A New Blueprint on an Old Page

— Акутагава-сенпай, ты мне нравишься. Акутагава достаточно хорошо понимает смысл этого заявления. Но, несмотря на то, что он свободно говорит по-японски, почти свободно — по-английски, а по-французски — очень хорошо, единственное, что может пронестись в его голове, — это вопрос: как это произошло? На этот вопрос он может ответить, думая о нём сейчас, после этих слов, но только если он вернётся в начало третьего года обучения в старшей школе, когда он впервые встретил Ацуши. Обедать на крыше было привычкой Акутагавы в старшей школе, если только он не обедал с Гин в тот последний год. Это давало ему уединение, простор и достаточно хороший вид, чтобы потом делать наброски. К тому времени у него сложилась репутация человека замкнутого, бесчувственного, периодически страдающего от кашля и совершенно не интересующегося ничем, кроме своего этюдника. Крыша была его убежищем. Но на третий день последнего года обучения он обнаружил, что его место занято другим: первокурсником с неровной челкой, который одной рукой ел рисовый шарик, а другой держал книгу. Акутагава даже не был уверен, видит ли его этот парень. Не говоря ни слова, он занял своё обычное место и переодически откусывал свой обед и делал карандашные штрихи на странице. Редкие взгляды через плечо говорили ему, что их незаинтересованность взаимна. Так что в тот день он оставил всё как есть. Второй раз он списал на совпадение. Третий раздражал его. Акутагава, как и в четвертый раз, не удержался от желания вступить в противоборство с первокурсником, которого в тот день сопровождала только книга. В тот четвертый раз его также охватил необъяснимый импульс поработать над рисунком. Это был каприз. Глупый каприз, но он не мог ему противиться. Акутагава чередовал укусы, карандашные штрихи и тонкие взгляды на свой непознанный объект. Он говорил себе, что это упражнение на пропорции и формы, а также на память. Но, видимо, он недостаточно тонок, потому что его поймал дикий взгляд жёлто-фиалковых глаз, которые тут же метнулись в сторону. «Возможно, он так же плохо разбирается в людях, как и я», сказал себе Акутагава, покачал головой и вернулся к своему наброску. Низкий рык прервал его движения, и Акутагава перевел взгляд назад, чтобы увидеть первокурсника, держащегося за живот. — Джинко, — пробормотал Акутагава, глядя на свой полузаконченный набросок. — Что? Акутагава усмехнулся и отвёл глаза назад. — Ты, — заявил он, как будто это что-то объясняло. — Твой желудок оглушителен. Кафетерий всё ещё открыт. Иди и купи что-нибудь поесть. Или ты слишком погрузился в книгу? — Это… для меня невозможно. Когда пауза затянулась, Акутагава снова повернулся. — Могу я спросить, что ты рисуешь? — Я рисовал тебя, — ответил он. — Ты был в интересной позе. — Мог бы и спросить. Акутагава увидел, что первокурсник надулся, и его охватило чувство вины. Вздохнув, он протянул остатки своего обеда. — Вот. Он присел на корточки. — Я не могу… — Его желудок снова заурчал, и Акутагава покачал головой. — Останься так на минуту. — Он работал быстро, чтобы запечатлеть основные формы, затем воспроизвел тигра в той же позе рядом с человеческой фигурой. Закончив работу, он показал первокурснику страницу. — Смотри. Ты даже приседаешь, как тигр. — Я не приседаю так. Акутагава отвернулся. Он редко улыбался в присутствии кого-либо, кроме Гин, да и то редко, поэтому вместо этого он показал этюдник. — У тебя и взгляд свирепый, как у тигра. — Я не тигр-оборотень. У меня есть имя. Накаджима Ацуши. Я учусь в классе 1-С. Недолго думая, он ответил: — Акутагава Рюноскэ из класса 3-В. — Прошло ещё несколько минут, но в конце концов Ацуши всё-таки принял оставшийся обед Акутагавы, убеждённый лишь молчанием. Так они познакомились. И как они стали проводить обеды, которые Акутагава не ел с Гин: на крыше, поглощенные своими ремеслами, наедине друг с другом. Это также положило начало тому, что Акутагава использовал это прозвище каждый раз, когда желудок Ацуши урчал, прежде чем предложить ему то, что осталось от его еды. Тем не менее, это едва ли объясняет ситуацию, в которой он сейчас находится. — Серьезно, перестань называть меня Джинко. Зови меня просто Накаджима, — возразил однажды Ацуши. К тому времени они уже сидели немного ближе, бок о бок, но всё ещё на расстоянии, которое Акутагава считал удобным. — Кроме того, не только тигры могут рычать. — Тогда, наверное, правильнее было бы назвать тебя щенком? — Некоторое время после этого Акутагава считал, что это больше подходит Ацуши, учитывая, как легко книги, которые читал Джинко, увлекли его. Иногда Ацуши зачитывал строчки вслух, но эмоциональный диапазон Акутагавы колебался от лёгкого веселья до гнева, а по умолчанию он был раздражён. Тем не менее, он признавал, что голос Ацуши подходит для чтения вслух, и Акутагава молча ценил усилия, которые тот прилагал. Его мнение изменилось после того, как они с Ацуши вдвоём победили шестерых третьекурсников, после чего один из них выбил из Акутагавы дух и довёл его до приступа кашля. Сейчас он не может вспомнить, из-за чего началась драка; он знает только то, что Ацуши закончил её ударом по лицу. Несмотря на сентиментальность парня, Акутагава видел, что как и он сам, Ацуши был зверем, когда это было нужно, нанося удары яростно и без пощады. Это стоило объяснить Мори, хотя бы потому, что Акутагава узнал кое-что новое о первокурснике, которого он почти готов был назвать другом. В какой-то момент их посиделки переместились за пределы крыши, в библиотеку, кафе для занятий или в книжный магазин. Когда однажды Акутагава предложил им пообедать, Ацуши согласился при одном условии. — Я хочу отядзукэ. — Акутагава уступил. В тот день он узнал о необъяснимой любви Накаджимы к этому блюду, и хотя первокурсник был счастлив большую часть времени, он никогда не видел, чтобы Ацуши выглядел таким счастливым в любое другое время. Однако к тому времени Акутагава начал подозревать, что финансовое положение Ацуши, как и его самого в раннем детстве, было не идеальным. Деньги, казалось, доставляли Ацуши неудобства: он хмурился и протестовал, когда Акутагава предлагал заплатить, предпочитая разделить счет. Кроме того, в некоторые дни, когда они обедали на крыше, Ацуши не приносил с собой ничего, кроме книги. В такие дни Акутагава всегда делил свой обед на двоих. Собственно, именно по этой причине он стал брать с собой дополнительные порции, даже если ему приходилось отбиваться от вопросов Гин о том, почему его аппетит вдруг стал таким большим. В январе им приходится переносить обеды внутрь, на лестничную клетку, которой редко пользуются. — Ты скоро заканчиваешь школу, не так ли, Акутагава-сенпай? Он утвердительно кивнул и сделал глоток горячего чая, который он купил в автомате. — Похоже, ты действительно любишь искусство. Ты собираешься в художественную школу? Он кивнул. — Где? — Васэда. — Он съел кусочек тамагояки и прожевал его, но остановился, увидев, как Ацуши смотрит на него. Как будто он потерялся. Проглотив, он добавил: — Но я не планирую переезжать. — Из-за Гин-куна? Акутагаве было легче согласиться с этим, чем объяснять своё финансовое положение или своё расположение к присутствию Ацуши, поэтому он кивнул. — Мне будет очень не хватать обедов с тобой. — Мы по-прежнему можем обедать в те дни, когда мне не нужно идти в кампус. — Он сделал ещё один глоток чая. — Мы можем заниматься по выходным, как обычно? Акутагава посмотрел на него. — Почему? — Я не знаю. Насмехаясь, он ответил: — Можешь сказать, что мы друзья, Джинко. — Хватит меня так называть. — В словах Ацуши не было язвительности, несмотря на прозвище, но была обычная надутость, которая перешла в более мягкую хмурость. — Ты действительно это имеешь в виду? Акутагава посмотрел на него. — Разве я сделал что-то, что заставило меня предположить, что это не так? Ацуши опустил глаза. — Я просто… не ожидал, что у меня будет друг. — Почему нет? — отшутился он. — Потому что я… — Он жестом показал на себя, затем покачал головой. — Неважно. Просто позволь мне быть счастливым, что ты меня так назвал. Всё между ними не изменилось, когда Акутагава окончил школу и поступил на программу по искусству и архитектуре университета Васэда. Но другие стороны его жизни изменились. Он научился переносить переполненные поезда в Токио. И он вернулся к рисованию эскизов в совершенно другом стиле: чертежи наряду с концепт-артом их внешнего вида. Но он с Ацуши по-прежнему оставались друзьями. Друзьями, которые вместе учились, вместе обедали, вместе смотрели телевизор до тех пор, пока не уставали, чтобы не заснуть. Так продолжалось почти весь первый год, но, как снова и снова убеждался Акутагава, всё меняется. Оглядываясь назад, можно сказать Ацуши, что он десять с половиной месяцев будет работать за границей в американской компании, было одной из самых трудных вещей, которые он когда-либо делал. Кафедра легко убедила его и с радостью отложила его второй год, несмотря на то, насколько это было необычно. Мори был рад, что у него была возможность получить некоторый практический опыт перед поступлением на второй курс.  — Твой английский почти так же хорош, как мой, — заметил Мори. — И твой врач одобрил тебя. Я думаю, что у тебя там всё получится. — И Акутагава поверил ему, потому что, хотя он не очень любил Мори, он был благодарен за те возможности, которые он получил, будучи его подопечным. Рассказывая об этом Ацуши, он впервые почувствовал себя виноватым. Да ещё в своей квартире. В той самой, в которой они часто учились. Некоторое время после того, как Акутагава закончил объяснять, парень просто смотрел на него, выдавливая из себя улыбку. Прошло мгновение. Затем ещё одно. Наконец, тогдашний второклассник заговорил. — Ты должен пойти. Похоже, это отличная возможность. Акутагава услышал невысказанное «но» в конце предложения. Он почти не подумал об этом, но, как и в случае с набросками Ацуши все эти месяцы назад, он позволил своей прихоти диктовать ему действия. — Но? — спросил он. — Но ничего. — Джинко… — Перестань называть меня так. — В этих словах совсем не было укора, но Акутагава что-то в них услышал. Что-то слишком приглушённое, чтобы не спросить об этом снова. — Ацуши. — Акутагава никогда не называл его так, но тогда он сделал это, надеясь, что это побудит парня немного раскрыться. Вместо этого Ацуши покачал головой и обнял колени. — Ацуши, — повторил он, заметив дрожь в его плечах. Видимо, Ацуши сдался, потому что поднял голову. И Акутагава ошеломленно обнаружил, что он чуть ли не плачет. — Но, — пробормотал он, — я не знаю, что я буду делать без тебя здесь. — Его глаза опустились. — Это эгоистично с моей стороны так говорить. Мне жаль. В этот момент, несмотря на то, что он ненавидит прикасаться к людям, он положил руку на плечо Ацуши. Он видел, как Ацуши хмурится, и каким бы оптимистом парень не был, даже он иногда впадал в уныние, но Акутагава впервые видел, как он плачет. Он просто хотел сделать так, чтобы Ацуши и ему самому было не так больно. — Не извиняйся, — наконец сказал он. — Я тоже буду скучать по тебе. — И не успел он опомниться, как Ацуши уже обнимал его. В этот раз ему не было неприятно это прикосновение. Он прильнул к нему, бормоча обещания писать как можно чаще, общаться по видеосвязи раз в две недели и не терять связь. Но даже он знал, что от этого легче не стало. Ацуши просто прислонился к нему, ухватившись за рубашку Акутагавы, и Рюноскэ чувствовал себя не менее виноватым или растерянным, чем в начале разговора. — Я вернусь, — заключил он. Это было единственное заверение, которое он мог сказать. Не успел он опомниться, как сел на беспосадочный рейс в Нью-Йорк. Он поехал в аэропорт один, написал Ацуши последнее прощальное сообщение перед посадкой в самолет и выслушал объявление на японском, а затем на английском языке о том, куда направляется рейс. Самолёт покачивался на заднем ходу. Заиграл ролик о безопасности полета. Но он уже летал раньше, поэтому не обратил на это внимания. Вместо этого он уставился в окно через пару кресел от него, с удивлением осознавая свои чувства. Тревога, ностальгия… он мог назвать их все, кроме одной боли, которую он испытывал к Ацуши, своему лучшему другу, единственному другу, тому, кого он сейчас добровольно оставлял позади.