. — Я могу отвечать лишь за свой разум, и он говорит мне… — Что? — нетерпеливо спросил Цзян Ваньинь и снова поправил мокрую прядь. Это отвлекало, он весь отвлекал. — Что путь к бессмертию не отрицает близости. И жизни — а сейчас я вижу свою жизнь только так. Получилось высокопарно, но Цзян Ваньинь свел брови, словно бы задумавшись о чем-то. — Но… — Погодите, — перебил его Лань Сичэнь, совершенно невежливо. К счастью, Цзян Ваньинь замолчал и лишь посмотрел удивленно, чуть склонив голову набок. — Разрешите мне вольность? Я могу думать только о ваших волосах, и это так… Могу я?.. Он взял со стола костяной гребень с резьбой в виде облаков, и Цзян Ваньинь, нахмурившись, кивнул. — Я допустил небрежность, — сказал он. — Неподобающий вид… — Совершенно непристойный, — подтвердил Лань Сичэнь, подходя ближе. Цзян Ваньинь покраснел, это было видно даже в тусклом свете свечей. То ли от смущения, то ли от плохо скрытого жара в голосе Лань Сичэня. — Мне очень нравится. Цзян Ваньинь хмыкнул, но без колебаний сел на высокий, накрытый золотистой подушкой с вышивкой, стул. Влажные волосы он откинул назад — и снова обнажил руки. Еще немного и Лань Сичэнь решит, что это все делается нарочно. Хотя, конечно, Цзян Ваньинь о таком даже не задумывался. При всей своей общеизвестной любви к дорогим нарядам соблазнять и провоцировать страсть он не умел. Лань Сичэню это тоже в нем нравилось. Если подумать, то как раз в этот момент в Цзян Ваньине ему нравилось все: от неубранных длинных волос до скрещенных с обманчивой расслабленностью ног. — Я не помню, — сказал Лань Сичэнь, осторожно перебирая пальцами глянцево поблескивающие пряди. — Видел ли я когда-либо вас совсем без заколки? С распущенными волосами, путающимися у гладкой, белой шеи, змеящимися по спине. Неожиданно они оказались длинными, намного длиннее, чем просто собранные в хвост, — опускались ниже лопаток, даже так, спутанными и лишь приглаженные рассеянной рукой. — Сомневаюсь. — Цзян Ваньинь терпеливо склонил голову, когда Лань Сичэнь в первый раз провел по волосам гребнем. Осторожно, едва намечая движение. — Вы вообще меня нечасто видели. На лекциях в Облачных Глубинах, на войне, на редких Советах. И в храме Гуаньинь, когда каждый переживал свое. Нет, Лань Сичэнь не хотел свести их разговор к этому. — Виновен, — улыбнулся он, распутывая зацепившиеся за зубья пряди. — Перед вами и собой. Цзян Ваньинь, наверное, тоже не хотел поднимать щекотливых тем, потому что промолчал, лишь откинул голову назад, повинуясь рукам Лань Сичэня. То, как спокойно он подчинился, сказало больше всяких слов. Лань Сичэнь провел пальцем по его щеке — едва касаясь — и Цзян Ваньинь вздохнул, прикрыв глаза. В комнате стало так тихо, что был слышен лишь шорох одежды и гребня, скользящего по волосам. Свеча, самая близкая к ним, с треском вспыхнула на мгновение и погасла, сделав полусвет полутьмой. Тени вокруг них налились мраком и ощущение близости от этого странным образом стало ярче. Как будто весь мир — это теперь были лишь они двое. Все еще нерешительные, все еще не сделавшие последнего шага. Если Цзян Ваньинь вообще собирался его делать. Он не протестовал, когда Лань Сичэнь уже откровенно начал ласкать его лицо и шею, отвлекаясь от волос, но не открывал глаз. Что он себе представлял, Лань Сичэнь не думал. Не хотел. — Так хорошо, — вдруг тихо сказал Цзян Ваньинь, по-прежнему не шевелясь. — Я забыл, о чем хотел с вами говорить. Помнил, конечно. Просто обманывал — себя и его. Лань Сичэнь легко это читал в снова обозначившейся складке между бровями. Цзян Ваньинь всегда все помнил и все продумывал. — Это не страшно, — сказал Лань Сичэнь, очерчивая пальцем точеную скулу. — Я бы не хотел говорить. Он не сказал прямо — я хочу делать, хочу лечь с тобой в постель, распахнуть до конца и без того открывающий слишком многое халат, коснуться тебя губами! — но Цзян Ваньинь тоже легко его читал. У Лань Сичэня застучало сердце, когда тот чуть отклонился, ускользая от его руки, и посмотрел на кровать. Гребень упал на пол с тихим стуком, но никто из них этого не заметил. — Недостойно благородного мужа… — едва ли не раздраженно буркнул Цзян Ваньинь, и Лань Сичэнь почти успел испугаться. — Что?.. Делить ложе с другим благородным мужем? — Трепетать. — В голосе Цзян Ваньиня была насмешка. Он резко встал, повернувшись лицом к Лань Сичэню, и все получилось сразу и без неловких задержек. Поцелуй пьянил, как и близость их тел, даже запах цветочной воды от не до конца причесанных волос туманил голову, будто была выпита не одна чаша вина. Целуясь, они медленно отступали к кровати — Цзян Ваньинь легко подталкивал Лань Сичэня в грудь, а его пальцы проникали под одежду, поглаживая и раскрывая строгий запах халата. Прикосновение к голой коже заставило Лань Сичэня тихо застонать, разрывая поцелуй, и оставшиеся шаги до кровати они преодолели в мгновение ока. Цзян Ваньинь даже засмеялся, падая рядом с ним, и с удовольствием потянулся, прижимаясь всем телом — он вдруг стал расслаблен и уверен, будто и не шел сюда с тревожащими разговорами. Может, он действительно из тех, кого надо занимать делом, не надо позволять сомневаться в принятых решениях… — Не думай, — сказал ему Цзян Ваньнь, усмехнувшись. — Ты же этого хотел? — Тебя, — невпопад ответил Лань Сичэнь, только потом заметив, что излишняя вежливость забылась в их взглядах и прикосновениях. Такая вежливость не подходит для постели. В постели надо целовать плечи Цзян Ваньиня и шептать «ты красивый». Они так и не разделись полностью, и это возбуждало еще больше — лиловый шелк скользил по бледному бедру Цзян Ваньиня и падал на живот Лань Сичэня, когда они прижимались друг к другу. Разум не успевал за желаниями тела, и впервые в жизни Лань Сичэнь не пытался сдерживаться. Это не было парным совершенствованием, это даже не было соитием в том смысле, который он предполагал, пряча в рукав бутылочку с маслом. Им хватило жадных рук и тесной, всепоглощающей близости. Их тянуло друг к другу, и стоны Цзян Ваньиня, с которыми он вжимался в его пах, заставляли Лань Сичэня гореть как в лихорадке, пытаясь ответить полной, взаимной мерой. Оба хотели удовольствия и оба давали его с щедростью, которая не знала условий или оговорок. Их тела подходили друг другу, сплетаясь и подстраиваясь под прикосновения с волнующей неловкостью, и Лань Сичэнь не мог остановиться, целуя белый, подрагивающий живот и твердые мышцы груди. Он не мог сказать даже, как долго они смогли продержаться: туманящая разум страсть не знала, что такое время, и измеряла их жизни поцелуями и резкими, короткими стонами, когда они терлись друг о друга. Некрасиво, не так, как рисуют в фривольных свитках, но кто бы на них смотрел?.. Гармония, подумал Лань Сичэнь после всего, бессильно развалившись на кровати. Люди сходятся и там, где все правильно, мир приходит в гармонию. Цзян Ваньинь лежал на животе, закинув на него ногу, и тяжело дышал. Он не говорил ни слова, но его пальцы осторожно поглаживали бедро Лань Сичэня, и это делало гармонию еще более ощутимой и полной. Он бы мог это сыграть. На флейте, и мелодия должна быть чувственной, медленной — но в этой медлительности должен быть намек на ярость и яркость… А потом — как лавина в горах, трепещущий, сильный звук, чтобы грохотом отдавалось в сердце… Лань Сичэнь уже почти готов был встать, чтобы записать рождавшуюся в душе музыку, но не стал: Цзян Ваньинь спал, все так же тесно прижимаясь к нему. Лань Сичэнь наклонился к нему и поцеловал в плечо. Лебин умеет ждать.

***

Год спустя. В Облачных Глубинах было хорошо. Прохладно. После душной и влажной юньмэнской жары Мэйли наслаждалась горной свежестью. Но Юньмэн на Гусу она бы не променяла — теплые, будто шелковые вечера стоили дневной жары, и вообще, Мэйли была человеком озер и рек, а не гор. В Облачных Глубинах реки были бурными и холодными, и даже не реками вовсе — так, ручьями. Ступни замерзли сразу, но Мэйли упрямо поболтала ногами, разбивая сильный, бьющий между камней поток, и только потом уселась в позу лотоса. Хорошее место для медитации, и совершенно безлюдное — никто не отругает за легкомысленно снятую обувь. В Пристани Лотоса к этому относились проще, и за это Мэйли ее тоже любила. — Цзян Мэйли! — раздался громкий голос из-за спины, и она едва не свалилась в ледяную воду. Надо было выбрать валун побольше. — Разве крик в Облачных Глубинах не запрещен? — насмешливо спросила Мэйли, приличия ради прикрывая ноги широким подолом, хотя туфли все равно предательски валялись на траве. Но Лань Цзиньи их будто и не заметил. Уселся на соседний валун и со вздохом оглядел нависшие над речкой стены ущелья, зеленые от дикого орешника. — Это не крик, это мольба о помощи! — сказал он, махнув рукой. Тоже слишком уж резко и патетично — для Ланя. — Сычжуя ищут в библиотеке, а его нет. А ты наверняка знаешь, где он. Мэйли, конечно, знала. И Лань Цзиньи тоже — ну, неточно. — Они с Сяцзунь гуляют выше по течению. — Мэйли глянула туда, где густо смыкались сосновые вершины. — И я вместе с ними, как ты понимаешь. Она не угрожала, но Лань Цзиньи сделал «страшные» глаза и снова вздохнул. — Пора им возвращаться, иначе… Ну, ты тоже понимаешь. — Понимаю. Вернее, Мэйли не понимала, зачем вся эта секретность, хотя все вокруг, кажется, уже о них знали. Возможно, кроме отца. Талисман вспыхнул ярким голубым светом, и Мэйли потрясла пальцами, прогоняя колкое ощущение, — у Сяцзунь сейчас должны зачесаться ладони. Они придумали его ради шутки, год назад казавшейся очень смешной, а теперь — очень глупой, но он вдруг пригодился именно для таких тайных дел. — Отвернись, — сказала она Лань Цзиньи. Тот послушно пересел и смотрел на кипящую между камней воду, пока Мэйли обувалась. — А где остальные? — Цзинь Лин пьет чай с наставником, все ваши и Цзини ушли смотреть на тренировочные площадки в горах. Сычжуй тоже должен был их сопровождать, вот и хватились. «Всеми вашими» были те, кто должен был осенью отправиться на обучение к наставнику Ланю вместе с сестрами Цзян, — четверо подающих надежды учеников, Пристань Лотоса давно не присылала столько. Их всех должны были вроде как представить наставнику, но получилось, что отец ушел в ханьши разговаривать с Цзэу-цзюнем, наставник Лань позвал к себе Цзинь Лина, который на обучение попасть никак не мог, к одновременным своим радости и огорчению, а остальные просто болтались без дела. Мэйли это очень устраивало! — Неужели позабыл? — насмешливо спросила она и села на валун ждать. Сяцзунь вряд ли согласилась бы далеко уйти, она и так смущалась, когда Мэйли сделала вид, что устала и решила отдохнуть у речки. Но и не протестовала, наоборот, благодарно кивнула. — Да он не мог! — пораженно возразил Лань Цзиньи, но тут же одумался. — Хотя рядом со Цзян Сяцзунь он становится сам не свой. — В его душе расцветают вишни и сливы, не знающие времени, — процитировала Мэйли, оглядываясь. — Идут. Сестра и ее верный Лань торопливо, но все еще не бегом, спускались по пологой каменистой тропе. Лань Сычжуй поддерживал Сяцзунь за руку, хотя та могла пробежать по такой тропе вверх-вниз с мечом и грузом раз сто и едва запыхаться. Отец строго следил за их тренировками. До Стены правил они дошли чинно и достойно, самый строгий старейшина Лань бы не придрался, разве что Лань Цзиньи все время вертел головой — ни одно наказание не смогло избавить его от бесконечного интереса ко всему вокруг. Смотреть на тренировочные поля они с Сяцзунь отказались — все равно уже видели, отец их брал в Облачные Глубины несколько раз. Особенно Мэйли тут понравилось зимой: засыпанные снегом беседки, бамбук, согнутый после снегопада, аккуратные, как синее кружево на белом, тропинки. В Пристани снег таял быстро, не насмотришься. Зато и теплее. — Не будешь ничего спрашивать? — спросила Сяцзунь, когда они остались одни. Под мягкостью тона прятались испуг и вызов, но, кажется, ее больше страшили собственные чувства. В отведенных им покоях — к приезду гостей из Юньмэна украшенных лиловыми горными цветами — было тихо, только позвякивал на ветру колокольчик. — Захочешь — сама расскажешь. Мэйли пожала плечами. Даже если они целовались — ну и что. Это когда сам целуешься интересно. Наверное. — Хорошо, — сказала Сяцзунь и замолчала. — Мы погуляли. — Хорошо, — ответила с той же интонацией Мэйли, едва не захихикав. Вот Лань Цзиньи сейчас наверняка досаждает Лань Сычжую, выпытывая подробности, — и тот ничего не скажет! А если ничего не спрашивать, то велик шанс, что ночью, под покровом темноты, тебе все расскажут — шепотом, забравшись на чужую постель со своим одеялом. Сяцзунь побаивалась, что отцу не понравится ее Лань Сычжуй, — они обе помнили тот безумный и страшный день на соревнованиях лучников, но обещание-то он дал. Они сами вольны выбирать и решать. Хуже то, что Сяцзунь добровольно уйдет жить в этот горный мир тысяч правил и невкусной еды. Любовь так жестока. Мэйли уж постарается влюбиться в кого-нибудь из Юньмэна. И как-нибудь попозже! А в Облачные Глубины можно будет приезжать навещать сестру, они и так тут часто бывают. Отец почти каждую новую луну, а потом, на полнолуние в Пристань прилетает Цзэу-цзюнь: над озерами круглая луна смотрится лучше, а звезды ярче в горах. И они правда на них любуются — в Пристани у них «своя» беседка, и в Глубинах, кажется, тоже. Мэйли это казалось довольно скучным, но отец после их встреч становился спокойнее и добрее. У них с сестрой может быть так же, только лучше не беседка, а какой-нибудь трактир с хорошей кухней. И в Башне Кои ее всегда ждут — Цзинь Лин, конечно, занят каждое мгновение, но на ночную охоту даже его вытащить можно. Вообще, веселее всего охотиться с ним и Феей, особенно, если оторваться от свиты, которой он вечно окружен. — О чем ты думаешь? — спросила Сяцзунь, отложив в сторону яблоко, которое долго и тщательно чистила серебряным ножиком. — Об ужине, — соврала Мэйли, не желая пересказывать показавшиеся вдруг неловкими и почему-то уязвимыми мысли. — Готова ли ты насыщать тело вареной капустой, а душу — мудрым молчанием?.. — Ай. — Сяцзунь отмахнулась. Ну, она и правда не так любила вкусно поесть как Мэйли, отец и дядя Вэй. Может, ей все равно, вареная капуста или хрустящие, истекающие ароматным маслом пирожки с перченым мясом. Хотя — ну как такое возможно? Очищенное яблоко начало желтеть и почему-то его было жалко. — Отец обещал, что завтра мы пойдем обедать в Цайи, — сказала Сяцзунь, улыбнувшись. Будто мысли читала. Они начали называть главу Цзян отцом нескоро, но после того, как он приказал установить в храме предков таблички их матерей, это получилось очень легко, будто так всегда и было. Мэйли тогда долго плакала, от слез и запаха благовоний даже голова закружилась. Как-то раз она случайно увидела, как отец сам, на коленях, воскурял палочки перед их табличками. Он выглядел… благодарным. — Тогда надо всего лишь дожить до завтра. — Мэйли потянулась, будто напоминание ее взбодрило, и схватила очищенное яблоко. В Облачных Глубинах они были мелкие и кисловатые, но все равно вкусные. — Могла бы и попросить, — осуждающе сказала Сяцзунь, но осуждение было ненастоящим. Она была довольна, и Мэйли только закатила глаза — они жили вместе уже почти два года, но характер сестры все еще был полон загадок. Ее развлекали совершенно дурацкие вещи. — Значит, купишь мне засахаренное в Цайи. — Хоть два. Сяцзунь нравилось, когда ей что-нибудь дарили, а сама она по-прежнему будто боялась тратить деньги, хотя отец не жалел их вовсе. Двоюродная бабушка Юй как-то выпила слишком много вина за ужином и хлопнула его по рукаву веером, заявив, что она так и знала, его дети будут самыми балованными во всем Китае! Если бы, подумала тогда Мэйли, потирая все еще горевшую от рукоятки меча ладонь. Послеполуденная тренировка всегда была самой трудной. Двоюродные дед и бабка приезжали не часто, и они с Сяцзунь поначалу опасались их строгости и неодобрения. Но с ними все наладилось быстро и словно бы само собой, и никто так не любил поминать, что Мэйли похожа на дев из рода Юй, как ее новоявленный дед. В Мэйшань Юй они тоже бывали. И зря бабушка Юй укоряла отца, их там баловали ничуть не меньше! Мэйли укусила яблоко, показавшееся только слаще от таких мыслей. — И еще купим конфет, — мечтательно сказала Сяцзунь. В Облачных Глубинах ей не хватало только сладостей, а Лань Сычжуй, кажется, еще не догадался их дарить. Мэйли не собиралась подсказывать. Свои, привезенные из Пристани конфеты были у Мэйли в цянькуне, она думала поделиться с Сяцзунь после ужина. Но чай можно было выпить и сейчас — аппетит все равно не испортится, нельзя испортить то, чего нет. Но это совершенно не делало жизнь Мэйли хуже. Если бы ее кто-то спросил — это была лучшая жизнь, какая только могла с ней случиться.

***

Они не раздевались — ночью у них будет время, но не сейчас, когда солнце клонится к западу, уже почти задевая верхушку соседней горы, а ветер иногда доносит удары гонга из главного здания. Небрежно закрытые ставни отворились сами собой, впуская в затененную комнату предзакатное солнце и шелест бамбука. Ночью казалось, что они далеки от всего мира, днем мир не давал о себе забыть, и это тоже возбуждало. Ваньинь вздохнул, ласково проводя ладонью по его бедру, и это было красиво: белая, непристойно открытая кожа, чуть смуглые от загара пальцы, синий шелк нижних одежд. В мыслях Лань Сичэнь нарисовал и смятую синеву, и гибкие пальцы на сияющей белизне, но можно ли позволить такое наяву?.. Взять в руки кисть — вон они, аккуратно сложены на нефритовой подставке и будто ожидают его. Почему ему хватает бесстыдства лежать с задранными халатами и без штанов едва ли не напротив окна, пока Ваньинь — полностью одетый, если не знать, что под слоями одежд его штаны развязаны и приспущены, — исследует его самые потайные места, а доверить бумаге хотя бы безымянный фрагмент кажется почти преступным?.. Но картины предают. Их связь и не должна иметь свидетельств — даже таких. — Что? — настороженно спросил Ваньинь, и его рука замерла, но все еще лежала на бедре Лань Сичэня. — Мне не нравится твоя задумчивость. — Думаю, что ставни открылись. Ваньинь посмотрел на окно — за ним колыхался бамбук, ветер его не жалел. — Погода меняется, — сказал он, будто не поняв, что стояло за ответом Лань Сичэня. — Но ты думал не об этом. — И об этом тоже, — улыбнулся Лань Сичэнь и перехватил ладонь, снова гладившую его бедро. Переплел пальцы — с силой, так, что Ваньинь удивленно поддался, позволяя привлечь себя ближе. Они так и улеглись — Ваньинь сверху, осторожно придавливая его своей тяжестью, а Лань Сичэнь расслабленно раскинувшись под ним. Ваньиня он обнял за талию, не давая отстраниться, и тот в конце концов сдался всем своим телом, даже голову, словно обессилев, положил на плечо Лань Сичэня. Теперь его дыхание щекотало шею, а виском он потянул ленту, и без того криво державшуюся на лбу и волосах. Сдержанность, подумал Лань Сичэнь, удерживает от безумств. Он поднял руку, чтобы поправить ленту, но в порыве внезапного, темного чувства сорвал ее с головы и вытянул руку, на расстоянии рассматривая белые шелковые облака, мастерски вышитые на шелке. Ваньинь поднял голову и тоже уставился на ровную — только благодаря заклятиям — ленту, опутывающую ладонь Лань Сичэня. — Ты… — сказал он вдруг очень хриплым, негромким голосом. — Только не… Ты что, хочешь отдать мне ленту?! Лань Сичэнь соврал бы, сделав вид, что не думал о таком. — А ты хочешь мою ленту? — спросил он, и словно упал в тишину, накрывшую их после его слов. Ваньинь приподнялся на локтях, и в выражении его лица отчетливо читались ужас, неверие и что-то… Наверное, он бы принял ее, если бы Лань Сичэнь был так жесток, чтобы предложить. Но точно не был бы благодарен. Лань Сичэнь засмеялся, отбросив ленту в сторону. Она, кажется, упала на пол — что за позор! И Ваньинь, помедлив, тоже улыбнулся. Облегченно и так… хорошо. Опустил голову, ловя ртом его смех, снова прижимаясь животом и грудью, перекатился на спину, когда Лань Сичэнь толкнул его, — спокойный и податливый, такой, что оставалось лишь молиться небесам о скорейшем наступлении ночи. — И лучше закрыть окно, — сказал Ваньинь, оглаживая его лицо обеими руками — беззащитный лоб, горячие щеки, сжатые от нетерпения губы. — Было бы неловко, если бы кто-то увидел тебя без ленты. И без штанов, но про них он умолчал, зато вжался пальцами в обнаженный зад, заставляя Лань Сичэня вздрогнуть. — Глава Цзян всегда так прав и так… блюдет правила. Ваньинь засмеялся и вернул короткий поцелуй, а потом поцеловал еще раз — уже долго. Оглушающе долго, Лань Сичэнь уже ничего не слышал и все забыл. Окно они не закрыли, но им повезло — никто их не тревожил.