Все, что делает нас счастливее

Время все ставит по своим местам. Проходят дни, минуют ночи — и от одного поступка остаются смутные недоумение и стыд, разум беспокоят лишь мысли о неловкости за себя. От другого не остается ничего, он просто уплывает в прошлое, как подхваченный рекой опавший лист. Но от третьего все так же замирает сердце и кажется, что это было лишь вчера. Лань Сичэнь не считал дни, но их было много — в горах уже стали желтеть осины и буки, а ночной разговор у озерного пирса все не тускнел в памяти. Каждое слово, взгляд, пятно света на медовых досках, изящные ступни, пальцы с округлыми очертаниями ногтей… Он раньше и представить не мог, что мысли о чьих-то ступнях заставят его проводить часы в Холодном источнике. Однажды он замечтался, лаская пальцем оттиск личной печати Цзян Ваньиня, так и не удосужившись прочитать письмо. И первым орденом, который он открыто посетил после возвращения из уединения, стал Ланьлин Цзинь — потому что на скромной, почти семейной ночной охоте должен был быть Цзян Ваньинь. Лань Сичэнь никогда не думал о себе как о настойчивом или упрямом человеке — таким ему виделся Ванцзи — но, возможно, у него раньше просто не было того, к чему он стремился вопреки всему. Он не собирался избегать Цзян Ваньиня, он искал встречи. Такие ошибки надо доводить до конца. Видимо, изменения, которые чувствовал в себе он сам, видели и другие: дядя иногда смотрел на него с недоуменным беспокойством, Ванцзи — как на кого-то нового, и непонятно было, нравится ли ему этот новый человек. Но, думал Лань Сичэнь, возможно, это всегда было в нем. И оттого Цзян Ваньинь запечатлелся в душе так глубоко — похороненное внутри нашло свободу и жаждало близости, ясности, страсти. В какой-то момент Лань Сичэнь с неприятным ему самому отстраненным тщанием попытался разобраться в охвативших его чувствах — как лекарь в болезни — и даже задумался, в Цзян Ваньине ли дело, или это мог быть кто угодно, появившийся в нужный момент? В момент, когда он все еще уязвим перед случившимися переменами? Они так давно знали друг друга. Лань Сичэнь пытался отвлечься: он неторопливо играл в го с Ванцзи и пил чай с на диво терпеливым дядей, но не сумел избавиться от мыслей о Цзян Ваньине. Это было все равно что избавиться от собственной тени. Все, что Лань Сичэнь мог сделать — это поторопиться в Ланьлин Цзинь. Еще в прошлом году он думать не мог без содрогания о том, как поднимется по ступеням Золотой лестницы, а Башня Кои в его сердце была полна призраков и безысходной тоски. — Цзэу-цзюнь! Вместо Цзинь Гуанъяо у подножия лестницы стоял Цзинь Лин, а рядом аккуратно сидела его собака, глядя на гостей внимательными глазами. Встреча не была формальной и пышной, но это не оскорбляло, а успокаивало. — Я счастлив, что вы не пренебрегли нашей охотой, Цзэу-цзюнь. Нечисть в Старых холмах не внушает больших опасений, мы бы справились, конечно, но там видели редких тварей. Это был тот самый предлог, который позволил Лань Сичэню оказаться в Башне: всем известно, как интересует орден Гусу Лань все новое и редкое, что окажется потом в толстых трактатах, наполнявших огромные залы библиотеки. — Это честь для меня, глава Цзинь должен принять мою благодарность за приглашение. И не только из-за редких, но таких далеких от нынешних волнений Лань Сичэня тварей. Ученики Цзинь и Лань, многие из которых давно знали друг друга, кланялись и улыбались, Цзинь Лин с вежливостью равного, но младшего, сопровождал Лань Сичэня, и даже собака — Фея — неторопливо шагала по ступеням, всем своим видом показывая, что она не простой оборотень, а оборотень главы. Лань Сичэнь чувствовал, как отступают тени, — с каждой ступенькой вверх. Он был уверен, что справится с дыханием, но оказалось, что справляться и не надо. Прошлое отпустило его. Не ушло, никогда не уйдет — но его оно отпустило. Цзян Ваньиня он увидел только вечером. Как туманно объяснил Цзинь Лин, тот навещал главу одного из местных кланов по неким деловым вопросам. Подробностей Лань Сичэнь не стал выспрашивать: последний год для нового главы Ланьлин Цзинь выдался куда спокойнее предыдущих, и свое место теперь он занимал с завоеванной уверенностью, но, похоже, мутные воды в ордене еще волновались. За ужином Цзян Ваньинь выглядел довольным и удивительно красивым. Воротник его одежд, простой и строгий, открывал белую шею, и сложно было не смотреть туда, где в остром вырезе прятались тени ключиц. Вели все себя благонравно, пусть и со свойственной друзьям и родичам уютной небрежностью, и Лань Сичэнь, единственный, не связанный с собравшимися близкими узами, был за это благодарен. Он предпочитал молчать во время еды — правила давно стали привычкой, пусть и не все, — но с удовольствием следил за беседой и радовался чужому смеху. В роскошном зале Благоуханного дворца собрались избранные: сам глава с ближайшими родичами и советниками, которые теперь стали куда моложе прежних стариков, глава Цзян с дочерьми, глава Лань и четверо глав вассальных кланов, державшихся скромно, но не робко. Достойная компания — и достойная демонстрация упрочившегося положения главы Цзинь и его союзников. Стоило взять с собой Лань Сычжуя, но тот ушел на ночную охоту с Ванцзи и Вэй Усянем, Лань Цзиньи же был наказан — дядя по-прежнему был суров с юными сорванцами. Кажется, это расстроило вторую молодую госпожу Цзян, уж слишком разочарованным стало ее лицо, когда она рассмотрела сопровождавших Лань Сичэня учеников. Что ж, с дядей он поговорит — обучение юных дев тот не считал своим призванием, но ради ордена можно было пренебречь устоявшимися традициями. Лань Сичэнь улыбнулся, подумав, что нет союзов крепче чем те, что сделаны по велению сердец. И неважно, союз ли то между людьми или между кланами. И, конечно, эти мысли снова что-то с ним сделали, и взгляд снова приковался к белой шее и резко очерченному подбородку. Цзян Ваньинь не смотрел в его сторону, они едва обменялись приветствиями — дань вежливости и ничего более — но это не-смотрение было столь ощутимым, столь тяжеловесным и пробирающим до костей… Никто, казалось, этого не замечал. Дочери Цзян Ваньиня улыбались и ничуть не терялись рядом с девами из клана Цзинь, раззолоченными и хорошенькими, как птички в клетках богатых хозяев. И с Цзян Ваньиньем они держались свободнее, уже не замирая в опасливых предчувствиях. Теперь было видно, как они похожи — первая госпожа в шелковом сиреневом платье даже заплела схожим образом косы. Вторая госпожа была одновременно проще и ярче, но обе еще ждали своего расцвета. Лань Сичэнь иногда размышлял, хотел бы он повернуть время вспять, чтобы исправить горестное и насладиться ушедшим, но каждый раз лишь укорял себя в слабости. Так думают несчастливые и несмиренные люди, которым не дают покоя их ошибки. Но все же снова и снова это желание возвращалось к нему, почти неотвязное в уединении его цзинши и все более редкое в последние месяцы. Только сейчас Лань Сичэнь это понял. Думал ли он об этом хотя бы раз после возвращения из Пристани Лотоса?.. Цзян Ваньинь вдруг глянул на него, поднося чашу к губам, и жаркое смятение на мгновение ослепило все чувства. Лань Сичэнь едва удержал приветливую улыбку на лице. И в этот момент всего стало чрезмерно — собственных чувств, чужих разговоров, темного, нечитаемого взгляда Цзян Ваньиня. Голову повело от запаха вина, еды и тяжелого аромата курильниц. Слабость тела была неприятна, но с ней можно справиться, никто и не заметил бы неладного… — Цзинь Лин, уже поздно, а вставать на рассвете. — Голос Цзян Ваньиня был ровным, но прокатился по коже дрожью. — И мне еще нужно обсудить кое-что с главой Лань. Мы покинем вас первыми. Лань Сичэнь одновременно и был готов, и не был, только теперь выбора не было. На решительность Цзян Ваньиня, сменившую его холодность, он мог ответить лишь тем же. Он чувствовал, что подчиняется чужой воле, и сейчас это волновало, а не унижало. — Глава Цзян и я прогуляемся до наших покоев, — сказал Лань Сичэнь, вставая. Гостевые комнаты действительно располагались в одном крыле. Цзинь Лин не предложил ему остановиться в том павильоне, который он всегда занимал при бывшем главе. При Цзинь Гуаньяо. Тот павильон был удобен, но Лань Сичэнь был рад в него не возвращаться. — Встретимся завтра. — Цзян Ваньинь обвел строгим взглядом присутствующих. — В оговоренное время. Добавлять «а кто опоздает, тому я ноги переломаю» он не стал, но все, кажется, услышали это внутренним слухом. Лань Сичэнь с улыбкой, смягчившей слова Цзян Ваньиня, кивнул, и они вышли из ярко освещенного зала — достойно, на должном расстоянии друг от друга, неторопливым, уверенным шагом. Никому и в голову не пришло бы, что за дела они собираются обсуждать. Может быть, налоги с речных торговцев или последний императорский указ. Забавно, подумал Лань Сичэнь, хотя внутри все замирало. От слуг они отказались, слуги бы только мешали, но до покоев Лань Сичэня дошли в молчании, сгущавшимся с каждым шагом. Перед дверью уже едва хватало воздуха — им обоим, судя по напряженному лицу Цзян Ваньиня. Чем бы ни закончился разговор, это все равно будет… хорошо. Это жизнь, которая горела в груди так же, как золотое ядро. — Мне действительно хотелось с вами кое-что обсудить, — сказал Цзян Ваньинь, глядя на дверь так, будто она вела не в изысканные — если не считать чрезмерного обилия золота — покои, а в худший из кругов ада. — Я рад предложить вам чай. Чай действительно пришлось заварить — самый легкий, с травами, которые призывают сон, а не прогоняют его. Цзян Ваньинь наблюдал за его приготовлением так пристально, словно думал, что Лань Сичэнь планирует его отравить. — Вы по-прежнему первый в мире заклинателей. Движения легки, как стрекозиный полет, рукава подобны облакам. О. Лань Сичэнь едва не уронил чашку. — Благодарю, — сказал он, поднимая на Цзян Ваньиня глаза — тот выглядел сосредоточенным, будто и не сравнил только что Лань Сичэня с изящной красавицей. Оценивать красоту безнравственно и бессмысленно. В это мгновение он мог поклясться, что не видел никого прекраснее Цзян Ваньиня, резкие черты которого в свете фонаря и жаровни приобрели неуловимую тонкость, как на рисунках старых мастеров. Скулы, которые ласкал отсвет пламени, брови — росчерк кисти великого живописца… — Я никогда не собирался вступать в связь с мужчинами. Вы, насколько я знаю, обычно тоже избегаете лишних трудностей. — Цзян Ваньинь сорвался с твердого тона, словно не находя слов, но зато еще выше поднял подбородок. — Это ни к чему. Нет ни одного веского довода… Такая прямота требовала от Лань Сичэня открытости, которая давалась трудно — слова казались колкими и неровными, путались и застревали на языке. — Я не искал доводов. Помните, я говорил про ошибки и правила… Я не сумел объяснить, моя вина и в этом тоже. Но сейчас я знаю одно — пусть это станет ошибкой, я готов ее совершить. Для себя и вас. Я все время думаю о вас, Цзян Ваньинь. Но важно лишь то, хотите ли этого вы. — Даже так, — хмуро и словно бы смирившись проговорил Цзян Ваньинь и пригубил чай. Добавить Лань Сичэнь ничего не мог, поэтому тоже отпил терпкого, пахнущего летом чая. Со стороны, должно быть, они выглядели очень благопристойно. — Все это так нелепо. Даже глупо, мне следовало сразу же вас остановить. — Цзян Ваньинь снова смотрел на него, и глаза в полумраке казались черными агатами. — Но вы сделали неприятнейшую вещь. Знаете, когда о чем-то не думаешь и даже вовсе не представляешь, то и не хочешь, а когда это показали… Уже непонятно. — Я смиренно прошу прощения, — сказал Лань Сичэнь, хотя какое там смирение? Сердце забилось чаще и захотелось накрыть его рукой, приглушая стук. — Вы рады. — Цзян Ваньинь усмехнулся, и вот он вдруг показался смирившимся. Или решившим поддаться… неправильному. — Но прощения прошу все равно. — Лань Сичэнь сложил руки на коленях, глядя прямо в лицо Цзян Ваньиня. Какие-то долгие мгновения они сидели молча, Цзян Ваньинь отвел глаза почти сразу, но ничего не сказал про пристальный, совершенно непристойный взгляд Лань Сичэня. Благоухание пионов морочило разум, и можно было сделать все, что угодно, что в другое время и с другими людьми — никогда бы. — Вы тоже чувствуете себя дураком? — спросил Цзян Ваньинь, разбивая полусонное-полустрастное очарование тишины. Спросил грубо, с изрядной долей раздражения, но щеки у него потемнели от краски — при дневном свете румянец, наверное, казался бы нежным и ярким. У Лань Сичэня сердце застучало так болезненно сладко, что он едва не забыл ответить. — Нет. Я люблю каждое мгновение этого вечера. Что может быть лучше правды? Цзян Ваньинь шумно вздохнул и внезапно закрыл обеими ладонями лицо. Жест, который Лань Сичэнь никогда не ожидал увидеть. Он даже протянул руку в изумлении, но не успел коснуться — Цзян Ваньинь снова смотрел на него. — Тогда хочу сказать вам, что именно дураками мы и выглядим. Которые ни с того, ни с сего захотели… Ладно. Лань Сичэнь не услышал про дураков, только про — захотели. Оба. Он же не мог оговориться? — Все же мне никогда не нравились мужчины, — раздраженно добавил Цзян Ваньинь. — Безумие какое-то. Лань Сичэнь думал, как лучше подобраться к нему, чтобы поцеловать. Ведь можно уже целовать?.. — Но хорошо, хорошо. — Цзян Ваньинь потер переносицу пальцами и вдруг встал. — Думаю, мы друг друга поняли. Спокойной ночи, Цзэу-цзюнь, на рассвете увидимся. Лань Сичэнь не попытался остановить его лишь потому, что от удивления лишился дара речи. Нет, он не понял. Или понял слишком хорошо. И его понимание предполагало другое окончание разговора. Хорошо, что никто не смел зайти в его комнаты без разрешения, иначе возникла бы большая неловкость: глава Лань не должен смущать умы и потрясать устои, хохоча в голос над маленьким столиком с остывшим чаем. Но засыпал Лань Сичэнь с согревающим чувством надежды и самыми бесстыдными ожиданиями.

***

Ночью кажется, ну что за ерунда — встать в предрассветной темноте. Можно потерпеть, зато потом, в бодрящей прохладе нежно розовеющего утра все будет хорошо и складно. Мэйли едва не застонала, когда служанка разбудила ее и зажгла в комнате свечи. Ну и темень, до рассвета еще должны быть часы и часы… Пока она умывалась — пахнущую цветами воду принесли в позолоченном тазе — небо успело посереть, а служанка два раза нетерпеливо заглянуть в комнату. Надо было поторопиться. Мэйли очень нравились рассветы, но еще больше ей нравилось спать. Цзинь Лин пугал ее обычаем ордена Гусу Лань вставать в пять утра зимой и летом, и именно сейчас мысль об учебе в Облачных Глубинах заметно потускнела в своей желанности. К террасе, на которой собирались охотники, она пришла одной из последних, но глава Цзян ничего не сказал. Даже наоборот — посмотрел едва ли не сочувственно, он сам не казался бодрым, хотя в отличие от Мэйли не зевал за рукавом. Сяцзунь наоборот была не по времени воодушевлена и даже притопывала ногой от нетерпения. Кто бы ожидал от нее такой воинственности в несусветную рань! До холмов, заросших жестким, колючим кустарником, лететь было и не далеко, и не близко — заскучать Мэйли не успела, но смогла проснуться. Нет лучшего средства, чем холодный ветер в лицо, и голодный желудок — приготовленный завтрак пришлось оставить почти нетронутым. Охотников было много, особенно, в золотых (по правде сказать, у большей части — бледно-желтых) одеждах ордена Ланьлин Цзинь. Мэйли держалась рядом со старшими учениками Юньмэн Цзян и пару раз ловила на себе взгляд главы, одобрительно ей кивнувшего. Сяцзунь разговаривала с девой в светло-голубом, чья белая лента довольно кокетливо была вплетена в волосы, да и выглядела эта дева из Ланей вполне дружелюбно. Надо будет потом расспросить, о чем они болтали, рассеянно подумала Мэйли и прошлась вдоль кромки высокого, будто пыльного кустарника. Не лучшее место для охоты, ничьи наряды не спасутся от колючек. Страшно не было: пока все было слишком праздничным и веселым, совсем не то, чего ожидала Мэйли. Молодые господа из Цзиней кланялись ей издалека, не отходя от Цзинь Лина, а тот выглядел одновременно озабоченным и нетерпеливым, будто все вокруг только мешали ему ворваться в чащу и побеждать чудовищ. Адепты Юньмэн Цзян лениво переговаривались, руки, правда, все держали на рукоятях мечей. Немногочисленная свита Цзэу-Цзюня ждала сигнала к началу терпеливо и молча, но и в ней были жертвы общего легкомыслия: белые одежды мелькали в толпе, а Сяцзунь все секретничала с кокетливой девицей. Мэйли закатила глаза — благо никто не видел — и снова прошлась вдоль кустов. Таинственнее и зловещее пыльные заросли не стали. — Мэйли! Глава Цзян беспокойно хмурился, как будто из-за куста готов был выпрыгнуть демон или живой мертвец. Пришлось отойти, но все равно Мэйли почувствовала себя лучше. Ждать всегда одиноко. — Держись рядом со мной или кем-то из старших. И никуда не отходи, слышишь? Наверняка все адепты получили приказ не спускать глаз ни с нее, ни с сестры, но Мэйли молча кивнула. Это было странное чувство, она еще не привыкла — о ней и заботились как никогда в жизни, и эта забота обременяла. Она же не маленький ребенок и уже была на охотах! И они не были такими празднично-безопасными, как эта. Но Мэйли солгала бы, сказав, что ей было неприятно. В жалких на первый взгляд кустах оказалось на удивление много нечисти, мелкой, но пакостливой. Убивать такую несложно, но к полудню Мэйли обзавелась несколькими зудящими царапинами и онемевшим локтем, в который успела вцепиться самая обычная змея. Глава Цзян тогда оказался рядом, но, взглянув на серо-зеленую гадюку, только и сказал «Осторожнее». От змеиного яда заклинатели не умирают, разве что самые слабые. Ну, или искусать их должны с ног до головы! — Молодая госпожа может опереться на мою руку, — совершенно по-дурацки предложил один из младших Цзиней, будто Мэйли поранила ногу. Еще один вдруг стал совать ей мешочек с лечебными травами. Цзинь Лин закатил глаза — точно, как глава Цзян, а потом приказал всем торопиться, колючие заросли расстилались целым морем, а солнце было уже высоко. Испытывая одновременно досаду и недоумение, Мэйли зашагала вперед, крепче сжимая меч. Поискала взглядом Сяцзунь, но та, кажется, отстала вместе с новой подружкой. Это вообще не обеспокоило Мэйли, ни капельки, они и не обязаны все время держаться рядом. Цзинь Лин кивнул ей, молча показывая на тропу — не человеческую, оленью — ведущую вниз, к самым густым кустарникам. Почти деревьям. Стволы были толстыми и особенно пыльными, откуда тут столько песка и грязи? — Мерзкое местечко, — сказала она вполголоса, и Цзинь Лин согласно хмыкнул. Кто-то из его свиты поспешил объяснить, что в этих местах не селятся люди, слишком неплодородна земля, вот нечисть и разводится. — Каждый год прочесываем, чтобы ничего крупного не завелось, — добавил тот Цзинь, который предлагал ей лечебные травы, и вздохнул. — Но место мерзкое. — Тут когда-то шли сражения. Старые. Я имею в виду, совсем старые, еще до Низвержения Солнца. — Незнакомый адепт Гусу Лань оглядывал кусты так, словно пытался увидеть трупы и брошенное оружие. — В книгах пишут, что земля тут порченая из-за заклинаний. Это было интересно, Мэйли послушала бы еще, но с ветвей посыпались темные шары «липучки» и стало не до разговоров. Паразитирующая на темной ци дрянь была опасна разве что для тех оленей, что ходили по тропе, но и оставлять ее было не принято. Тем более, что заводилась она там, где водилась нечисть покрупнее и поопаснее. Мэйли подняла голову, осматривая переплетенные, почти голые ветки, но обычно лепившейся гроздями «липучки» видно не было. Кусты, о которые успело порваться платье — жалко, конечно, но к этому Мэйли была готова сразу, охота это или нет? — стали более редкими и уже не надо было пробивать путь мечами или заклинаниями. Вот бы спалить все это, сразу бы стало легче дышать! Она нагнулась, чтобы отряхнуть зацепившиеся за подол колючки, когда услышала крик. Вернее, сначала был треск и шум, будто обвалилось что-то тяжелое, а потом закричали… Сяцзунь! Мэйли со всех ног бросилась по склону, не обращая внимания на хлещущие по ногам и плечам ветки. Заметила только, как рядом оказались двое адептов Юньмэн Цзян — по обе стороны, один придержал ее, не дав упасть, когда под ногой оказался сухой, присыпанный песком корень. Бежать по рыхлой, проваливающейся земле было тяжело, сердце колотилось от сбившегося дыхания… Глупо, глупо! Ее же учили! Она не должна терять спокойствия! Но Сяцзунь не кричала бы просто так. Цзинь Лин на бегу отдавал приказы, и над кустарниками бледно-золотыми сетями вспыхивали заклинания. Он бросил быстрый взгляд на Мэйли и чуть замедлился, давая ей его догнать: на небольшую, странно круглую поляну они ступили одновременно. Здесь уже было много людей, но первое, что ударило, как волна, была вонь разлагавшейся плоти и чего-то еще, сладко-гнилостного, отчего к горлу подступила тошнота даже несмотря на все тренировки и талисманы. Люди расступились, пропуская ее и Цзинь Лина, и Мэйли увидела Сяцзунь — ее прижимал к себе глава Цзян, а она прятала лицо у него на груди, безвольно опустив руки, и тряслась всем телом. Это было… странно и страшно. И все же главное, что почувствовала Мэйли — облегчение. — Дядя? — коротко спросил Цзинь Лин, глядя не на главу Цзян, а в центр поляны. За полупрозрачной пеленой запечатывающего заклинания и спинами адептов всех орденов виднелись песчаные отвалы и дыра в земле. — Гнездо паучьего собирателя? — Крупного и старого. Мэйли вздрогнула, едва удержавшись, чтобы не сделать шаг назад. «Собирателем» тварь называли потому, что собирала трупы жертв — впрыснутый яд разъедал тела изнутри, но кожа схватывалась, будто становясь сосудом, в котором плескалась гниль. Запах над поляной становился все тяжелее и гуще, тошнота подступила снова. — Его нашла вторая молодая госпожа Цзян, — сказал кто-то. — Почти провалилась, но удержалась. — Насмотрелась, бедняжка. — Голос был тихий, и Мэйли не увидела, кто говорил. Вспомнила: паучьи собиратели медлительны и хрупки, на сильных и взрослых они не охотились… Кислый комок подкатил к горлу, и Мэйли торопливо зашагала к главе Цзян и Сяцзунь, словно ее подталкивало что-то в спину. На Сяцзунь в объятиях отца — другое слово сейчас было бы неуместно — смотреть было неловко и страшно, вонь переворачивала желудок, и, наверное, надо было помочь, спуститься в гнездо, посмотреть самой, из-за чего у сестры все так… плохо. Любопытство и нежелание показаться трусихой почти пересилили. Мэйли даже остановилась, не дойдя до главы Цзян и Сяцзунь, Цзинь Лин за спиной снова командовал — надо было присоединиться к нему и отряду, спускавшемуся под землю… — Мэйли, — позвал глава Цзян, протянув руку, и она не стала стоять дольше. Шагнула вперед и тут же он притянул ее к себе, железной, защитной хваткой. В отцовских объятиях было безопасно. Наверное, они с Сяцзунь выглядят слабачками и плаксами, думала Мэйли, ухватив отца за кожаный пояс, — другой рукой она держалась за предплечье Сяцзунь. Та уже не дрожала и не всхлипывала, но все равно не отстранялась. Было тепло и тесно, так по-хорошему тесно. — Сейчас вернемся в Башню, — сказал отец, прижимая их к себе — с силой, которая не подавляла, а защищала. — От твари избавятся. — Наверное, он уловил легкое движение Мэйли, потому что прижал ее крепче. — Им не нужна помощь, это дело Ланьлин Цзинь. Мы не вмешиваемся. И не надо тебе на это смотреть, Мэйли. Хотелось сказать, что она не какая-то там неженка, пугающаяся трупов, но Мэйли промолчала. Нельзя было обижать Сяцзунь. И, наверное, она все-таки немножко неженка. От вони даже тут плохо, а в гнезде ее обязательно стошнит. И еще внутри что-то таяло и тело казалось слабым, словно ноги еле ее держат и потому есть только одна опора — твердая грудь и руки главы Цзян. Лицо вдруг стало мокрым, и Мэйли с недоумением подумала, неужели Сяцзунь так плачет, что промочила все его одежды? Но это были ее, Мэйли, слезы. Очень глупые, она же даже ничего не видела, на нее не нападали… Странно, что глава Цзян еще не отчитал их с Сяцзунь… ну, ладно, хотя бы ее за малодушие и пустые слезы. Они, наверное, так его позорят. — Никто не причинит вам зла, — сказал глава Цзян, на мгновение сжав их еще крепче. — Я не позволю. Даже если Мэйли не могла поверить в это всем сердцем, ей все равно было так спокойно, как никогда раньше не было.