Лабрис и фасция

Ему снился дурной сон. В нём он будто бы проживал всю свою жизнь в донельзя странном мире: зачиная с захудалой деревушки в горах, продолжая большим городом с неясными драндулетами, что, словно огромные жуки, ползли по каменному настилу на своих круглых чёрных лапах, издавая адский рёв и выпуская зловонные испарения. Эти картины сменялись видами большого зала с многочисленными кубами, за которыми восседали, кажется, люди, разодетые все как один, похожие и неотличимые друг от друга. Терпя это зловредное сновидение, он смутно различал очертания длинной гусеницы, ползущей по просторам степей да изрыгающей косой столп дыма — бросающие его в дрожь. Затем следовали пейзажи моря, полей, засеянных разными агрокультурами... И что бы значило это слово?.. — спрашивал сам себя он, не переставая видеть диковинный сон. Вдали виднелись очертания окропленных светом плоскогорий, откуда также вздымалось нечто тёмное и пеленой укутывало воображение. Вскоре взору нашего героя открылся поистине небывалый морок: гигантские, величиной с гору скалы, со множеством прорубленных в них пещер, прикрытых не таящим, точно волшебным, льдом и острые пики каменных сосен, пронзающие сами небеса. Куда же я попал? — всё вертелось у него его голове при лицезрении этих чудес. Последующие моменты, сквозь которые бежал поток гипноза, одурманивающий сознание мужчины, кроме всего раскрывали ещё пущие невероятности. Чего только стоила морда крылатого зверя, пожинающего души грешников, отправленных внутрь его и уносимых куда-то в заоблачную синеву. Как будоражило само естество неспокойного явления, материализовавшегося то ли по воле божьей, то ли по шутке дьявола. Итак, грёзы медленно, но верно стали сходить на нет — всплывающая канонада однородных образов и подобий была тому подтверждением. Всюду, куда ни глянь, присутствовал единственный женский силуэт, который не стеснялся появляться пред ним и днём, и ночью, и в горе, и в радости. Казалось, он тоже предавался этому несвойственному и необъяснимому чувству привязанности, теплоты и нежности, пока сердце его, как он ощущал, начинало биться чаще. Затем пришли иные радости: лики детей, юношей, взрослых девушек и мужчин. Размытые отзвуки криков, плача, писклявых возгласов и пожеланий сменялись тонким, но осмысленным говором, что превращался и изменялся всё больше и больше, становясь грубым, уверенным и приобретая самостоятельные мотивы. На этом месте видение уже совсем поблекло и размылось: лишь ощущение близости хранилось в этой фантасмагории до самого конца, после чего всё погрузилось во мрак... — А-а-ах! — сорвалось с уст мальчонки, в холодном поту вскочившего с высокой лежанки нар, пробудившись от кошмара, — «что за чертовщина! Лиходейство! Порча!» — подумалось ему при судорожном мельтешении пальцев и сдавленном, приглушённом дыхании. Юный носитель разума едва не свалился со своего ложа, оторвавшись от тревожащих объятий Морфея. «Это ж надо, давеча совсем снов не видывал, а тут такой... протяжный что ль» — подумал малец, стараясь унять беспокойное сердце. По мере того, как его адамово яблоко принимало своё привычное положение и более не скакало вверх-вниз, напряжение парнишки планомерно сходило на нет. Итого, откинувшись спиной на шуршащий настил, накрытый грубоватой, с виду истерзанной тканью, мальчик (несвойственно для себя) задумался. Мысли с головой захлестнули его сознание, наподобие прорвавшейся дамбы — знатный ворох туманных слов неведомого значения пронёсся по чертогам его разума. Когда внутренняя буря улеглась, а малой наконец-то сумел расставить всё открывшееся ему по полочкам, настало время определённых выводов... Юнец, как он сам уразумел, достиг сознательного возраста и теперь смотрел на всё своё прошлое через призму воспоминаний: отчетливых и вполне понятных. Тем не менее, когда вы шаритесь по эпизодам прошедшей части вашей жизни настолько ясно и отчужденно, словно со стороны, это наводит некое беспокойство, если не страх. В любом случае, молодец не придал этому внимания, сославшись на последствия неожиданного сновидения, в коем он тоже будто бы прожил многие годы другой личностью, не собою. Ведь он прекрасно помнил, что зовут его Арам, что он сын своего отца, брат сестры, а по совместительству надежда и опора семьи, ныне оказавшейся в крайне пагубном положении, а точнее — в реалиях рабства. Сказать по правде, раньше это не подымало с глубин его сущности каких-либо пластов неприятия и борьбы, но не тут-то было: сейчас парня прямо-таки распирало чувство вопиющей несправедливости и досады. Не понимая, отчего эта перемена, он всё же обуздал разыгравшегося беса и принялся усиленно соображать, нуждаясь в поисках решения этой фундаментальной проблемы (хоть он и прожил добрых десять лет при таком бытийном укладе, однако в тот момент для него не существовало большей дикости, чем та данность, в которой он оказался). Отсюда и берёт начало этот причудливый нарратив — мудрёное повествование, вызванное незатейливым фортелем судьбы и открывающее читателю сказ о невольнике, которому было суждено преодолеть тернистый путь из грязи в князи и обрести ценности, что после возымеют сакральное значение не только для него самого, но и для всей цивилизации в целом. На латифундии г-на Кальяса (мецената и общественного деятеля) утро протекало по-обыденному размеренно: загорелые рабы всех родов и мастей трудились под медленно восходящим светилом, обрабатывая бесконечные ряды оливковых и виноградных деревьев, собирая только что поспевшие плоды и изготавливая из них вины и масла, коими на всю империю славилась провинция Ора. Подгоняемые пристальными взорами редких надзирателей, что стояли немного поодаль с кнутами на поясах, команды бесправных батраков изнеможенно собирали грозди спелых ягод с раскинувшихся ввысь ветвей, складывая их в плетёные корзины и таща на своих сгорбившихся спинах к дверям склада. Право слово, этот участок работ был самым притягательным для всякого невольника, так как включал в себя мягкий надзор, не столь частые, хоть и болезненные порки и, самое главное — возможность стащить чего-нибудь съестного сверх установленной нормы. А сам паёк, что выдавался этим говорящим орудиям раз в день, был рассчитан ровно на то, чтобы поддерживать их в способном к труду состоянии: как не позволяя совсем одряхлеть, так никогда и не насыщая полностью. Посему, возможность умыкнуть немного снеди про запас и после вкусить её в близком кругу ценилась на вес золота. В подобных реалиях и жил незрелый Арам, в то время ещё мальчишка, у которого и молоко на губах не обсохло. Будучи обложенным заботами со всех сторон, он из кожи вон лез, помогая своему родителю, когда резво перебирая тонкими, немного кривоватыми ножками, таскал с места на место тяжеленные вместилища с гроздями винограда, завоёвывая тем самым уважение многих на плантации. Однажды под конец буднего дня (коих было семь в неделе) шкет одним ухом уловил молву, исходившую от двух мужичков с тёмного цвета кожей. Пара рабов с выступающими нижними челюстями придавалась воспоминаниям о былых временах, с вожделением представляя дышащие свежестью леса и просторы зелёных равнин, где обитали их вольные предки. Эта тема так заинтересовала молодой ум, который совсем недавно перенёс значительные перемены, что Арам, человек рассудительный (и, самую малость, мнительный), оставшись наедине перед самым отбоем, решился расспросить папу по данной теме: — Отец, вы никогда не рассказывали, как мы лишились свободы? — сдержанно полюбопытствовал юнец, ненароком заставив родителя опешить. Выйдя из секундной прострации, батюшка молодца нахмурил лоб, явно подбирая нужные слова: — Послежде пали остроги запада, где царствовал Зефир, мы с твоей матушкой бежали на кораблях прочь из охваченной огнём страны, но были схвачены и выданы имперским работорговцам, — проговорил с ноткой безысходности взрослый, потирая мозолистые руки, — у этих торгашей и выкупил нас Хозяин, тогда-то мы и попали сюда. — Значит... — поджав губы, промямлил паренёк, словно в нерешительности, продолжать ли расспрос дальше. — Будет тебе, всё в своё время, а теперича давай-ка спать, — в его уверенном голосе прозвучали нотки искренней любви, отчего созревающему отпрыску осталось лишь сокрушенно кивнуть. Растормошив смолянистые волосы младшего, глава семейства устало прилёг на заправленную соломой койку и мысленно одарил поцелуем свою дочурку, что проводила ночь в бараке для женщин. Скоро всё помещение заполонили гипнотические сопения и похрапывания, сливающиеся в удивительное созвучие и накладывая серьёзную сонливость на всякого бодрствующего, завлекая его обратно в страну грёз. Последним провалился в забытьё наш товарищ, продолжительно фантазируя и кумекая над тем, как ему выбраться из этого заколдованного круга и познать запретный плод воли. Он лежал на спине. В лопатку, как нарочно, впивались острые концы сухих стебельков, вызывая тупое раздражение и зуд. На его смиренной физиономии играли лучи восходящего солнца из раскрытого окна, озаряя тёплым светом и незаметно пробуждая. С трудом разомкнув потяжелевшие веки, парень свесил ноги с края постели, привставая. Ощущение было не из приятных: «Ох, ну что ты будешь делать, опять отнялась» — подумалось ему, пока оживала обвисшая рука, вспоминающая, что не живёт сама по себе, а управляется мозгом. Первое время она была такой лёгкой и слабой, что реагировала заторможенно, как и ноги, что также норовили бессильно согнуться в коленях. Малость раздосадованный от сего неловкого положения, молодой человек, пошатываясь, в конце концов взял себя в руки и, закончив приводить себя в порядок, неуклюже поплёлся за провизией... Дневная сутолока текла своим чередом, каждый член общины с отрешённостью выполнял привычные задания, методично сокращая фронт работы. Тем временем в небесной синеве сгущались тучи, затягивая сизым гуртом небосвод. В отдалении раздавался всё нарастающий гул грома, отчего порою чудилось, что это невиданный волшебник заговаривает массивы облаков, наводя колдовство на бренных смертных и изгоняя молниями всю тленную пакость божьей рукой. Работающий в поле отец Арама, оперевшись на черенок мотыги, внезапно вытянул кверху лицо и вгляделся в черноту. Тык — на лоб труженика плюхнулась здоровая капля, ознаменовывая низвержение проливного дождя. В мгновение Ока с вышины наземь выплеснулся огромный ушат воды и в виде капелек жидкости, слившись налету в стройные линии, лихим каскадом рухнул на поверхность твердыни. Признаться, люду было страшно (чуточку боязно), как никак, давненько он не становился свидетелем столь очевидного и подавляющего могущества божественных тучегонителей. Тотчас особо верующие уникумы рухнули коленями на рыхлый грунт, бормоча под нос нечто, подобно мантре несуразное, неторопливо утопали в зыбкой слякоти. Одни чудики под завесой дождя обращались к первородной матери, другие возносили хвалебные почести собственным языческим тваребогам, походящим чем-то на мифического Дагона и ветхозаветного Молоха. Между тем, юноша поглядел на многоярусные клубы туч, сглотнул в благоговении и, похлопав глазами, почувствовал, как тяжелеет его изношенный балахон. Но, естественно, долго это наваждение длиться не могло — достаточно быстро народ очухался, превозмог резкие порывы ветра да плывущую под ступнями почву и возвратился к делу. С учётом новых условий, рабочий процесс претерпел видимые изменения (и не сказать, что в лучшую сторону). Крохотные лужицы воды, что заполняли доверху испещрённые трещинами низины, стремительно преображались в ручьи, давая старт настоящему грязевому половодью, которое, в свою очередь, порождало эрозию и выражалось в бурном, бесконтрольном селевом потоке, сходившему с распаханных площадей. Излагая без утайки — случился несущественный эксцесс, при коем некоторая часть барского хутора (виллы достопочтенного Кальяса Орасского, филантропа и нравственно богатого землевладельца) как бы случайно просела под собственной тяжестью и потихоньку, будто не желая никого отрывать от важных занятий, под напором землицы скатилась прямёхонько к подножию холма, остановившись там в целости и сохранности. И каково же было недоумение владельца предприятия, вышедшего из залы в соседнюю комнату, только чтобы стать свидетелем развернувшейся сплошь и рядом неистовой стихии. — Мать честная! — оказалось единственным, что воскликнул альтруист, прежде чем потрясённо сигануть обратно в дом. В остальном этот непогожий будень ничем не отличался от предыдущих, оставив в памяти социума лишь последний взвизг землевладельца. «Институт рабства уходил корнями глубоко в прошлое, когда в поднебесной царили хаос и тьма, овивая сей парадигмой все сферы общественной жизни; и даже спустя миллениумы лет расцветов и падений, сменяющих друг друга в извечном цикле, он крепко держался лозами за весь приевшийся жизненный уклад, насыщаясь, словно светом, греховной жадностью и подпитываясь влагой классовой поляризации. И нехотя поддавшись воле разумных созданий, данный феномен ослабил хватку исключительно там, где держать невольный труд нецелесообразно, то есть — на севере, где испокон веков властвовали морозы, долгие зимы, холода и завесы грозных облаков, денно и нощно скрывающие своды эмпирея. Более того, суровые вьюги и неостановимый ледостав, возникающие из года в год, тоже накладывали определённые издержки, превращая края дальних оконечностей континента в жестокие места сокрушений и невзгод, однако свободные от пороков юга и объединённые едиными начинаниями. Мир, коллективизм, взаимопомощь — оные заветы исстари служили краеугольным камнем приспособления к окружающей среде у народов Борея, позволяя им практиковать земледелие в непригодных для того условиях и, как следствие, выживать». — Очерк заслуженного учёного и государственного деятеля Империи, Гандизэльвуса Публия Сатерийского. Это произошло в преддверии знаменательного события — ритуала посвящения в ручные орудия эксплуататоров, что представлял собою импровизированный вернисаж со слезливыми поздравлениями, сердечными сочувствиями и скромным забойным тесаком, которым совершался акт кастрации подросших рабов. Конечно, такая перспектива несла малоприятный характер, и абсолютно не радовала прознавшего об этом Арама, кому сама мысль о потере полового органа внушала инстинктивное отвращение и гнев. К его изумлению, для всех кругом таковая реалия не являлась ничем одиозным, а походила на что-то само собой разумеющееся. Оторопев, герой поймал себя на мысли, противоречащей буквально всему его мировоззрению. Устоявшиеся догмы рассыпались прямо на глазах, а мозг судорожно перерабатывал поступающую информацию, осмысливая знатный эшелон несоответствий и прозрений. В одночасье зрение парня ослабело, взором овладела искрящаяся пелена, вмиг отнялся слух, затем и тело, и он ухнул в обморок... — А-ар-р-а-ам-м! — эхом пронеслось в черепушке хлопца, пока чья-то могучая рука тормошила его, выводя из отключки, — сын мой! Ты очухался?! — Да, — глухо произнёс мальчонка, сглотнув подступивший к горлу сухой ком. Хорошенько откашлявшись и переборов першение, он огляделся. Судя по всему, его обессиленное тело перетащили на нижние нары, где и оставили лежать, до прихода родных. Сейчас же вокруг скопилась ватага мужланов с взволнованными минами. Заверив толпу, что с ним всё в порядке, побледневший шалопай остался наедине с папой, желая излить душу. — Отец, молю вас, упасите меня от этого произвола! — начал черноволосый, буравя взглядом потёртые лямки сандалий, — чем я заслужил такую участь? Буде ваш покорный сын прогневал как-то богов, то он со всею прытью искупит злодеяния свои! — О чём глаголишь ты? Никак в толк не возьму, — смущённо почесал бровь муж с изуродованными ушами, что непроизвольно дёрнулись, точно предчувствуя неладное. — Эдакая напасть, за что мне холощение? — взмолился молодец, упав в колени батюшке, снова вынудив того остолбенеть. Видели бы вы выражение лица старшого, что менялось от угрюмо-зычного до стыдливо-горемычного прямо на глазах. Побродив меж рядов коек, как будто на что-то решаясь, он велел своему наследнику обождать здесь, а сам умчался невесть куда, да так, что аж пятки сверкали. А покинутый малой своевременно оклемался и поплёлся дальше тянуть лямку. Отец Арама воротился завтрашним утром, пошатываясь и навеселе, прежде чем завалиться на боковую. Впрочем, это не освободило его от положенной работы: клюя носом, он выполнял норму от рассвета до заката, под конец дня получив пару-тройку кровавых порезов от плети да шишку на макушке (от нечаянно прилетавшего туда камушка). Тем не менее, было заметно его отличное настроение, а приподнятые уголки губ говорили красноречивей любых слов. Сын тоже наблюдал окрылённость родителя, но всё не мог набраться смелости и поинтересоваться, с чего бы вдруг такая перемена. Итого, сызнова собравшись перед отбоем, пара завела разговор о насущном. — Отец, просветите меня, что за радость намедни столь сильно согревала вашу душу? — с трепетом выдавил юноша. — Внемли мне, сын мой, я принёс добрую весть! — махнул рукой старче, располагающе улыбаясь, — встретил я на приёме у Господина давнего знакомого. Ужо в расход пошла и закусь с хмельным квасом, дак и бахнули чарку-другую бодрящего, ах и здоровеньки были! Говаривал он мне о былом, так и сердце брыкалось, думал, не выдержу, слезу пущу, хоть лопни-с, но выдержал! Сквозь зубы молвил! Чрез силу пил! — его мечтательный бубнешь радовал слух; и хоть Арама больше цепляла часть, касающаяся собственной дилеммы, перебивать отца было для него немыслимо. На исходе часа, благо, муж вернулся к искомой теме, объявив чуть торжественным тоном следующее: — Стало быть, сынок, собирай пожитки, держать тебе путь в армию! — Ась? — потупив взгляд, выдавил малец, не подозревая, куда впоследствии занесёт его нелёгкая. «Столбовые дороги, мощёные ровным слоем булыжника, выступают важным связующим звеном в транспортной сети регионов, сопутствуя крупным населённым пунктам в политике кооперации и специализации. По всей стране таких магистралей выложено много, они буквально пронизывают империю своеобразной паутиной, выступая в роли транзитных артерий, позволяя быстро и без лишней мороки добраться из пункта А в пункт Б, затрачивая при этом minimum усилий». — Выдержка из справочника по империи Тьяльфи для чайников (под редакцией С.В. Алерайо). Арам трясся в крытой повозке, битком заполненной всяким скарбом: ящиками, плетёными мешками, крупными свёртками хлопка и древками без наконечников. На месте кучера восседал долговязый мужлан военной выправки, в дряхлом балахоне, скрывающим доспехи и короткие ножны, что бугорком выпирали из-под его плаща. Правя ломовыми лошадьми, коих было две в упряжке, воин держал курс к предместьям города-крепости Урау, являющимися базой шестого разведывательного легиона, прикомандированного к северным границам государства. В окрестностях степей очагами раскинулись скромные соломенные крыши — никак деревушки пахарей, украшающие склоны приземистых холмов и пологих оврагов. Куда не посмотришь, всюду золотились поля ржи, переливаясь на ветру перламутром. Вдалеке же томились пепельные мастодонты — горные хребты запада, своими неприступными вершинами опоясывающие заселённые людьми земли. Кое-где особняком стояли ветряные мельницы, махая путникам своими широкими лопастями. Птицы парили высоко в небе, предвещая сухую, безоблачную погоду. То и дело юнец, поддавшись чуть вперёд, буравил взглядом их грациозные формы и молчаливо восхищался. Слегка переборщив с очередным выпадом, он наткнулся взором на пекущий овал Солнца. Поспешно спрятавшись за сенью холстяной крыши, парень ещё долго отходил от разноцветной кляксы, приставшей к очам. Наряду с этим, мимо их воза с завидной регулярностью проносился различный гужевой транспорт: от незатейливых телег до фешенебельных экипажей. Сын батрака не успевал провожать глазами одну вереницу повозок и колесниц, как её место занимала другая. А по бокам каменного шоссе нет-нет да и встречались одинокие фермеры, пасущие отару домашнего скота: овец, коз, порою и коров. В общем, поездка обещала быть насыщенной (разинутый рот и округлившиеся глаза сидящего в телеге желторотика неслабо так намекали на это). — Сэр, позвольте узнать, сколь долгим выйдет наше путешествие? — в момент редкой собранности, вопросил младой, — буде, конечно, я вас не отвлекаю. — Ну, сейчас мы на полпути к Надиру, административному центру региона, от него нам пыхтеть ещё часов эдак пять на север, всего выходит полдня дороги. Думаю, к вечерней заре будем у лагерной крепости, — навскидку определил извозчик, указав рукой куда-то вправо, на линию окоёма. — Вот оно как, хорошо, спасибо! — справившись разок, надо было и впредь утолять жажду знаний, — а этот ваш... Надыр, он какой из себя? Небось, весь вычурный? Для богатеев? — Ты недалёк от истины. Это огромный по площади коммерческий центр, где живёт уйма народа и чуть ли не все существующие в империи сословия: купцы, торговцы, чиновники, военные, пришлые, рабы, вольноотпущенники, аристократы и владельцы крупных капиталов! — с нескрываемой долей очарования, выдал служивый. — Пуще господина Кальяса? — недоверчиво переспросил парнишка. — Не то слово, этот старый прохиндей всего-то рядовой поставщик продуктов питания, а те столпы, что восседают в своих хоромах на заглавных улицах города, являются прямой опорой патриарха, как обладатели экономического, а значит и политического влияния, — толково разъяснил мальчику старший товарищ. — Ешь ананасы... — буркнул Арам, продолжая, — выходит, здесь ничего не мешает вести дела, на кой шут тогда здесь хата легиона? — Ха-ха, боюсь, всё куда заковыристее, чем может показаться. Басурманские племена далеко не так миролюбивы и цивилизованы, как хотелось бы. Чего и гляди, на нас с юга наседают всякие кочевые выблюдки. Спасу от них нет. Я вот сам с Нота, это край близ озера Нэль, так там что не день, то набег придурковатых блядей, называющихся не пойми как, — выругался муж, — поэтому и нужны оперативные подразделения, чтобы отражать неприятельские атаки! — кончил знающим тоном он. В таком духе и велась их оживлённая беседа, за которой время протекало незаметно - уже к трём часам пополудни на горизонте замаячили крыши мраморных соборов с блестящими шпилями и куполами. По мере сближения с полисом, перед спутниками всё отчётливее представали его монолитные стены (сорока футов в высоту), служащие для удержания неприятеля вне зоны жизнедеятельности горожан, не позволяя позариться на святые богатства... и жизни людей, конечно же. Приближаясь к этой серой громаде, Арам пялился на неё исступлённым взором, как рыба на суше разевая рот. Это величественное строение — диво, не иначе, запало молодцу в душу, кроме того, вызвало лёгкое чувство дежавю. По бокам дороги делали остановку посетители града: горланящие и гогочущие таборы наёмников, только что прибывшие с задания по патрулированию окраины леса Кралис - опасного места с засильем диких зверей и других дьявольских тварей. Ближе к высоким арочным вратам, что вели на ту сторону ограждения, повозка дуэта замедлилась, занимая очередь в колонне на досмотр. — Здарова, Юст, рад тебя видеть, — раздался грубый голос стражника, ответственного за проверку. — Доброго дня, — отсалютовал воин в накидке, снимая капюшон и выставляя на всеобщее обозрение коротко выстриженные каштановые волосы. — А кто этот сорванец на закромах? — спросил он с профессиональной отчуждённостью, указывая в кузов телеги. — Да, сынок моего боевого товарища – подался в легионеры, — пояснил вояка, сдержанно дёрнув уголком губ. — Нынче у вас дел невпроворот, того и гляди, сломается, — ухмыльнулся уполномоченный, давая сигнал своим коллегам пропустить странников. — Не, брат, тут ты ошибаешься, мальчонка в отца пошёл, такой же изворотливый будет, — бросив напоследок, простился со знакомым боец. — Надеюсь, удачи! — крикнул он в ответ, — а ты, парень, держи хвост трубой! Вняв дружеским наставлениям, Юст и Арам проехали под сводами гигантской арки, попав в стан захватывающей архитектуры. Изблизи выросла лилейного оттенка колоннада, укрытая горизонтальными перекрытиями, под которой раскинулся бурный рынок всяких приблуд и диковинного шмотья; храм многоликих божеств украшал левую сторону улицы, горделиво занимая привилегированное положение среди остальных построек. Словом, иные строения не выбивались из общей картины, ибо выступали в облике органичного дополнения, украшенные гладкими колоннами снаружи, они обрамлялись искусными горельефами и скульптурами владык погоды да природы матерей. Естественно, зеньки черноволосого вываливались из глазниц от лицезрения всех этих чудес. Особенно его и без того перегруженное внимание привлёк обелиск из чёрного булыжника, водружённый в центр кругового перекрёстка, вокруг которого проносились элегантные двуколки и дилижансы. Однако малец наблюдал отличную от эфемерной оболочки картину: «Воистину рассадник чревоугодия и похоти...» — отождествил суть этого оплота он, проницательным оком уличив все пороки затемнённых переулков, сильнейшим контрастном выступающие под завесой роскоши и приторной непорочности. Там, куда не проникал отсвет возвышенного ореола, принадлежащего знаменитому Гелиосу, бразды правления удерживала поганая чернь и темень... Обделённые судьбою, безучастные мешки биомассы прозябали в волглых закоулках, восстанавливаясь от изнеможения, отдыхая от худого бытия. В современном мире примерно две трети урбанизированного населения составляла преимущественно безвольная челядь, пресмыкающаяся пред суровой дланью господствующего класса эксплуататоров (капиталистов, наживающих материальные блага, феодалов, помыкающих собственными подданными и изводя подвластные десятины, рабовладельцев, ни во что не ставящих достоинства и свободы личности). Минув постоялый двор, в ком расположилась, судя по всему, делегация послов: вся знать в ней могла похвастаться кремовыми гиматиями с пурпурной каймой, странники застряли в незначительной пробке. — Сколько себя помню, всегда на этом повороте затор, хоть убей, — покачав головой, вздохнул тёмноволосый кучер. Паренька это мало беспокоило, он был погружён в оцепенение и никак не мог из него выбраться. На этот раз его заинтересовала дренажная система тротуаров: с желобами и рукавами, несущие функцию слива дождевой воды, позволяя сохранять плитку и дорожную брусчатку гораздо дольше, нежели без таких стоков. Чуть дальше пара невольников, присев на корточки, очищали забившийся канал, орудуя ручными дощечками и десницами, вызволяя из углубления мусор и прочую мерзость. У одного раба на месте руки торчала уродливая культя, которую изо всех сил пытались избегать очами прохожие. «Повезло, что не правая» — пронеслось в мыслях у новоиспеченного воина, в то время как поток колесниц рассосался, и двоица продолжила путь. Проехав по ещё не очищенного от лошадиного помёта проспекту, вдохнув приятнейший запах свежего навоза, тандем покатил вниз под скромным уклоном, объезжая визжащих вне домов ребятишек, что шныряли там и сям, образовывая хороводы, принимая участие в колоритных игрищах. Одно из таковых происходило как-то так: — Ой, что с тобой? — произвольно указав на девчонку в круге, обратился юный зачинатель. — Влюблена, — отчеканила эти слова она, сверкнув глазами в сторону. — В кого? — единогласным хором уточнили дети. — В василька! — живо отозвалась девчушка с покрытым теменем, направив перст на одного из детворы. — Ой, что с тобой? — вторили голоса, радостно проговаривая шаблонную фразу. — Влюблён! — отвечал им шатким сопрано другой мальчонка. — В кого? — вновь раздавался совместный возглас, влетая чрез распахнутые оконные ставни в ближайшие дома. — В ромашку!.. — продолжал он, передавая ход следующему из ребят. Забава обретала цикличность, позволяя мелким ещё долго наслаждаться подобным времяпрепровождением. Полагаю, не лишним будет упомянуть, что и наш герой лелеял надежду о присоединении к этой незатейливой потехе, увлечённо прислушиваясь и запоминая содержание этого диалога. И к тому моменту, как изречённые слова отпечатались у него в подкорке, ратник уже катил воз к боковым дверям поселения, намереваясь проделать последний отрезок пути до искомого пункта. В воздухе, между тем, держался антициклон: редкие облака расторопно соскочили с лазурного небосвода, освободив пространство для единственного горящего шара. Сиганувши к ящикам, Арам принял удобное положение и, подсунув под голову какую-то тряпку, задремал, превозмогая зной. Солнце скрылось за перевалами гор, разукрасив вечерней зарёй раскаты горизонта. Герой нашего правдивого повествования прикорнул бы, но внезапно возникающие толчки и качка вырывали его из бдящего полусна. Вытерев очи костяшками пальцев, мелкий подметил, что они съехали с главного тракта и теперь тряслись по колдобинам просёлочной дороги. Позади остался пейзаж очередного муравейника с натыканными там шишками храмов и иных сооружений, постепенно расплывающихся в синем мареве. Покачиваясь в ритм натыкающихся на выбоины колёс, Арам прислушивался к шуму природы, нарастающему с наступлением вечера. Трескотня сверчков, шелест травы и листьев, завывания ветра — всё сливалось в чувственное попурри, проявляя гармонию окружающего мира. Не заметив как, мальчуган задремал, вывел его из этого состояния деревянный кофр, об который он умудрился удариться лицом. Движения не было: они остановились, за ширмой горел огонь и играли тени. Брюнета проняла дрожь и охватило недоброе предчувствие, но прежде чем он успел что-либо предпринять, его окликнул голос кучера: — Мы на месте, выла-азь да-авай, — зевнул перевозчик, помогая мелкому спуститься с поддона. — Спасибо, — только и сказал он. Это место окружал неглубокий ров и крепостные стены из монолитного камня. На каждом участке вспыхивали огни факелов, отражающиеся в начищенных до блеска галеях. Пару проконвоировали сквозь западные врата каструма в барак, где юноша познакомился со своими будущими сослуживцами.