Драки влюбленных

«Мы пришьем друг другу крылья И я летаю, и ты летаешь».

За пять лет до событий, описанных в основной части драбблов. Мир встречает криками, огнем и кровью. Птица сразу чувствует себя как дома. За возможность драться и трахаться столько, сколько пожелает, он готов вернуться и поцеловать Кутха. Но он точно знает, что нужно делать. Поэтому бежит.

***

Мир встречает криками, огнем и кровью. Ради прекращения этого всего Тряпка готов отдать что угодно. Но оно не заканчивается. День за днем, день за днем. И зачем ему это тело?

***

На улице печет, хотя уже шесть вечера. Птица приходит в тесный номер мотеля в Монтеррее, где они с Тряпкой залегли на дно уже как пару месяцев, и утирает пот со лба тыльной стороной ладони. В замызганном зеркальце краем глаза видит свою остриженную башку, выкрашенную в смоль. Гадость, но иначе — слишком приметен среди местных. Надо бы снять к чертям это зеркало. Он скидывает сумку, выкладывает ствол на тумбу и, пройдя три шага, падает на продавленный диван посреди комнатки, устраивает руки на спинке. Запрокидывает голову. Устал. Плечо, вывихнутое неделю назад — нарвался не на тех ребят, — все еще отдает тупой болью. Тряпка выскальзывает из ванной тенью. В глаза не смотрит, сразу подходит и опускается меж его ног, торопливо расстегивает ширинку. Не болтает. Ну наконец-то, выучил. Хоть что-то хорошее за сегодняшний день. Лижет широкими мазками через трусы, трется щекой и забирает в рот, как только у Птицы встает. Сосет старательно, хоть и неглубоко, рукой себе помогает. Техника все еще оставляет желать лучшего, но неумелость вполне компенсируется периодическими быстрыми взглядами из-под ресниц: следит за настроением Птицы — ну что за умница? Он откровенно любуется проблесками синих глаз на фоне рыжины и фиолетово-бордовых меток, которыми расцвечены шея и плечи Тряпки. Почувствовав подступающий оргазм, Птица зарывается руками в чужие волосы, которые он решил оставить как были — все равно Тряпка не выходит из дома, — и тянет ближе, заставляя глубже насадиться на член. Пару раз вскидывает бедра, толкаясь самостоятельно, и изливается Тряпке в горло. Тот пытается проглотить, но закашливается, выплевывает половину обратно. — Идиотина, — заключает Птица, отпуская волосы. — На этот раз почти неплохо. Иди умойся. И салфетки притащи! — кричит он вслед ускользнувшему Тряпке. Тот возвращается через несколько минут и быстренько подлезает под бок, вручая пару бумажных полотенец. Мокрые ресницы слиплись треугольничками. — Как прошел день? — спрашивает Тряпка с вымученной улыбкой. — Паршиво, — хмыкает Птица. — Буйный клиент попался. Сто пятьдесят песо за миллилитр! На такую наглость способны только Синалоа, черт бы их побрал. — Миллилитр фентанила? — Не задавай тупые вопросы. Кстати, — Птица натягивает штаны и выуживает из кармана пакетик, — тебе. Он вытряхивает на ладонь маленькую синюю таблетку. Такого экстази в этом чертовом городе практически не достать — почти без примесей. Почти. Сам Птица может закидываться коксом, а для Тряпки старается искать что-то более изящное. — Давай, открой ротик, — он зажимает таблетку между большим и указательным пальцем, подносит к плотно сомкнутым губам. — Не надо, — Тряпка съеживается. — Я хотел бы… Давай сегодня без этого? — Совсем не хочешь меня порадовать? — нарочито дружелюбно интересуется Птица. — Нет, я хочу, хочу! С утра было немного плохо на отходах, и я подумал, знаешь… — Знаю, — перебивает Птица, мягко зарывается пальцами в чужие волосы. — А еще я знаю, что хочу отзывчивую подстилку, а не ничтожество, большую часть времени изображающее бревно и даже отсосать по-человечески не способное. — Птица сжимает волосы у корней и, оттягивая Тряпке голову, заглядывает в глаза, из которых уже потекли слезы. — Если я захочу обжиматься, заведу собаку. Жри давай. Тряпка послушно берет таблетку губами и глотает. Птица уверен, что глотает, — даже проверять не надо. Он держит за волосы самое покладистое существо в этой чертовой стране, состоящей из солнца и громких звуков. Впрочем, профилактики ради говорит: — Еще раз услышу какие-нибудь протесты, — продам Фиделю. Будешь стоять на панели, ему как раз не хватает мальчиков. Понятно? Тряпка поспешно кивает, и Птица отпускает волосы. Конечно, никакому Фиделю он того продавать не собирается. Бледный, рыжий и умудряющийся выглядеть очаровательно невинным, сидя на члене, — Тряпка принадлежит только Птице и явно стоит дороже суммы, которую Фидель когда-либо держал в руках.

***

На улице кто-то громко ругается и срабатывает автомобильная сигнализация. Тряпка дергается. Без Птицы дома страшно. С Птицей тоже бывает страшно, но по-другому и не всегда. Он зажимает уши ладонями. Сигнализация затихает минуты через три. Тряпка, подумав, достает из заднего кармана джинсов сложенный в несколько раз листок. Птица дал ему этот листок, когда он хотел наконец избавиться от невыносимой реальности. «И думать не смей, слабак. Ты не сдохнешь, пока я не разрешу тебе», — сказал тогда Птица. Дал пощечину, и еще дал лист бумаги. Велел записать туда все хорошее, что есть вокруг, и не приближаться больше к ножам. На ножи Тряпка честно больше не смотрит. Смотрит в свой листок. Там написано: «Птица», обведенное в жирный овал; «Солнце», перечеркнутое, когда мексиканское солнце оказалось не таким хорошим, каким казалось сначала; «Олег», почти нечитаемое, политое слезами и в конце концов заштрихованное; и еще «Метилендиоксиметамфетамин с кофеином». Тряпка уверенно дополняет список словом «Тишина», поглаживает надпись «Птица» большим пальцем и убирает листок обратно в карман. Его слегка потряхивает: начинается ломка. До полноценной еще далеко, но первые признаки налицо. Ничего, скоро вернется Птица. Ему нравится ощущение отрешения от реальности, приходящее под наркотой. Будто он снова триедин, будто перестает существовать в глубине чужого сознания до следующего эпизода, когда Сережа и Птица не справятся, и ему придется перетерпеть то, что произойдет, а затем можно будет снова уйти. С момента обретения собственного тела эпизод реальности не прекращается. Мир до безумия большой и жуткий. Колеса, которые приносит Птица, помогают. Но только пока не начинает ломать. — Куда ты там запропастился?! — доносится из-за двери. Тряпка дергается, одновременно обрадовавшись и напугавшись. Он как можно тише отворяет створку душевой кабины и вылезает. Надо было включить воду пораньше, пока не пришел Птица, и все тут намочить. Сейчас уже поздно: будет слишком шумно и очевидно. Если тот узнает, что последние несколько часов он просто сидел, закрывшись в кабинке, то точно вызлится. — Я тут, — оповещает он, выходя из ванной комнаты, и ахает. У Птицы вся нижняя половина лица покрыта коркой запекшейся крови. — Чего ты там каждый раз делаешь? — недовольно спрашивает тот. Тряпка не знает, что ответить. Честнее было бы сказать: «Прячусь от всего на свете». — Язык проглотил? Хрен с тобой, тащи аптечку. Пока он достает аптечку, Птица умывается. У того содрана кожа на носу, немного на щеке и разбита губа. На глаза сразу наворачиваются слезы. А если с Птицей что-нибудь случится? Если тот не вернется однажды, а он будет сидеть и бесконечно ждать в чертовой душевой кабинке? На фоне посеревшего от времени кафеля Птица — сплошное яркое пятно. Черные волосы, желтые глаза, красные губы. Тряпка невольно засматривается. Хоть бы Птица тоже смотрел на него, а не на сухую душевую кабинку. — Не очень больно? — спрашивает он, прижимая пропитанную пероксидом водорода ватку к ране. Птица широко ухмыляется. — Тому парню больнее. Снова идиотские вопросы, Тряпка. — Прости. Птица скалится, отнимает ватку и бросает прочь. — Попросишь прощения по-другому. Напомнить, что нужно делать? Тряпка никогда не может понять, серьезен тот или издевается ради веселья. — Нет, — он заглядывает Птице в глаза, — я помню. Тряпка стягивает одежду. Чувствует, как краска заливает щеки, — ничего не может с собой поделать, каждый раз стыдно. Поднимает взгляд на Птицу и тут же отводит глаза. От того, как тот смотрит, обдает жаром. Хочет его. Значит, Тряпка нужен. Может быть, даже ценен для Птицы. В конце концов, тот каждый раз возвращается. Жар стекает вниз, у него привстает член. Тряпка еле держится, чтобы не прикрыться. Собственное желание видится категорически неправильным, грязным и стыдным. Нельзя же вот так: только от взгляда. Но Птица не любит, когда он зажимается, и Тряпка заводит руки за спину, до боли сцепляет переплетенные пальцы. С Птицей хорошо. Даже когда тот делает с ним грубые вещи, бывает так сладко, что он не обменял бы это ни на какую ласку. Птица трахает его, не потому что больше некого и не потому что он не способен сопротивляться, как делали те уроды из лечебницы. И не потому что принимает его за Сережу, как сделал однажды Олег. Птица кладет ладонь ему на шею и мягко заставляет наклониться к раковине. Тряпка знает эту мягкость, способную в момент обратиться грубостью, если Птице не нравится то, что он делает. Он хватается за края раковины и старательно подставляется. — Хорошая сучка, — урчит Птица на ухо и сминает ягодицу в ладони. Тряпка чуть не отстраняется, но вовремя тормозит себя. Тот постоянно говорит такое, от чего к щекам приливает жар и хочется спрятаться. Он ожидает как минимум шлепка, но вместо этого Птица гладит ягодицы, постепенно опускаясь на внутренние стороны бедер. — Посмотри на себя, — требует Птица. Тряпка поднимает глаза, встречается с отражением в зеркале над раковиной. — Красиво, правда? Тряпка иссиня-бледный в холодном свете лампы, с темными кругами под глазами и дрожащими искусанными губами. Ничего красивого он в себе не видит. — Опять завис, Тряпка? — цокает Птица. — Д-да, — спохватывается он, — то есть, нет. В смысле, правда. — Он поднимает взгляд выше и смотрит на Птицу — расслабленного, загорелого, возвышающегося над ним нерушимой константой, янтарными глазами прожигающего насквозь. — Красиво. — Будет красивее, — смешливо мурлычет Птица и опускается вниз, исчезает из отражения. — Не смей отворачиваться. Он едва не ослушивается, поскольку хочет посмотреть, что тот задумал, но вовремя одергивает себя. Остается один на один с отражением. Было бы здорово, если бы из зеркала вместо него самого посмотрел бы Птица, как когда-то в прошлом. Горячие пальцы раздвигают ягодицы. Это стало настолько привычным, что отстраняться даже не хочется. Щеки заливает алым, и Тряпка чуть не отводит глаза от смущенного отражения. В следующий момент удивленно вскрикивает, потому что Птица прижимается к нему сзади лицом, и ануса касается что-то мокрое и горячее. — Ты что, не надо там... — пищит Тряпка. У зеркального двойника глаза круглые, удивленные. Птица его не слушает. Птица продолжает обводить по кругу колечко мышц, толкается языком внутрь, широко лижет, прикусывает ягодицу совсем близко. Тряпка теряется в ощущениях: горячий язык и холодная раковина, в которую уперся его член, собственные глаза — холодно-синие в обрамлении рыжих волос и покрасневшей кожи, рваное дыхание, позорный скулеж, который — он помнит, — так нравится Птице. — Кончи для меня, птенчик, — говорит Птица, успевший подняться на ноги и прижаться со спины вплотную. Тот берет его член в ладонь, и Тряпке хватает пары движений, чтобы утонуть в оргазме. Он все же не выдерживает собственного взгляда и зажмуривается, пока выплескивается Птице в кулак. Левое бедро прошибает острой, но непродолжительной болью, которая меркнет на фоне всего остального. Под кожей неприятно разливается холодок. Тряпка непонимающе смотрит на Птицу в отражении. Тот ухмыляется. — Не смотри так. Почти не больно — как комарик укусил, правда? Птица кидает в раковину пустой шприц. Тряпка хочет спросить, что там было, но не успевает: ему слишком быстро становится все равно.

***

По телевизору, как обычно, не показывают ничего интересного. Птица лениво листает канал за каналом. Его ненадолго привлекает выпуск НТВ местного розлива: очередные безумные теории о том, почему пропавший больше года назад Сергей Разумовский жив. Птица слегка напрягается: где они с Тряпкой могли засветиться? Периодически его собственные фотографии всплывают в таких передачах. На экране появляется смазанное фото, сделанное очевидцем. Во дворе частного домика под Кельном кому-то действительно удалось сфотографировать человека, похожего на них. Не хватало еще напрягаться из-за чьего-то фотошопа. Разумовский не мог выжить после Кутха. Нет смысла беспокоиться сейчас еще и из-за этого. Он несколько раз перепроверял счета. Разумовский не подавал признаков жизни никаким образом. Птица со вздохом выключает телевизор и зарывается пальцами в волосы Тряпки, сидящего в ногах и устроившего голову на диване. — Ну, что решил? Будешь еще отодвигаться, когда тебя хотят потрогать? — мягко интересуется он. Никакого ответа Птица не ждет: сам же заткнул рот Тряпки специальным фаллосом. И задницу заодно. А руки связал за спиной. Тряпка поднимает взгляд, обтирается головой о бедро и кладет подбородок ему на колено. Глаза наконец сухие, но мутные. Соображает, должно быть, плоховато: Птица скормил Тряпке двойную дозу. — Мудрое решение, птенчик. Даже шлепать тебя сегодня не буду. Залезай ко мне. Тряпка неловко поднимается на колени. Продолжить тому не суждено: дверь слетает с петель и грохается в пол. Птица морщится и непроизвольно кладет ладони Тряпке на уши. В номер неспешно заходят двое. Он вскакивает с места и заслоняет Тряпку, выступая вперед. — Отвернись, — командует Птица. Проверять, последовал ли тот указанию, времени нет. Первый зашедший — явно мексиканец с густыми усами — присвистывает, глядя на них. Второй — блондин с вытянутым лицом, — скалится и говорит на ломаном русском: — Игорь! Привет от Морелоса, ублюдок. Наводит пушку ему на голову. Птица тянет губы в усмешке, соображая, как поступить. — Морелос может засунуть свой «привет» в задницу. Так и передай, — спокойно сообщает он. — Es nuestra costumbre que respetemos a los socios de negocios, — говорит с рубленным акцентом тот. — Выучи хотя бы один язык нормально, идиот, — ухмыляется Птица, глядя, как его постепенно окружают. — ¿Nos presentarás a una chica? — подает голос мексиканец и заглядывает Птице за спину, наклонившись вбок. — Dios mío, es un hombre! Maricón! — Si le haces daño, estás muerta, — предупреждает Птица. — ¡Puaj! Pero Fidel pagará bien por un pelirrojo. ¿Estás de acuerdo, Freddy? Что думает на этот счет блондин, мексиканец так и не узнает: Фредди наконец подходит достаточно близко, и Птица выбивает пушку. Тот бросается за ней. Под диванной подушкой припрятан выкидной нож, и Птице как раз хватает времени, чтобы вспороть Фредди горло до того, как тот доберется до пистолета. Ствол упирается в лоб подоспевшему мексиканцу. Тот поднимает руки и пораженно хлопает глазами. Затем пытается сделать подсечку, но терпит неудачу. Вдогонку Птица прикладывает стволом по лбу. Наступает тишина, нарушаемая лишь хрипами Фредди. — Dile que lo sientes y te dejaré ir, — требует Птица. Мексиканец испуганно переводит взгляд ему за спину. — Lo siento, — говорит тот, заикаясь. — Отлично. Ты слышал, птенчик? Ему жаль. — Птица опускает пушку и улыбается. — Беги. Это перевода не требует. Усатый разворачивается и бросается к выходу. Конечно, дальше двери Птица тому убежать не позволяет. Птица проверяет Тряпку: уткнулся головой в диван и, кажется, ноет. Ну вот, а все было так хорошо. Он вздыхает, приваливает дверь обратно к проему, затем моет руки. — Эй, прекращай, — он разворачивает Тряпку к себе лицом. Тот переводит округлившиеся глаза от трупа к трупу и мычит, уперевшись взглядом в Птицу. По щекам текут слезы. — Правильно, смотри на меня. Больше никуда, понял? Давай, я с тобой не закончил. Он готовил Тряпку все утро и не собирается отказываться от планов из-за двух придурков. Неприятностей на десять минут, а шума! И где только таких понабрали? Час времени до новых сюрпризов у него точно имеется. Он укладывает Тряпку на диван задницей кверху и поворачивает лицом в спинку. Нечего трупы разглядывать. — Ну, что ты плачешь? Прекрати, малыш. Всего лишь убил, а мог бы заставить выебать тебя по очереди, — он склоняется к чужому уху и переходит на шепот. — Я — самое страшное, что с тобой когда-либо случалось и случится. Тебе следует бояться только меня. Понимаешь? Тряпка кивает. Птица освобождает тому руки и гладит по спине. Хотелось бы пройтись кончиками когтей, но когти остались где-то вне реальности. — Давай уберем это, — он отстегивает крепление и вынимает фаллос изо рта. — Споешь мне, птичка? Птица легонько надавливает на торчащий из заднего прохода Тряпки стоппер. Тряпка не подводит: протяжно, едва слышно стонет. Птица даже не понял: он сейчас возбудился снова или так и был все время со стояком. Впрочем, те двое никому уже не расскажут. Тряпка снова зажимается, и фаллос вытащить не выходит. Птица кусает того за ягодицу. Тряпка дергается. — Опять двадцать пять, — Птица вздыхает. — И сколько мне тебя воспитывать? Он подбирает с пола нож, обтирает о диван. Что ж, залога им и так не видать. Лезвием проводит вдоль чужого позвоночника. Не давит, просто обозначает. Кожа покрывается мурашками. Тряпка затихает. Кажется, даже не дышит. — Если я захочу нацарапать на тебе свое имя, ты будешь лежать и принимать это. Захочу перерезать глотку — ты и это примешь. И член мой примешь без колебаний. Ты принадлежишь мне — пора бы уже понять. Тряпка? — Да, — выдыхает тот. — Да, Птиц, да. — Что да? — Я твой. Твой. — С этими словами Тряпка расслабляется. Птица видит, как смягчаются лопатки и расширяется с полным вздохом грудная клетка. — Хорошо. Сейчас я выну это и заткну тебя членом, а ты будешь умницей и кончишь подо мной. Просто и приятно, правда, птенчик? Тряпка прогибается в пояснице, и он подкладывает тому под живот и бедра диванную подушку. Птица вытаскивает фаллос — на этот раз выходит легко и плавно, — и любуется растянутым входом. Смазки все еще достаточно. Тряпка судорожно вздыхает. — Потерпи, малыш. Сейчас все будет. — Он наконец стаскивает штаны и пристраивается к Тряпке сзади. Тот выворачивает голову и смотрит на него глазами, полными обожания. Не прерывает зрительного контакта, когда Птица плавно входит и упирается лобком в ягодицы. Он наслаждается выражением, застывшим на Тряпкином обдолбанном лице. С таким лицом любуются картинами, такими глазами глядят на иконы. Он трахает того под аккомпанемент тихих, почти жалобных стонов.

***

Тряпка знает: Птица не может вечно с ним нянчиться. И, раз уж он такой бесполезный, все, что он может сделать — это сидеть тихо, ждать Птицу и быть умницей. А когда Птица вернется — улыбаться, подмахивать и, главное, не ныть. Их тринадцатое по счету пристанище нравится Тряпке больше остальных. В основном потому что это подвал. Никаких окон, лишних дверей и звуков с улицы. А если забиться между столом и кроватью, то видно единственную дверь, а Тряпку от двери — почти нет. Поначалу он представлял, что стены с потолком могут рухнуть под толщей земли, похоронив его в завале, но быстро оставил эту идею. Стены были явно несущие, судя по звуку, раздававшемуся в ответ на постукивание костяшками пальцев, а ригельные конструкции внешне внушали доверие. Единственная вещь, которая не дает покоя в этом замечательном месте, находится на маленьком письменном столе. Компьютер запаролен, но Тряпке ничего не стоит... Нет, даже думать нельзя. Птица так и сказал: «Даже не думай». Тряпка старается. Он знает: у них проблемы. У Птицы грызня с наркокартелем, и вечно не хватает денег. Их преследует Сережа. Тряпка хотел бы к Сереже, но вряд ли тот будет рад его видеть. И точно не будет рад Птице. Скорее всего, Сережа попытается от них избавиться, как пытался всегда, сколько Тряпка себя помнит. Тряпка мог бы помочь Птице. Действительно мог бы перестать быть таким бесполезным куском дерьма, если бы тот разрешил подойти к компьютеру. Но Птица непреклонен. Тот все время старается отследить Сережины перемещения. Психует, покрывает несчастную машину матом. Тряпка наблюдает со своего места между кроватью и столом — Птица, к счастью, позволяет тут сидеть, хоть и не любит, когда он забивается по углам. Тряпка знает, как сделать лучше. Тряпка знает, как заставить не самый новый и дорогой комп работать быстрее, ему бы только несколько деталек. И Тряпка догадывается, как выследить Сережу. Он говорит об этом, предлагает помощь, но ничего хорошего не выходит. В прошлый раз, когда Птица психовал, а Тряпка решил помочь, тот схватил его за волосы и заставил лежать в ногах, пока Птица не закончит с ручным перебором выписок из топливных карт частных самолетов какой-то лизинговой компании. «Хоть ноги мне погреешь, а то никакой от тебя радости», — прошипел тогда Птица. Сидел еще четыре часа. Тряпка быстрее написал бы алгоритм для перебора. Но ноги у Птицы действительно были ледяные, и Тряпка старательно вокруг них свернулся, согревая животом и дыханием. Потом Птица забыл про него и случайно пнул, когда поднимался, но болело совсем недолго. Может, если он сядет сейчас за компьютер и до прихода Птицы восстановит вчерашние Сережины перемещения, Птица поймет, что он на что-то годится? Может быть, Птица даже его полюбит: будет чаще целовать в нос и реже обзываться. Тряпке очень хотелось бы этого. Он кивает сам себе. Остается одна проблема: с пробкой, которую оставил в нем с утра Птица, сидеть невозможно ни перед компом, ни вообще никак. Зато Птица кончил в него перед тем как заткнуть. Тряпка с улыбкой поглаживает живот. Он Птице нужен — и вот напоминание об этом. А станет еще нужнее, когда поможет с делами. Он осторожно забирается на стул, подогнув под себя колени и на всякий случай втянув голову в плечи. Только бы хватило времени. Времени, конечно, не хватает. У Тряпки все всегда идет не так, как он задумывает. Стоит ему расправиться с блокировкой, возвращается Птица. Тряпка отскакивает от компа, как ошпаренный, когда за спиной хлопает дверь. Поздно: место преступления говорит само за себя. Он оборачивается. Птица принес на себе запах горячего города и жареного лука: в бумажном пакете, что тот держит в руке, наверняка какая-нибудь еда. Поднять взгляд выше этого пакета очень, очень страшно. — Тряпка, — мурлычет Птица и стряхивает обувь с ног, — какого хрена? Тряпка молчит, судорожно размышляя. Зачем он ослушался? О чем только думал? Хочется кинуться тому в ноги, обнять колени и спрятаться от обжигающего — почти ощутимо — взгляда. Но так можно и в нос получить. — Язык проглотил? — ласково интересуется Птица. — Прости, — выдавливает Тряпка. — Я не хотел, прости. — Что ты не хотел? Что ты там делал? — Птица подходит вплотную. Тряпка не смеет оторвать взгляд от своих носков. — Прости, пожалуйста, — говорит он, потому что другие слова в панике разбежались по разным углам сознания. — Птенчик, — Птица берет его за подбородок и заставляет поднять голову, — скажи мне, что ты сделал. Птица будто не злится на него. И смотрит ласково, и больно не делает. Может, не станет его наказывать? — Ничего, — честно отвечает он. — Я просто хотел помочь тебе с Сережей. Чтобы он нас не нашел. — Потом проверю. Не дай бог ты соврал, Тряпка. — Я не вру! Я правда только... — Молчать, — мягко говорит Птица. — Снимай штаны и ложись на стол. У Тряпки ком в горле встает. После того как Птица его порет, бывает по несколько дней сидеть больно. — Не надо, Птиц, пожалуйста! Я же ничего... — У тебя всего одна задача — слушаться меня. И ты даже с ней не можешь справиться, бесполезный идиот, — яростно шипит Птица. — Я сказал снять портки и лечь. Тряпка отшатывается и тут же старается замаскировать этот жест, будто он отходит к столу. Из-за трясущихся рук и слез, застилающих глаза, расстегнуть ширинку удается только со второго раза. Он стягивает штаны с бельем до щиколоток и, стараясь унять дрожь, ложится животом на стол. — Пожалуйста, — предпринимает он последнюю попытку. Птица кладет руку ему на задницу, и он непроизвольно вздрагивает. — Я и забыл про нее, — тот прокручивает пробку. — Мог бы вынуть. Я не запрещал. Тряпка поворачивает голову и чувствует, что краснеет. — Все бы вытекло, — тихо говорит он. Птица улыбается и прищуривается. — Нравится быть заполненным моей спермой, значит? Развратная сучка. — Тряпка сжимает зубы. За что Птица с ним так? — Ладно тебе смущаться, даже задница покраснела. — Тот теперь выглядит слишком довольным для разозленного человека. — Я правда хотел помочь. Не бей, пожалуйста, — просит он. — Глупый птенчик, — Птица ухмыляется и треплет по волосам, — я тебя не бью. Бьют — это когда в печень и по морде. А это, — Птица замахивается и шлепает его по ягодице, вырывая болезненный вскрик, — это воспитательный момент. Чтобы ты не забывался. Заслужил ведь, согласен? Тряпка думает о том, как Птица заботится о нем, защищает, кормит и трахает, а он только портит все. Ничего нормально сделать не может. Кажется, он действительно должен быть благодарен за то, что не «в печень и по морде». — Да, Птиц. Заслужил, — говорит он и зажмуривается в ожидании шлепка.

***

Птица влетает на водительское сиденье, перемахнув через дверь, и дает по газам. Кабриолет с ревом срывается с места, сбивает брошенную кем-то на обочине телегу. Через салонное зеркало он видит, что преследователи только забираются в тачку. Старый крузак против его мустанга — не догонят, уродцы. Он выруливает на шоссе и вдавливает педаль в пол. Тряпка на происходящее не реагирует — разглядывает небо через растопыренные пальцы вытянутой руки. — Будь умницей, малыш, — Птица швыряет пушку тому на колени. Тряпка здорово тормозит, но кое-как разворачивается, приподнимается на коленях и целится. Он старается вести ровнее, потому что на такой скорости придурок просто вывалится, если немного крутануть руль. Обойма, конечно, уходит в никуда, но преследователи хотя бы увеличивают расстояние между ними, опасаясь попадания. — Сядь на место, — рявкает Птица и, когда Тряпка неловко падает в кресло, выжимает из мотора максимум. Бензин заканчивается неподалеку от Тахо, судя по дорожному указателю. От преследования они оторвались, но застряли посреди бескрайних полей вместе с мустангом, мигом превратившимся в бесполезную груду раскаленного на солнце металла. Вернуть в прокат не получится — какая досада. Жаль, не удалось разобраться, кто были те ребята. Если неудавшиеся преследователи из Синалоа, то можно в принципе забить. Но если наемники Разумовского, тогда дело плохо. Тот не успокоится, пока его не достанет, а у Птицы из возможностей — две тысячи американских долларов, пакетик кокса и обдолбанное создание на соседнем сидении. На пересечение границы с США не тянет. А впрочем… — Тряпка. — Птица ждет, пока тот сфокусирует на нем взгляд. — Дуй к дороге и останови машину. Без глупых вопросов, — предупреждает он, когда Тряпка открывает рот, чтобы что-то сказать. Тот кивает и нетвердой походкой направляется к обочине. Птица сползает вниз, скрываясь от глаз проезжающих водителей. Через полтора часа он выкидывает из проржавевшего седана лупоглазого мужика, вряд ли успевшего понять, что происходит, перед тем, как Птица дал тому по башке разряженной пушкой. — Buenas noches, pervertido. В машине ободранные кожаные сидения, пахнет едой и нагретым пластиком. Мерзость. — Хорошо, птенчик, — бросает он притихшему на пассажирском сидении Тряпке, барабаня по рулю. — Мог бы, конечно, тормознуть тачку получше. Делаю скидку на то, что обдолбанный. Он трогается, поднимая сноп пыли. Лупоглазый мужик очнется рядом с бесполезным кабриолетом весь грязный и наверняка с сотрясом. Птица довольно ухмыляется. — Посмотри, что там в бардачке интересного. Эй, слышишь меня? Тряпка! — тот вздрагивает и оборачивается на него, оторвавшись от созерцания собственных коленей. На красном лице дорожки слез. — Боже, сейчас-то чего ноешь? Он даже дотронуться до тебя не успел. Тряпка шмыгает носом. — Я просто… Я подумал… Что ты ему позволишь, — выдавливает Тряпка и заходится рыданиями. Птица закатывает глаза. Как же надоел. Надо бы увеличить тому дозу. — Так не пойдет. Прекращай, бесишь. Тряпка пытается прекратить. Машина наполняется звуками сдавленных всхлипов. — Перестань, я сказал! — кричит Птица. Тряпка дергается и начинает рыдать сильнее. Он обреченно вздыхает и тормозит у обочины. — Если нас тут сцапают, клянусь тебе, пожалеешь, что не уехал с тем извращенцем. Давай, — Птица отъезжает на кресле назад и опускает спинку, — иди сюда. Тряпка переползает к нему на колени, кое-как устраивается лицом к лицу, а затем утыкается носом в шею, обхватив еще и руками. Птица нехотя приобнимает за бока. И без того жарко. Тряпка постепенно затихает, перестает дрожать. Только шмыгает носом периодически. — Ну все, хватит об меня сопли вытирать, — ворчит Птица и отрывает того от себя, обхватив щеки ладонями. — Успокоился? Хорошо. Теперь пшел прочь. К моменту, когда Птица больше не в состоянии вести машину, они добираются до Чины. В объезд Монтеррея и с двумя дозаправками: наличка, кепка, солнечные очки. Если все пойдет по плану, будут у границы через два-три дня. Тряпка, кажется, уже видит десятый сон. — Переночуем в мотеле, — сообщает Птица, растолкав того. Тряпка ежится. Еще немного, и словит отходы. — Давай резче, сейчас ломать начнет. Хостес смотрит на них неодобрительно, но ключ выдает без проблем. В прокуренной комнатушке второго этажа даже имеется небольшой балкон. Птица собирает две аккуратные дорожки на раковине. — Давай, не тормози, ну. Он утыкает Тряпку носом в кокаин, как тычут в лужу нашкодившего котенка. Впрочем, такой метод воспитания кошек видится весьма бесполезным, а вот с Тряпкой работает: тот, закончив, повисает у него на шее и рассеянно улыбается. — Другое дело, — хмыкает Птица. — Всегда бы так. Теперь в душ. Напор воды слабенький, но Тряпку удается вымыть. В сливное отверстие стекает тонна песка, а отросшие волосы приходится полоскать несколько раз. Тряпка подается навстречу рукам так откровенно и вместе с тем невинно, что Птице хочется залезть в кабину и трахнуть прямо там. Но он все еще помнит, как это неудобно, поэтому отметает идею прочь. — Теперь я в душ, а ты жди в постели. У меня в джинсовке пакетик смазки остался, подготовься, — он кутает Тряпку в халат. — Во внутреннем кармане. Все понял? Эй, только попробуй уснуть. Тряпка уходит, так и не обозначив, понял ли сказанное. Один-единственный минус наркоты: его птенчик становится беззаветно тупым. Когда Птица возвращается в номер, Тряпка не обращает на него никакого внимания. Лежит с разведенными ногами, согнутыми в коленях, глядит в потолок и слегка улыбается. Снять халат все же додумался, а вот нормально расстелить постель — едва ли. — Будем считать, что справился, — устало вздыхает Птица. Тряпка переводит на него затуманенный взгляд. — Как прошел день? — спрашивает, едва шевеля губами. — Ох, малыш, — Птица забирается сверху, любуясь раскиданными по покрывалу влажными локонами, — лучше помолчи. Внутри шевелится неприятное, сковывающее конечности чувство. Он встряхивает головой. Нет уж, Тряпка сам виноват. Не пугался бы собственной тени, наркота бы не понадобилась. И, к тому же, без Птицы тот и дня бы не прожил. Так что он имеет полное право… Да вообще на все. Птица облизывает ладонь, обхватывает член Тряпки, и дрочит тому до тех пор, пока член не твердеет. Мог бы и без этого, но что-то внутри отчаянно противится. Сам Тряпка к происходящему безучастен. Отвернулся и разглядывает что-то на стене. Птица берет того за подбородок и разворачивает к себе. На него смотрят так же, как на стену. Он вздыхает. Поначалу с обдолбанным Тряпкой было весело, но теперь такого эффекта добиться нереально. Привыкание, черт возьми. — Улыбнись, — говорит он, и Тряпка тянет губы в улыбке. — И обними меня за шею. Прохладные пальцы ложатся на линию роста волос. Он кладет собственную ладонь на чужое горло. Тряпка слегка приподнимает подбородок, лежит такой открытый и безучастный, а пульс под ладонью с ума сходит. Идиот ведь и задушить себя позволит. Птица не выдерживает, скидывает с себя чужие руки и отстраняется. — Хватит. Вали на диван, видеть тебя не хочу. — Нет! — на Тряпкином лице безучастность сменяется ужасом, но Птица сейчас этому даже рад: отстраненная покорность выводит из себя. Тряпка вцепляется в плечи мертвой хваткой. — За что? Я… Я же слушаюсь. Прошу, все что угодно! Только не прогоняй. Пожалуйста, я… Птица зажимает тому рот ладонью, прерывая поток бессвязной мольбы. Он вглядывается в глаза Тряпки, смотрит на навернувшиеся слезы. Они оказываются внезапно не выбешивающими. Тряпка достал ныть из-за всего на свете, но это… Это — из-за него, из-за Птицы. Он впервые думает: эти слезы принадлежат ему так же, как принадлежит сам Тряпка. Птица с удивлением находит чужое заплаканное лицо красивым. На этот раз не хочется прекращать нытье — нет, Птица наоборот ощущает потребность довести Тряпку до абсолютной истерики. — Как думаешь, что будет, если выставить тебя за дверь? — интересуется он шепотом, склонившись к уху Тряпки. От этой идеи самого Птицу едва ли холодным потом не прошибает. Нет, нужно что-нибудь не такое опасное и контролируемое. Тряпка отчаянно мотает головой из стороны в сторону. Идея всплывает неожиданно. — Эй, Тряпка, прогуляемся перед сном? На улице, как обычно, чертова сауна. Дневная духота тут сменяется ночной, а ночная — дневной, и так по кругу. Птица бы почку отдал за возможность вернуться в дождливый Питер. Тряпка семенит рядом, вцепившись в его плечо так, будто, если отпустит, произойдет что-то ужасное. Что-то ужасное произойдет скорее, если их увидят гуляющими под ручку какие-нибудь пьяные полуночники, но на этот случай Птица прихватил ствол. — Красивый райончик, правда? — говорит он, хотя практически не отличает пейзажи этой чертовой Сахары друг от друга. — Н-не знаю, — глухо отзывается Тряпка. — Пойдем обратно, пожалуйста. — Да ладно, ты и так проспал всю дорогу. Надо прогуляться! Найдем какой-нибудь магазинчик, выберем тебе платьице, а? — Ночь же, все закрыто, — по голосу понятно, что Тряпка вовсе не уверен в сказанном. — Так мы вскроем, — ухмыляется Птица. — Если повезет, побегаем потом от полиции! — Пожалуйста, я хочу домой, — с нотками истерики просит Тряпка. — У меня же есть платье — то, красное, — хочешь, надену? Только пойдем обратно, пожалуйста! Птица помнит, что платье, в которое он пару раз заставил того влезть, брошено впопыхах четыре жилища назад. Впрочем, Тряпка сейчас и не должен особо соображать. Платье даже жаль: тот был в нем чудо как хорош. — Ну, не знаю, что-то хочется погулять, — тянет Птица. — Разве что, ты мог бы помочь мне устать? Вот тогда и пойдем обратно. Выбирай место. — А? — Тряпка смотрит на него, очаровательно нахмурившись. — «Б». Выбирай место, где тебя отыметь, говорю. Реакция не заставляет долго ждать: Тряпка начинает тихо плакать. Птица знает: тот ненавидит выбирать, боится находиться на улице и приходит в ужас от мысли, что кто-то может увидеть, как они трахаются. — Н-не надо тут! Пойдем домой! — Не надо — так не надо, — пожимает плечами Птица. — Тогда пойдем разобьем какую-нибудь витрину. Будет весело! — Нас же поймают, — плачет Тряпка, а затем неожиданно хватает Птицу за оба плеча, разворачивая на себя, — не хочу снова в тюрьму, только не туда! Вот те раз. Чтобы Тряпка хватал его — такое происходит настолько редко, что почти никогда. Кажется, нашел больное место. — Меня еще ни разу не ловили, — Птица продолжает играть беспечность. — Разве что, нас могут поймать из-за тебя? Как думаешь, справишься с небольшим ограблением? — Нет, ты что, конечно нет! Птица ухмыляется. В тюрьму за разбитую витрину или взломанную дверь, конечно, не посадят, но под коксом и не такое надумается. — Так и знал. Видишь, ты совсем не годишься для таких дел, малыш. Зато мы оба знаем, для чего сгодишься. Тряпка ищет подходящее место. Птица подозревает: не так уж просто что-то увидеть, когда беспрестанно рыдаешь, но тот, шагающий чуть впереди и разглядывающий улицу, выглядит забавно. — Там? — в конце концов предлагает Тряпка, указывая в пространство между домами, где приютился мусорный контейнер. — Пойдет, — хмыкает Птица. — Чего ждешь? Иди, раздевайся. — Можно не полностью? Хотя бы... — Раздевайся, Тряпка, не зли меня. В закутке рядом с помойкой, конечно, не особо приятно. Птица надеется, что тут будут крысы или тараканы: Тряпка жутко боится и тех, и других. Место навевает воспоминания. Чужие, тайком выкраденные: мусорка, рифленая стенка гаража-ракушки, большие теплые руки под колючим свитером, мокрые поцелуи. Промозглый ветер, задувающий под одежду, но все никак не остужающий разгоряченное тело. Поплывшие карие глаза, горечь скорого расставания. Как же он без... Птица встряхивает головой. Воспоминания о чертовом покойнике, предавшем его, их — этого еще не хватало. Под ладонями — мягкое податливое тело. Не уйдет, не бросит, не сделает больно. Заплачет или засмеется, когда Птица захочет. Отдаст всего себя без остатка. Это ли не счастье? — Нас увидят, — всхлипывает Тряпка, — так нельзя, мне страшно! Птица прижимает того к кирпичной кладке. Бледный, дрожащий, с блестящим от слез лицом. Высвеченный луной и красивый, как дьявол. Венера, брошенная на свалке. Опороченная невинность. Он сползает ладонями вниз по телу: ключицы, грудь, живот, обжигающе горячие бедра. Опускается на колени в почти молитве. — Не закрывай глаза, смотри на меня, — он забирает в рот мягкий член. Тряпка с силой впечатывается в стену, задушенно всхлипывает и скребет кирпичи за спиной пальцами. Птица несколько раз выпускает член, лижет и снова насаживается ртом. Тряпка возбуждается. Отзывчивый, как черт знает что. — Птиц, п-пожалуйста, мне тут страшно, — хнычет тот, но уже не так уверенно, как раньше. В ответ Птица предупреждающе задевает зубами головку. Тряпку встряхивает. Если тот вздумал бы сейчас запустить пальцы в его волосы, сжать руку, задать темп, Птица не стал бы препятствовать. Он берет глубже, практически в горло, наращивает темп. И отстраняется, когда слышит первый стон удовольствия. Птица поднимается на ноги. У Тряпки зрачок почти заполнил радужку, дыхание сбилось и высохли слезы. Птица хочет увидеть их снова. — Мне показалось, нас кто-то слышал, — врет он шепотом. Тряпка испуганно мотает головой. — Следи за улицей. Птица хочет снова опуститься вниз, но ему не дают: Тряпка вдруг разворачивается, упирается ладонями в стену и гнет поясницу, подставляясь. Смотрит из-за плеча умоляюще. Такое Птице очень даже по вкусу. Наконец хоть какая-то инициатива. А всего-то и надо было, что напугать. Тем не менее, он того как облупленного знает. Тряпка хочет, чтобы прижали к стене, накрыли собой, забрали и без того мизерный кусок врученного контроля. Отгородиться, снова сбежать от реальности и от Птицы. — Нет, хороший мой, так не пойдет. — Он разворачивает Тряпку обратно и расстегивает ширинку, приспускает штаны вместе с бельем. — Иди ко мне. Держать Тряпку на весу несколько тяжелее, чем ему представлялось. Они давно не одинаковые: Тряпка с момента расщепления так и остался тощим, а Птица успел нарастить немного мышц. Тем не менее, приходится прислонить того спиной к стене, чтобы сохранить равновесие. — Держись за меня и следи, чтобы никто не подошел незаметно, — мурлычет Птица. Тряпка обхватывает его за шею. Он держит того под коленями, помогает себе рукой и наконец проталкивается в тесное нутро. Чудесно. — Птиц, я не смогу, я же... Птица не дает закончить фразу, выходит практически полностью и тут же въезжает обратно. Тряпка надрывно стонет. Наверное, он рассадит тому всю спину о кирпичную кладку. Плевать, потом обработает. Будет лишнее напоминание. Он продолжает вдалбливаться, краем глаза любуясь покрасневшим лицом, и наслаждается стонами вперемешку с задушенными всхлипами. Тряпка вжимается лицом ему в висок, становится горячо и мокро. Держится, как за последнюю ветку на крутом склоне. Птица усмехается: все же нашел способ спрятаться. Пускай. Сейчас, выступая единственной преградой между Тряпкой и ужасами, которые тот себе навыдумывал, Птица наконец чувствует: отпустило. Отступил на время параноидальный страх того, что Тряпка растворится, исчезнет, выскользнет прямо из рук. Не выскользнет. Пока Птица — единственное, что тому нужно, никуда Тряпка не денется. Когда они идут домой, Тряпка все не прекращает ныть, но Птицу это больше не раздражает. Он даже берет того за руку. Спать хочется неимоверно. Больше суток без сна — шутка ли? Наверное поэтому он не сразу замечает, что в номере они не одни. Кто-то выступает из темноты, сверкает нож. Птица молниеносно толкает Тряпку назад, выхватывает пушку и целится в голову незванного гостя. Тот делает еще шаг. В лунном свете Птица встречается со своим отражением. У отражения в глазах мелькает растерянность. Птице на мгновение кажется, что он целится в Тряпку. Палец соскальзывает со спускового крючка. У промедления есть цена: в ребра сбоку влетает что-то тяжелое, буквально сбивает с ног. Его сносит в сторону, он не успевает сгруппироваться и бьется затылком о стену. Перед тем, как сознание, мигнув на прощание, гаснет, Птица успевает встретиться глазами с человеком, которого убил в Венеции.