Драки влюбленных

«Я держу тебя за руку и не болит».

— Какого хрена, Волков!? — яростно шипит Сережа. Они выслеживали этих двоих ебаную вечность, потратили кучу нервов и денег, придумали идеальный план, а Олег чуть все не запорол. — Ты должен был выстрелить, а не врукопашку идти! Он смотрит на Олега. Олег на него не смотрит: пялится на распластанного у стены Птицу. Руки мелко подрагивают, в глазах — настоящий ужас. — Я... — тихо хрипит Олег. — Это будто в тебя стрелять. Не смог. — Так смоги. Пушка-то у тебя, — рычит Сережа. Тоже ему, нашел время драму разводить. — Напоминаю: эта тварь в тебя выстрелить смогла. Олег переминается с ноги на ногу, поднимает глок. Смотрит на пистолет так, будто впервые видит. Опускает. — Нет. Серый, нужен другой план. — Чудесно, — Сережа закатывает глаза, — тогда сам его прирежу, пока не очнулся. Он делает шаг в направлении бессознательного тела. Конец всем его проблемам, а заодно и сволочи, чуть не убившей Олега. Сережа предвкушающе прокручивает «Бенчимэйд» в ладони. Сделать чисто или красиво? — Нет! — кричит существо, которое с самого начала забилось в угол и спрятало голову в коленях. Сережа видит самое отвратительное на свете зрелище: собственное лицо, искаженное страхом. Залитое слезами. — Не трогай его, пожалуйста, не трогай! Создание пытается встать между ним и Птицей, путается в ногах, падает и отползает, дрожа. Закрывает собой Сережину цель. — А ты что за чертовщина? — скалится Сережа. Хотя и сам догадывается. Был же третий, совсем тихий и незаметный. — А, не важно, два по цене одного. Тем не менее, приближается он настороженно: мало ли, чего можно ожидать от новенького двойника. — Серый, — тихо зовет Олег. Он дергает плечом: сейчас не время отвлекаться. — Серый, не надо. Он знает, как можно сделать. Удар ногой в подбородок — дезориентировать, совсем легкий взмах рукой, беззащитная шея. Добить, загнав нож в височную долю. — Серый! — рычит сзади Олег. Громко рычит, не стоит так перетруждать связки. Ничего, после Сережа отыщет какой-нибудь отвар из местных трав, заставит полоскать горло и неделю валяться на пляже. А сейчас... Его дергают назад, заламывают руку за спину, выбивают нож. Он яростно вырывается, старается сделать подсечку. Куда там: Олег его как облупленного знает. — Пусти! — кричит он. Цель недосягаемо близко, это выводит из себя. — Извини, Серый.

***

Олег осторожно вырубает Серого основанием ладони. Хоть бы не переусердствовать: этой головушке только еще одного сотряса не хватало. Серый обмякает, и Олег осторожно опускает того на пол. — Не двигайся — хуже будет, — предупреждает он дрожащего человека, закрывшего собой Птицу. — Как тебя зовут? Тот поднимает на него синие глаза. Олег сжимает челюсти. Новый Сережа чертовски походит на Серого в юности. Вот это они попали. — Олеж? — выдыхает тот неуверенно. — Я думал, ты умер... Новый Сережа заходится рыданиями, встает и нетвердой походкой приближается к нему. Идет без оружия, в таком положении, из которого сгруппироваться для нападения — слишком долго. Но Олегу хочется отступить. Хочется сбежать. Руки дрожат так, что Олег уже не уверен, сможет ли справиться с еще одним. — Подойдешь ближе — выстрелю, — предупреждает он, блефуя. Бесполезно: Серый такой обман за версту бы учуял. Тем не менее, человек останавливается. Смотрит на него, как на восьмое чудо света. — У меня галлюцинации, — говорит тот будто не Олегу, а самому себе, — из-за кокаина. Надо сказать Птице. И продолжает идти. Олег не выдерживает, отступает на шаг, затем на два. Надо вырубить, пока не случилось беды... В него впечатывается тело. Олег обмирает. Пушка выпадает из рук. «Доигрался. Сейчас этот и закончит начатое Птицей». Новый Сережа дрожит и вовсю мочит слезами его броник, а Олег не в состоянии пошевелиться. Он усилием воли поднимет деревянные руки и вместо того, чтобы оттолкнуть или дать по виску, кладет на чужие лопатки. Это — Сережа, и Сережа плачет. Невыносимо. — Можно обнять тебя? — тихо интересуются снизу, а затем раздается истеричный смешок. — Конечно, можно. Птица убьет меня за такие галлюны. Его корпус обвивают руками. Вжимаются совсем легко и невесомо. Без обычной напористости Серого, без нетерпения и без страсти. Ощущается непривычно. — Эй, — тихо зовет Олег. — У тебя ведь нет ножа? — словно ему не соврут. — Нет, — отзывается новый Сережа, — только лист бумаги и смазка. Олег отшатывается. Его не удерживают, за ним не тянутся. Легко выпускают из объятий. Что-то не то с этим Сережей. Кажется, тот не опасен, но от блуждающего по Олегу взгляда мурашки по спине бегают. Надо разобраться с этим, но позже. Сейчас нужно обезвредить Птицу. — Так как тебя называть? — снова спрашивает Олег. — Тряпка, — отзывается тот. — Меня зовут Тряпка. — Ну и имечко. Ладно, Тряпка. Я не собираюсь никого убивать и хочу, чтобы ты помог их связать. От Тряпки толку маловато, больше нервов: Олег то и дело ожидает подставы. Но в конце концов им удается устроить в машине связанного по рукам и ногам Птицу и Сережу в наручниках. — Теперь ты. Давай сюда руки, — говорит Олег, морально готовясь подавить сопротивление. Тряпка без вопросов вытягивает руки перед собой.

***

— Я тебе кишки выпущу, — заявляет Птица, вдавленный мордой в стену. — Еще раз накинешься, не только ребра переломаю, — предупреждает Олег и надавливает локтем тому на спину, прямо над парой сломанных при знакомстве ребер. Птица сдавленно шипит. Он выпускает того и отходит. — Не хочешь есть — никто не заставляет. Уберись здесь. — Где Тряпка?! — прилетает в спину надрывное. — Если ты хоть пальцем его тронул, те пять пуль покажутся тебе благословением по сравнению с тем, что я... Птица остается наедине с опрокинутым подносом. Дверь подвала не пропускает звуков, поэтому Олег так и не узнает, какие кары ему грозят. У него есть проблемы и посерьезнее: Тряпка совсем плох. Еще три дня назад сидел на кровати, обняв колени руками, и даже съел принесенный Олегом суп, а сегодня — забился под одеяло с головой и не реагировал на странное прозвище. Диета, состоящая из бульона и валиума, дала осечку. Он опускается на диван в гостиной и, сгорбившись, прячет лицо в ладонях. Ничего у него не получается. За одним Серым всю жизнь гнался — еле угнался, а уж за тремя... Олег вздрагивает, когда на ухо мурлычат: — Как надоест играть в спасателя — сообщи. Прикончу их, и слетаем в Коста-Рику на какой-нибудь дикий пляжик. Выебешь меня на песочке под шум волн, м, Волч? Серый присаживается рядом. Картинка соблазнительная, но нереальная. Он вздыхает. — Что с ними делать, а? — Я уже сказал: убьем. Можешь просто кивнуть, если согласен. Я все сделаю сам. — Нет. Что-то кроме этого. Черты лица Серого заостряются, игривость испаряется без следа. Тот хмыкает. — А кроме этого — ебись как пожелаешь. Я подожду, пока тебе надоест, и прирежу обоих. Олег шумно выдыхает. — Ладно. У нас припасы кончаются, нужно в город. Съездишь за продуктами или останешься присматривать? — Ни то и ни другое, Олег. Я собираюсь вытащить на веранду кресло, допить все вино в этой лачуге и подождать, пока у тебя мозги на место встанут. — Серый поворачивается и, демонстративно покачивая бедрами — всегда так делает, когда хочет выбесить, — направляется к выходу. — А, чуть не забыл. Хорошего вина не осталось. Как поедешь, захвати что-нибудь сносное.

***

Сережа бесит. Бесит и периодически надирается так, что Олегу приходится относить того, засыпающего в самых неподходящих местах, в кровать. В следующий выезд в город Олег точно не привезет ни бутылки. К Птице заходить опасно: у этой Сережиной версии тормоза с каждым днем отказывают все вернее. После последней попытки нападения пришлось ввинтить в пол перекладину и приковать того наручниками. С Тряпкой нужно что-то делать. Тот отказывается есть, пребывает в абсолютной прострации и тает на глазах. Доктор разводит руками и бормочет что-то по-испански. Олег не понимает и половины, но даже так ясно: Тряпке не светит ничего хорошего. Олег чувствует себя то ли запертым в психушке санитаром, то ли забытым в детском саду воспитателем. По истечении трех недель подобного существования он проебывается. Поднос падает из рук, когда он видит распластанного на бетонном полу Птицу. На оголенных запястьях корка запекшейся крови. — Нет, — выдыхает Олег и бросается к телу. Хоть бы не опоздал! Он присаживается на корточки. В момент, когда тянет руку, чтобы проверить пульс, Птица распахивает глаза и бросается. Все происходит слишком быстро. Олег получает локтем в подбородок. Птица валит его на пол. Он не понимает, откуда у того вдруг столько сил. Тот цепляется сзади и чем-то его душит. Олег пытается накатиться, вырваться, но воздуха катастрофически не хватает. Он дергается, старается оттянуть удавку руками. Проваливаясь в темноту, отчаянно цепляется за края ускользающего сознания. Неужели это все? Легкие вдруг наполняются воздухом. Олега накрывает мгновенной эйфорией, а затем он отскакивает от Птицы, который больше не держит. Птица сидит, впялившись в пол между своих ног. — Не могу, — глухо говорит тот. — Не могу снова тебя убить. — Отдавай, — сипит Олег и протягивает руку. Он не надеется, что Птица послушает, но ему под ноги бросают удавку, скрученную из рукава кофты. Олегу хочется ударить себя рукой по лбу: так глупо повелся. Наручники болтаются на перекладине. — Вывихнул палец, — поясняет Птица и тянет губы в улыбке. Жуткий. Он фиксирует руки Птицы за спиной. На этот раз затягивает прямо на костяшках, так, чтобы исключить возможность снятия. Пусть посидит пару часиков. — Кровь откуда? — Прокусил кожу. Повисает тяжелое молчание. Олег разглядывает чужие предплечья. Теперь, когда кровь частично обтерлась, видно изуродованную зубами кожу. Во многих местах еще кровит, и с большой вероятностью останутся шрамы. Он поднимается на ноги. Птица так и сидит застывшим на полу. Олег хочет пригрозить чем-нибудь, чтобы такого эпизода больше не повторилось, но осекается. — Надо обработать тебе руки, я сейчас.

***

Олег не понимает, в чем дело. Ломка у Тряпки закончилась, и тому должно становиться лучше. По всем ебаным законам этого мира должно, но не становится. Ладонь опускается на чужой лоб. Горяченный. Тряпка не реагирует. Он щелкает пальцами у того перед носом. Ничего не меняется. — Так, ладно. — Олег усаживает Тряпку на кровати, подкладывает под спину подушку. Тот не сопротивляется, но и не помогает. Смотрит на Олега безразлично. — Почему ты ничего не съел? Мне придется снова поставить капельницу, если так будет продолжаться. Олег готов Тряпку с ложки кормить, но тот просто отказывается есть. У Олега пока еще получается заливать в того воду, но надолго ли? Он благодарен, что Тряпка самостоятельно доползает до туалета, но это буквально единственное, что тот делает, помимо бесконечного бурения потолка стеклянным взглядом. Олегу почти физически больно наблюдать за этим бессмысленным угасанием. — Пожалуйста, — пробует он снова, — хотя бы ложку. Тебе нужны силы на восстановление, ты же умрешь, если не будешь есть. — Умру, — выговаривает Тряпка сухими губами и слегка улыбается. Олег думает сперва, что ему послышалось. Это первое слово за черт знает сколько дней. Он отводит глаза и цепляется взглядом за список имен, препаратов и случайных вещей, который Тряпка дополнял в моменты, когда тому становилось получше. Олег так и не понял принципа, но список лежит нетронутым уже больше недели, и это не внушает надежд. Если бы Сережа захотел помочь... Олег уверен, тогда они справились бы с состоянием Тряпки и придумали бы, что делать с Птицей. Если бы Сереже было дело до своих материализовавшихся альтер-эго. Олег задумчиво скользит взглядом по осунувшемуся лицу. Кажется, потускнела даже неукротимая рыжина в спутавшихся волосах. «А ведь есть Сережа, которому Тряпка не безразличен», — приходит вдруг мысль. Та версия Сережи, которая требовала вернуть Тряпку насилием, угрозами и даже мольбами. Олег не уверен, что идея, пришедшая в голову, хорошая или хотя бы безопасная, но других у него нет.

***

Он заводит непривычно притихшего Птицу в спальню на втором этаже. Руки у того скованы за спиной, но Олег все равно держит ладонь на рукоятке глока. От Птицы можно ожидать чего угодно. Запах в комнате стоит затхлый, болезненный. Тут душно, но Тряпка все равно спит, свернувшись в комок под одеялом. — Тряпка, — неожиданно резко вскидывается Птица. — Какого черта, а ну вставай. Олег морщится и невесело ухмыляется. Он перепробовал все: от просьб до угроз, и если бы это способно было заставить Тряпку пошевелиться, то уже давно бы... Олег открывает рот, глядя на то, как Тряпка, промаргиваясь, выпутывается из одеяльного гнезда. — Птиц? — шепчет тот. — Это ты? — Что я тебе говорил по поводу идиотских вопросов? — зло шипит Птица. Олег, стоя позади, видит, как дрожат у того пальцы. Он может только обалдевши молчать и наблюдать. Тряпка сползает с кровати и делает шаг. Морщится, едва устояв на ногах. Пошатываясь, идет вперед. Олегу хочется подтолкнуть Птицу в спину: «Ну же, ему тяжело, разве ты не видишь?». Тряпка буквально валится на Птицу, утыкается в шею, обнимает дрожащими руками. Тот стоит столбом, только прижимается носом к чужой скуле. Олегу даже хочется ненадолго расстегнуть наручники, чтобы Птица мог обнять в ответ. Это плохая идея. — Думал, больше тебя не увижу, — скулит Тряпка. — Так скучал. — Я тоже скучал, малыш. Олег почти не дышит. Это все чертовски странно. И чертовски хорошо. Если бы Сережа только увидел, то изменил бы мнение об этих ребятах. Но идиллия длится недолго. — А теперь объясни мне, почему ты ничего не жрешь? — громко тянет Птица.

*** [1]

С тех пор как Олег разрешил им с Птицей свободно передвигаться по дому, у Тряпки бывают хорошие и плохие дни. В плохие он изнывает от желания вмазаться хоть чем-то. В хорошие — изнывает от желания вмазаться, но слишком занят, чтобы думать только об этом. Хороших дней со временем становится все больше: Олег нагружает готовкой и разрешает возиться в саду, а Птица периодически зажимает по углам и иногда просит почитать вслух. Тряпке нравится. Вот только Сережа по-прежнему делает вид, что его не существует. Иногда, когда они оказываются в помещении вдвоем, Тряпке приходится щипать себя за руки, чтобы увериться в том, что он реален. Птица с Сережей, кажется, находят общий язык. Переругиваются, громко обвиняют друг друга во всем подряд, обсуждают что-то вполголоса на веранде, вспоминают студенчество, ворчат на местный климат. Тряпка боится, что те рано или поздно переведут общение в горизонтальную плоскость. Зачем тогда он будет нужен Птице? Сережа ведь гораздо лучше. А его просто выкинут, как надоевшую вещицу. От таких мыслей горло сдавливает. Нет, Олег не допустит. Тряпка останется с ними — пусть бесполезным и молчаливым, всеми забытым, — но останется. Пока что такого не происходит. Птица дерет его так же охотно, как и прежде, и даже не просит изобразить Сережу. Хотя Тряпка мог бы, у него получилось бы быть почти похожим, особенно если обрезать волосы покороче... — Эй, ты со мной? О чем задумался? — Птица перестает двигаться навстречу и придерживает за поясницу, усаживает на себя. Бедра, расставленные по обе стороны от разведенных колен Птицы, подрагивают от напряжения. Он старается плотнее прижаться к горячему телу напротив, глубже пропустить в себя член. Тряпка все что угодно сделает, чтобы и дальше нравиться Птице. Тогда тот не прогонит его, не оставит. — Хочешь кончить мне на лицо? Я больше не буду отворачиваться, — шепчет он. Хоть бы Птица согласился. Тряпка не знает, что еще предложить. Кажется, они уже делали все, что только можно придумать. Птица ухмыляется. — Мне не показалось, что тебе это понравилось. Ныл полдня потом. — Я всегда ною, ты же знаешь. — Я различаю, когда ты ноешь, потому что нытик, а когда по делу, Тряпка. — Серьезно? — раздается за спиной Сережин голос, и Тряпка вздрагивает. — В гостиной? Средь бела дня? Птиц, какого хрена, трахай его наверху! Становится безумно стыдно. Он даже не сказал Птице, что не нужно делать этого тут... Просто был рад, что тот все еще хочет его. Тряпка пытается слезть, чтобы прикрыться чем-нибудь — да хоть вон той диванной подушкой. Птица не позволяет: удерживает за плечи, прижимает к себе, легонько шлепает по бедру. — Сидеть, птенчик. Возбуждению можно помахать ручкой. Тряпка Сережу не видит: утыкается носом в Птичье плечо — но спину под чужим взглядом печет нещадно. — Конечно, продолжайте общаться! Вообще не мешаете, абсолютно нормальная ситуация, — холодно тянет Сережа. — Прекрати нудеть, — фыркает Птица, — трахаюсь где хочу. Сам меня запер в этой душной лачуге. — Скажи спасибо, что живым остался, — рычит Сережа. — Забирай свою подстилку, и валите наверх оба. Сердце стучит в горле, глотать тяжело. Стыдно, очень стыдно. Подстилка. Пусть так. На глаза наворачиваются слезы. — Я даже через штаны вижу, как тебе не хочется, чтобы мы уходили. Присоединяйся, — хихикает вдруг Птица. Такие интонации от того слышать странно. «Конечно, странно. Думаешь, с тобой он стал бы заигрывать? Ничтожество». — Я до тебя и пальцем не дотронусь, псих, — выплевывает Сережа. — Дело твое. А как насчет него? Посмотри. — Птица вдруг отстраняет, заставляет подняться с члена. Внутри становится пусто, и сейчас это ощущается как потеря. — Повернись к Сереже, птенчик, покажи себя. Он слушается. Безумно не хочет встречаться с Сережей глазами, но раз Птица сказал. Он неуклюже усаживается спиной к Птице. Смотрит только в пол. Птица прижимает к груди, гладит соски. Тряпка тормозит себя, чтобы не выгнуться навстречу рукам, но не может сдержать стон. Опавший было член снова привстает. Нет, только не это, не перед Сережей, как же стыдно... — Видишь, какой отзывчивый? Можешь потрогать. Может ведь, Тряпка? — Да, — выдыхает он. Может, конечно может! Кто он такой, чтобы отказать?

***

Абсолютное искушение. Сережа смотрит в золотистые глаза змея, смотрит на яблоко раздора, принявшее облик самого Сережи, но тоньше, надломленней, покорней. Тряпка. Тело и две канистры слез. — Начерта мне твоя игрушка? — рычит он, однако голос немного подводит. От возбуждения пальцы на ногах поджимаются. Надо было развернуться и уйти, наплевав на гордость. Теперь уже поздно, теперь уходить не хочется. — Даже не знаю, — тянет Птица, расплываясь в улыбке. — Ты мне скажи. Сложно, наверное, врать с таким стояком. Но мы не в обиде, правда, Тряпочка? Тряпка быстро кивает. Смотрит куда-то в пол. Сережа сомневается, что тот вообще соображает, о чем идет речь. Руки так и чешутся коснуться кого-нибудь из них — проверить, не очередная ли это уловка воспаленного сознания. Олег за последние три месяца не дотрагивался до него от слова совсем, а все из-за чертовых клонов. В конце концов, это даже не личности — просто две копии его собственного тела и части больной головы. Он имеет право хоть убить каждого из них, хоть трахнуть. Многим ли в этом мире выпадает шанс выебать самого себя? Но так просто соглашаться нельзя: Птица сейчас этого и добивается. Непонятно только зачем. Очередной странный способ сбежать? — Я могу снять любую проститутку, — фыркает Сережа, напустив небрежности. — Чем твоя лучше? Птица блестит глазами и ухмыляется. В голову приходит мысль, что тот его насквозь видит. Такого, конечно, быть не может. Паршивец просто делает вид. — Не можешь, — говорит тот смешливо. — Это опасно, и ты не поступишь так с Олегом. Тем более, может ли любая проститутка быть такой очаровательной? Смотри сюда. — Птица берет Тряпку за подбородок и заставляет поднять голову. Сережа встречается с поплывшими синими глазами. То, как быстро краснеет Тряпка — хотя куда еще краснеть, — даже забавно. Интересно, Олег когда-нибудь видел таким самого Сережу? — Тряпочка, улыбнись. Тряпка слегка улыбается подрагивающими уголками губ. Сережа шумно сглатывает. Такая бесхитростная покорность ошарашивает, сбивает с ног и заставляет сердце забиться где-то в горле. Тряпку хочется притянуть к себе, ощутить под ладонями эту сумасшедшую готовность сломаться. — Допустим, — выдыхает Сережа и подходит. Птица отпускает чужой подбородок, подносит пальцы к ярким, явно зацелованным губам Тряпки. Тот понятливо открывает рот, обхватывает плотно, втягивает щеки. Птица оттягивает уголок губ. У Тряпки совершенно потрясающий рот. Хоть что-то стоящее в этом бесполезном создании. — Ты только посмотри, какой послушный. Практически безотказный, — говорит Птица. — А как чудесно сосет. Хочешь попробовать? Сережа абсолютно не понимает, как собственные пальцы оказываются в чужом рту. Птица свои убирает, и ему удается полностью погрузить пару в горячую влагу. Колени слегка подкашиваются. Он прихватывает Тряпку за затылок и несколько раз толкается пальцами внутрь, а затем убирает обе руки. Тряпка позволяет ему все и отпускает без проблем. Олег потянулся бы следом или прикусил напоследок. С такой мягкостью Сережа сталкивается впервые. Он не понимает, что с ней делать. Ее хочется растоптать.

***

Сережа стягивает Тряпку с его коленей. Птица вздыхает с легким разочарованием. Что ж, он сам разрешил. Возможно, стоит подождать, пока Сережа перестанет от него шарахаться и поймет, что все, что делал Птица, было во благо. Сережа приспускает штаны, без внешних признаков раздумий берет Тряпку за волосы и вдавливает себе в пах, заставляя принять в рот сразу во всю длину. — Если будешь трахать его так глубоко, начнет плакать, — предупреждает Птица, глядя, как ритмично Сережа начинает натягивать на себя голову Тряпки. От пошлых хлюпающих звуков, издаваемых этими двоими, почти плохо. Он бы с удовольствием присоединился, если бы не боялся спугнуть Сережу. — Оставь в покое мои штаны, — недовольно шипит тот, когда Тряпка вцепляется в ткань брюк. — Руки за спину, птенчик, как я тебя учил, м? — напоминает Птица. То, как Сережина ладонь давит на рыжий затылок, и то, какими глазами тот смотрит вниз, — Птица готов поклясться, что ничего горячее до сих пор не видел. Он с радостью поменялся бы с Тряпкой местами. К сожалению, Сережа вероятнее аллигатора к члену подпустит, чем Птицу. — Прекрати рыдать, это мерзко, — Сережа за волосы оттягивает Тряпку прочь. Птица вскидывается, но берет себя в руки. Он тоже не сразу понял, какая прелесть на самом деле плачущий Тряпка. Нужно дать Сереже время. — Я говорил, что так будет. Тряп, иди сюда. Давай, хороший, твои слезы никому тут сейчас не нужны. Тряпка снова забирается к нему на колени, обнимает за шею. Птица поглаживает того по спине. — Сеанс окончен, я так понимаю, — хмыкает Сережа, заправляя торчащий член в штаны. — В принципе, большего и не ждал. — Почему же? — Птица поводит плечом и улыбается. — Ты можешь продолжить. Правда, малыш? — обращается он к притихшему Тряпке. — Подставишься Сереже? Тряпка отлипает от него и ставит руки на спинку дивана, по обеим сторонам от шеи Птицы. Поднимается на колени и прогибается, слегка заваливаясь вперед. Обалденно удобно теперь шептать тому на ушко, повернув голову. Птица сразу пользуется такой возможностью. — Сережа еще сомневается, — тихо говорит он. Тряпка понятливо заводит руку за спину и оттягивает ягодицу. Птица может поклясться, что, если Сережа откроет сейчас рот, у того слюни потекут. Продолжает уже в полной голос: — Знаешь, в следующий раз на него можно надеть чулки или ошейник. Или что там тебе нравится. Сережа не церемонится: по-хозяйски придерживает Тряпку за бедро и въезжает в того одним плавным движением. Толчки глубокие, сильные: Птица даже чувствует амплитуду. Тряпка до странного тихий. Сережа ебет деловито и монотонно, как будто под тем не человек, а кукла. Птица помнит урывками, эпизодами, каким чувственным тот бывал с Олегом. Ну ничего — поймет еще, что они втроем подходят друг другу идеально. Птица пытается поймать взгляд, но Сережа слишком увлечен наблюдением за тем, как собственный член скрывается в Тряпке и выходит обратно. Птица поглаживает Тряпку по ребрам, проходится по члену. Слышит сдавленный стон. — Хороший птенчик, послушный, — мурлычет Тряпке на ушко, обхватывает чужой член и двигает рукой в такт с Сережиными толчками. — Давай, Тряпочка, покажи Сереже, что умеешь. Тряпка изворачивает шею и произносит голосом, скачущим от толчков: — Пожалуйста, в меня, я так хочу... Тебя, твою сперму в себе... Сережа кончает с глухим рычанием, выходит из чужого тела и отвешивает небрежный шлепок по Тряпкиной заднице. — Для секса после трехмесячного перерыва сойдет, — бросает скучающе. — А теперь бери это, — он пальцем очерчивает Тряпку в воображаемый прямоугольник, — и вали наверх. Сережа деловито натягивает спортивки, кидает на Птицу взгляд, полный презрения, резко отворачивается и уходит быстрыми шагами в сторону двери, ведущей во двор. — Ты ему понравился, — говорит Птица. — Дадим время понять это. — П-правда? — Тряпка смотрит на него блестящими от слез, удивленными глазами. — Правда. А теперь прекращай ныть и иди сюда, сделаю тебе хорошо.

***

У Олега от рыжины, снующей туда-сюда по дому и саду, в глазах рябит. У него много вопросов к Серому, спевшемуся с человеком, которого мечтал прикончить, и упорно игнорирующему самую безобидную, хоть и слегка надоедливую версию себя. Еще больше вопросов становится, когда он видит Серого, вдалбливающего Тряпку в матрас на его, Олега, кровати. Когда Олег под ехидным взглядом синих глаз прикрывает дверь снаружи, а затем спускается в гараж и прячется в салоне внедорожника, картинка все еще стоит перед глазами. Он прислушивается к себе. Ревность спит крепким сном, хотя был бы на месте Тряпки кто-нибудь другой, вышла бы знатная потасовка. Можно ли изменить с самим собой? «Он сделал это специально», — ошарашивает Олега. В его кровати. Несмотря на установившееся хрупкое равновесие в доме, между ними с Серым висело практически ощутимое напряжение. Олег принципиально не желает делать первый шаг навстречу. Пускай Серый сперва признает, что был не прав в желании убить двойников, а затем самозабвенно вставлял палки в колеса, пока Олег пытался решать проблемы. «Признает он, как же. Ему легче затащить в кровать Тряпку, чтобы побесить меня», — зло думает Олег и спотыкается на этой мысли. Что-то ощутимо напрягает. Тряпка. По сути своей беспомощный, с ногами, закинутыми на плечи Серому, со ртом, закрытым чужой ладонью. Не мог же Серый?.. Или мог? Серый не стал бы. Или стал? Олег чертыхается. Надо было выяснить сразу. Как он будет выглядеть, вернувшись с вопросом, все ли из присутствующих согласны на происходящее? Он чуть не влепляет себе пощечину, вылазит из машины и хлопает дверцей. Как его могут волновать такие мелочи, если есть риск совершающегося прямо сейчас насилия? Когда он распахивает дверь своей спальни, Серого уже след простыл. Тряпка подскакивает на кровати и натягивает одеяло до самой шеи. — П-прости, это твоя комната, я не хотел, он... Я сейчас уйду, только дай одеться, — запинаясь, объясняется Тряпка. Олег подмечает кровящую губу и левую щеку, покрасневшую явно больше правой. — Все в порядке? — задает он самый глупый из вопросов, роящихся в голове. — Да, — тихо отвечает Тряпка. Олег прикрывает дверь и снова позорно сбегает. Серый обнаруживается на веранде с чашкой кофе. Как ни в чем не бывало покачивается в кресле. Олег давит в себе порыв вытряхнуть того на пол. — Ничего не хочешь объяснить? — он скрещивает руки на груди и нависает над креслом. Серый пожимает плечами. — Да нет, а что? Ой, не смотри так. Трахать самого себя — все равно что дрочить. Ты тоже можешь его выебать, я в обиде не останусь. — Ты охуел, Сережа, — от души признается Олег. — Можешь сколько угодно творить всякую хрень, но тебе рано или поздно придется все со мной обсудить. Я подожду, пока созреешь. Олег награждает Серого самым презрительным взглядом, на который способен, и уходит. Его комната занята, а в доме он рискует нарваться на Птицу, которого сейчас хочется видеть в последнюю очередь. Приходится снова запереться в машине. Пожалуй, нужно съездить в город, проветрить мозги, а Серый уж как-нибудь протянет без него пару часиков. С того дня он очень внимательно наблюдает за Тряпкой. Замечает много всего, чего не замечал раньше. Между своими простыми радостями типа поливания цветов, диснеевских фильмов и очередного кекса с цветной глазурью Тряпка пропадает за закрытыми дверьми то с Сережей, то с Птицей. Олег клянет свою паранойю, заставившую подыскать дом, больше похожий на бункер. Слышимость нулевая, и вообще непонятно, что они там вытворяют. «Да все тебе понятно», — раздражается на себя Олег, глядя на россыпь засосов, частично прикрытую длинными волосами.

***

Тряпку не оставляет смутное ощущение, что Олег смотрит. Постоянно смотрит на него, стоит им оказаться наедине. Тряпка решил бы, что тот злится, если бы не непрекращающееся беспокойное внимание. «С тобой все в порядке?», «Что тебе привезти из города?», «Ризотто или карбонара?» и еще десятки вопросов, заданных не Сереже и даже не Птице, а ему, только ему. Тряпка понимает, что не имеет на Олега никаких прав. Сережа убил бы его, если бы узнал о мыслях, возникающих при взгляде на широкую спину, на большие уверенные руки. С каждым днем все сложнее не представлять их на собственной талии. Если бы узнал Птица... Тряпке страшно даже представить. В конце октября, по окончании сезона дождей, но до начала засушливой мексиканской зимы, он вдруг обнаруживает, что ошибался. — Займи Олега сегодня ночью, — говорит Птица и поправляет отросшие почти до плеч волосы перед зеркалом. — Думаю, пришло время кое-что попробовать. Не хочу, чтобы он помешал. — Зачем? — выпаливает Тряпка, прикусывает язык и исправляется: — Что мне сделать? — В нарды с ним сыграй, — огрызается Птица и смеряет его презрительным взглядом через отражение. — Твои идиотские вопросы когда-нибудь меня доконают. — Но у нас же нет... Тот оборачивается и смотрит на него, как на дурачка. — Тряп, не беси меня. Устрой марафон кино, трахнись с ним, поплачь в плечо — мне все равно. Главное, закройся с ним в спальне и не выпускай до утра. Понял? Тряпка кивает. Притвориться испуганным ночным кошмаром он может. Олег уже сидел с ним полночи однажды. Тряпка тогда действительно был напуган, но совсем немножко преувеличивал. Небольшая ложь того стоила: Олег погладил его по голове, и Тряпка может воспроизвести это ощущение даже сейчас, закрыв глаза. Он обманывает себя до самого вечера. Выжидает двадцать минут с момента, как Олег ушел к себе, поднимается следом. По пути понимает: такой шанс бывает только раз. Птица не позволит трогать его кому-то, кому не дал персональное разрешение. Если Тряпка не переспит с Олегом сегодня — будет жалеть об этом, может, всю жизнь. Он запрещает себе бояться. Хорошо, что до спальни всего пара шагов и открытая дверь — передумать он не успевает. Тряпка входит, закрывает за собой и поворачивает защелку. Олег приподнимается на кровати, смотрит недоуменно. Уверенность испаряется. А на что он, собственно, рассчитывал? На волне храбрости даже не подумал переодеться. Заявился сюда в дурацкой пижаме... Да Олег на смех его поднимет.

*** [2]

Тряпка какой-то странный. — Ты чего тут? Все в порядке? — хрипит Олег и прочищает горло. Голос снова подвел. — Я... Да. Можно зайти? — Заходи. Вообще-то, тот уже зашел и даже закрыл за собой дверь. Типичный Сережа, даже в такой ипостаси. Олег дергает уголком губ, садится на край кровати, свешивает ноги и похлопывает ладонью рядом. Тряпка присаживается, смотрит перед собой и набирает воздуха в легкие. Хочет что-то сказать, но, видимо, передумывает. Смотрит на Олега с отчаянием во взгляде. — Что случилось? Тебя кто-то обидел? — обеспокоенно спрашивает он. — Ты можешь сказать мне, не бойся. — Никто не обидел, — одними губами выговаривает Тряпка. — Я пришел, чтобы... Я х-хотел бы чтобы мы с тобой, знаешь. Ну. Если бы ты тоже хотел, мы могли бы... — Подожди, — перебивает Олег. Тряпка явно хочет сказать что-то важное, но за потугами следить жалко. — Я не тороплю тебя. Успокойся, подыши, — Олег кладет ладонь Тряпке на спину и слегка поглаживает, — а потом скажешь. — Трахни меня, — выпаливает Тряпка. Олег моргает. Не послышалось ли ему сейчас? Он недоуменно смотрит на Тряпку, стремительно заливающегося краской. Видимо, не послышалось. Ух ты. Тот вдруг дергается, поднимается и почти падает на него. Забирается ему на колени, обнимает — буквально вцепляется в него руками. — Прошу тебя, умоляю, Олег, всего раз. Я с ума сойду, если откажешь, — скороговоркой шепчет Тряпка прямо ему в губы. — Можешь представлять Сережу, можешь что угодно со мной сделать. — А, — выдавливает Олег. Кажется, это большее, на что он сейчас способен. Ладони как-то сами собой ложатся на чужие ребра. Настолько знакомая поза, настолько Сережино тело, Сережин голос, но все совсем по-другому. Голова из-за этого кипит, пазл никак не складывается. — Послушай, я не думаю, что нам стоит, — тихо говорит он. — Н-но... — Тряпка отодвигается и смотрит на него умоляюще. А затем начинает тихонько плакать. Олег цепенеет. Внутри все кричит о том, что он должен что-то сделать. На этом лице не должно быть слез, особенно из-за него. Он обнимает Тряпку за плечи, прижимает к себе. Гладит по голове и шепчет всякие успокаивающие бессмысленные глупости. Тот прячет голову между его плечом и шеей. Олег не знает, сколько времени проходит, прежде чем объятия начинают становиться все более откровенными, а затем перетекают в поцелуй. Тряпка мягкий, как пластилин. Постанывает в губы, подставляется под ласки всем телом. Противиться такому сложно да и, в общем-то, не нужно. Тряпка под руками горячий и мягкий, гладить того по пояснице — сплошное удовольствие. Олег запускает руки под мешающую кофту — кто вообще носит одежду с рукавами в такую жару? — оглаживает бока сверху вниз. Тряпка навстречу выгибается, негромко ахает. — Давай ляжем, — шепчет он в покрасневшее — видно даже в полутьме, — ухо. Тряпка тут же стекает с его колен и ложится на спину. Олег немного обалдевает от такой стремительной смены положения. Он не отстает: нависает над Тряпкой, тянет с того пижамную кофту. Тряпка поднимает руки, слегка прогибается в спине, позволяет снять и отбросить вещь в сторону. Олег пораженно застывает, разглядывая тело, распластанное под ним. На Тряпке живого места нет. Олег впервые осознает: Тряпка все время носит длинные рукава и штаны, он ни разу не видел того в чем-то легком, какая бы жара ни стояла. Руки сами тянутся к искусанным ключицам. Птица или Сережа — и тот, и другой вполне на такое способны. Олег осторожно проходится самыми кончиками пальцев по нескольким засосам на впалой груди, по синякам на ребрах. На левом предплечье — желтеющий след от ладони. С какой силой надо было держать, чтобы остался? Синяки в области тазовых косточек слишком однозначные, по спине пробегает холодок. Он видел такие на Сером — он сам оставлял такие на Сером, но Серый носил их с шиком, как долбаные запонки с бриллиантами. На теле Тряпки они — как свидетельство вещей, которые будто нужно было предотвратить. Олег мелочно хочет надеть на Тряпку кофту и посадить под замок до выяснения обстоятельств. Он отгоняет эту мысль прочь и тянет вниз пижамные штаны. Те соскальзывают, цепляются за стоящий член. Тряпка стонет и вскидывает бедра, когда он бережно берет член в руку и стягивает штаны ниже. Этот стон выдергивает из оцепенения. С Тряпкой все в порядке. Тот сам пришел к Олегу и явно получает удовольствие от происходящего. Нужно прекратить выдумывать всякий бред. — Я вижу, тебе нравится погрубее, — усмехается он настолько непринужденно, насколько может. — Настолько, насколько тебе нужно, — мурлычет Тряпка, глядя куда-то вбок. Олег избавляет того от штанов. Узор синяков на бедрах дополняется синяками на коленях. Олег переворачивает Тряпку на живот — до чего же тот податливый, — и оглядывает сзади. На спине всего парочка небольших шрамов, зато ягодицы и бедра пересечены следами от стека примерно двухдневной давности, не больше. И где только раздобыли? Олег опускает ладонь на ягодицу и осторожно гладит. Тряпка приподнимает задницу, облокачивается на локти и подставляется. Слишком быстро для человека, краснеющего от любого упоминания секса в разговоре. — Ты хочешь именно так? — тихо интересуется Олег и видит, что Тряпка мелко, почти незаметно дрожит.

***

Тряпка старается унять дрожь. Если Олег начнет сейчас его трахать, наверняка будет чертовски больно. А если порвет — как же разозлится тогда Птица... — Эй? — Олег, кажется, что-то спрашивал, но Тряпка не расслышал за шумом крови в ушах. Тот нависает над ним, прижимается к спине теплым торсом. Он хочет Олега, действительно хочет. Но тот больше и явно сильнее Птицы с Сережей. Сейчас это еще более очевидно, чем на расстоянии вытянутой руки. Тот способен причинить куда более сильную боль, чем та, к которой он привык. — Можешь использовать смазку, пожалуйста? — выдавливает Тряпка. Выходит какой-то жалкий писк. Он не удивится, если Олег разозлится на такое поведение, впечатает его головой в подушку, а затем сделает то, о чем Тряпка так отчаянно просил в начале. — Если хочешь, конечно, это не обязательно, я приму и так... Его переворачивают на спину. Резко, но одновременно с тем по-издевательски бережно. — Ты с ума сошел? — глаза Олега напротив, так близко, распахнуты в удивлении. Тряпка стискивает зубы. Кто тянул его за язык? Он не должен был просить без разрешения. Его целуют. Так хорошо целуют, так тягуче-нежно, как он и хотел. Он готов к неожиданному укусу, но Олег не кусает его. Совсем наоборот — отстранившись, еще раз слегка дотрагивается губами до губ. Тряпка перестает дышать от восторга. У Олега шрамы по всему телу — так хочется дотронуться, так хочется сказать, что ему жаль. Желание перевешивает страх, он кладет ладонь на плечо, гладит и не получает за это ни шлепков, ни тычков, ни даже обидных слов. «Прости» тонет в собственном стоне, когда Олег сжимает член в своей большой ладони — как же здорово, — и проходится сверху вниз, и еще раз... — Пожалуйста, — выстанывает Тряпка, сам не понимая, о чем просит. О чем-нибудь любом, о чем угодно, кроме прекращения этой сладкой пытки. Олег пропадает из поля зрения, кладет руки на внутренние стороны бедер. Не давит на старые отметки, как любит делать Птица. Тряпку подбрасывает, выламывает до боли, когда он чувствует губы на члене. Олег сосет умело, со знанием дела. Поглаживает его по тазовым косточкам, не дает вертеться на матрасе... Ненадолго отстраняется, оставляет его шокированным, не умеющим говорить и двигаться, а затем возвращается с горячей влагой рта на члене и пальцами, проникающими внутрь так легко, что Тряпка отмечает самым краешком сознания: все же взял смазку. Его размазывает по простыням и разбирает на кусочки. Нет ни капли отрезвляющей боли, никакого страха, мешающего раствориться в накрывающих с головой волнах наслаждения. Это все требует выхода, иначе Тряпку просто разорвет на части, прямо сейчас, немедленно... — Да, Олеж, да, — выстанывает он, совсем не заботясь о том, как это прозвучит. Тут же обмирает, потому что Олег поднимает голову и смотрит на него очень странно. — Как ты меня назвал? — хрипит тот так тихо, что приходится затаить дыхание, чтобы расслышать. Тряпка клянет себя на чем свет стоит. Вот надо было ему все испортить? Бесполезный, никчемный, трусливый... — Олеж, — немеющими губами выговаривает он. Олег вынимает из него пальцы, ставит руки по обе стороны от головы и нависает над ним, такой большой и угрожающий, что хочется зажмуриться. Но разве это спасет? Поцелуй неожиданно мягкий, хоть и жадный. Олег вылизывает его языком так, что если бы он и умел противиться, то наверняка не смог бы противостоять такому напору. Тряпка думает, что точно сойдет с ума от собственного привкуса на губах Олега — было, значит, точно было, он не придумал! — Скажи еще раз, — просит Олег, оторвавшись от поцелуя. Тряпка ошалело промаргивается. — Олеж? — шепчет он в чужие губы. Олег сгребает его в объятия и бодает головой в шею, как большой дурацкий пес. Тряпка обнимает того поперек корпуса — кажется, ему можно. Кажется, ему с Олегом вообще все можно. Кажется, что это даже не пугает. — Леж, — первая буква пропадает в сдавленной грудной клетке, — возьми меня. Стон, который Олег издает после этих слов, — то, ради чего стоит жить.

***

Тряпка будто создан для того, чтобы обнимать Олега за шею, когда он проталкивается членом в тесное нутро. Абсолютно, восхитительно пластилиновый. Такой мелодичный, что дух захватывает. Олег и не мечтал о втором первом разе с Серым. Точнее, это даже не Серый. Как Серый, но совсем другой. — Какой ты чудесный, — шепчет он Тряпке на ухо, трахая того мелкими толчками. Тряпка выглядит страдающим, и Олег остановился бы, если бы тот не стонал так сладко каждый раз, когда он входит до основания. — Невероятный. — Не останавливайся, пожалуйста, только не уходи, — просит зачем-то Тряпка и смаргивает слезы. — Не прекращай, — выдавливает, будто хочет заплакать, — мне так хорошо. И действительно плачет. Олег тормозит на секунду, впав в ступор, но Тряпка тянет на себя за плечи и говорит сквозь слезы: — Пожалуйста. И Олег не останавливается. Продолжает трахать, гладит по лицу, желая успокоить, целует соленые щеки, оставляет почти целомудренный — если бы не член, наполовину погруженный в Тряпку, — поцелуй на губах. Тряпка наконец успокаивается, утирает слезы ладонями и вдруг говорит: — Можешь грубее, я выдержу. Олега напрягает такая формулировка просьбы. Он останавливается, замирает в Тряпке. — Хочешь грубее? — переспрашивает осторожно. — Как пожелаешь, — отзывается Тряпка. — Я не хочу, Сер... — Олег осекается. Мимолетная обида в чужом взгляде колет прямиком в сердце. Не может же он сейчас звать Тряпку Тряпкой? Не в постели же, только не когда тот под ним такой открытый и доверчивый. — Хочу назвать тебя по имени, — шепчет он. — Но только не Тряпкой, это жестокое прозвище. Зря они с тобой так. — Назови, как тебе нравится, — пожимает плечами тот. — Птица называет птенчиком или сучкой, еще... — Я не буду тебя так называть, — выдавливает Олег. Тряпка выглядит поникшим. — Сережа никак не называет, — говорит тот тихо, — вообще никак. Олег вздыхает. Им придется заметить слона в комнате. Им придется обсудить ситуацию, возникшую между ними четверыми. И чем скорее, тем лучше. Но — утром. Сейчас центр его мира — Тряпка, который выглядит самым несчастным созданием на земле. Олег не хочет, чтобы человек, в котором находится его член, был столь несчастен. — Ты такой красивый, — сообщает он и легонько толкается. Тряпка смотрит во все глаза. — Такой нежный, милый, горячий... — Олег готов придумывать эпитеты всю ночь, если потребуется. Если он не может назвать по имени, то будет так и только так. Тряпка говорит что-то совсем тихо и заливается краской. У Олега ни единого шанса расслышать. — Повтори, пожалуйста, — просит он как можно мягче. Тряпка мнется, жмурится и приоткрывает рот на следующем толчке, а затем шепчет: — Лисенок. Это из детства. Только... Только мое воспоминание, Сережа не помнит. Прошу, не смейся. Боже, и зачем я... Олег осторожно кладет пальцы на чужие губы. — Лисенок, — повторяет он, перекатывает на языке. — Лисенок. Мне нравится. И ты действительно похож на Лисенка. Восторг в глазах Тряпки стоит всех дурацких прозвищ этого мира.

***

Лисенок возникает в гараже внезапно, когда Олег уже собирается садиться в машину. Подходит со спины так тихо, что он почти вздрагивает, когда замечает того. — Что хотел? — мурлычет Олег и притягивает в объятия. После вчерашней ночи просто не может не. — Писать не на чем. В доме нет бумаги, — говорит Лисенок. — Сережа убьет, если вырву страницу для заметок из книги. Много не нужно, хватит листа. — Понял, — отзывается Олег и пропускает рыжие волосы сквозь пальцы. Он, оказывается, чертовски соскучился по этому ощущению. — Можно еще постоять так? — спрашивает Лисенок гораздо тише, будто боится реакции Олега. — Конечно. — Хотя знаешь, — тянет задумчиво, — листа будет мало. Привезешь мне альбом?