Pestis eram vivus - moriens tua mors ero.

Знающим я назвать себя не смею. Я был ищущим и всё ещё остаюсь им, но ищу я уже не на звёздах и не в книгах, я начинаю слышать то, чему учит меня шумящая во мне кровь. — Герман Гессе, «Демиан».

Черный. Зеленый. Красный. Его ресницы чуть содрогаются, предвкушая горькое пробуждение. Раз, два. Вокруг чувствуется знакомая сырость. Еще раз. И Том понимает, что этот запах отпечатан в его сознании, как нечто исходное, родное, первобытное. Гнездо. Это место стоило бы назвать так, разве не очевидно? А ведь точно, змеи тоже в них рождаются. Почему он подумал о змеях? В голове отдается глухой вопрос снова и снова: почему змеи? Алые, сверкающие во тьме своей скрытой силой глаза, наконец распахиваются, пытаясь понять, где же он (Том, так ведь его зовут, верно?) находится и почему это место кажется ему знакомым. Взгляду его встречается каменный потолок и стены, отливающие еле заметными зеленоватыми бликами от воды, послушно скользящей по полу, будто только там ей и место. Тишина в этом месте оглушает, но подсознательно он знает. Он помнит, что это место обитаемо. Огромная тень, будто вторя его внутренним ощущениям, мгновенно появляется заместо размеренно расползающихся бликов, сопровождаясь еле слышным скольжением. «Беатриче*» — стучит в голове ее имя. Беатриче. Какое красивое. Кажется, именно он его выбрал. — Мастер, — шипит гигантский Василиск, склоняя свою морду над черным гробом, утопающем в алых розах, но что-то в этом в корне неправильно. Что-то абсолютно отвратительное, ему фундаментально мерзкое. — Моя дорогая, — шипит он в ответ так, будто всю жизнь только и делал, что говорил со змеями, — дорогая Беатриче, почему в голове так пусто? На мгновение глаза змеи, напоминавшие ему всегда расплавленный янтарь, насмешливо щурятся, они знают, ох, они точно знают что-то, доселе от Тома ускользающее. И именно в тот момент, предвидя ее беззвучный смех над пагубным положением того, кого она кличет «Мастером», все кардинально меняется. Запах сырости сменяется металлическим запахом крови, тревожно хорошо ему знакомым, стены перестают казаться комфортными, родными, безопасными. Дом, отнятый заразой. Чумой, что смогла проникнуть, пустить свои руки даже в самые укромные щели. Отвратительно, мерзко. Красно. Черный. Зеленый. Красный. — Мастер, но ведь ты сейчас именно в ней. Том Марволо Риддл, теперь он помнит это так четко, садится в своем собственном гробу, что стал ненадолго ему зловещей колыбелью забвения, и розы взрываются в вихре лепестков, унося за собой и Василиска, чтобы после стать кровавым дождем, смывающим его былое спокойствие. Под ногами у Тома трупы, ими усеяна вся Тайная Комната. Трупы, погибших от его рук, а он ведь даже имен не всех помнит. Не помнит всех лиц, но помнит отчаянье, предсмертные крики, слова каждого, а также цвета своих заклинаний, зеленый и красный, слетавших с губ так же просто, как кому-то давались признания. В его жизни их было довольно мало, но лжи… лжи было предостаточно. К сожалению, не все можно решить простым заклинанием и чем дольше он пребывал здесь, тем сильнее осознавал всю смехотворность ситуации. Кровь стала новым напольным покрытием в этих залах, как и запах разложения — новым освежающим бризом, вот только у Тома не было желания ими наслаждаться. У Тома были дела поважнее, чем воспоминания о своих прегрешениях. Обстановка изменилась на глазах, повинуясь хозяину разума, и вот он уже был не в наполненной кровью Тайной Комнате, а в одном из множества коридоров. За окнами Хогвартса — ночь, а внутри ни единой живой души, ни движущейся картины, зато в стеклах окон мерцают осколки воспоминаний, что заменят своей болтливостью каждый из сотни портретов. Он предпочел бы выслушивать лепет мадам Виолетты*, как бывало не раз во времена его обучения, чем столкновение с самим собой, даже в воспоминаниях. — Окклюменция, Молодой Мастер? Что же, о ней я тоже когда-то слышала, — шептала Беатриче рядом с ним, таким юным, с отчаянной жадностью в глазах впитывающим каждое ее слово, — Салазар говорил мне: «чтобы все помнить, волшебнику нужен свой собственный Дворец памяти*, подобный Хогвартсу, Дворец, созданный в твоей голове, что постепенно сам начнет разрастаться, стоит лишь начать с одной комнаты. Здешние стены хранят немало воспоминаний, но некоторые вещи волшебники предпочли бы хранить при себе до могилы». И вот он здесь, в его собственном Дворце Памяти, некогда начавшемся с Тайной комнаты, комнаты его наследия, самого дорогого сокровища в его тогдашней жизни, созданном по образу и подобию Хогвартса. Какая же ирония. Он всегда был в этом месте душой, но никто не собирался позволять им воссоединиться после выпуска. Тьма постепенно наступала к нему сзади, попятам стирая пустые коридоры, а из нее доносились крики с его собственным голосом, меняющим свою тональность от возраста к возрасту, иногда даже переходя на другие языки и к шипению. «Стоило ли этого того, Том?» «Этот ненавистный, испорченный мир, отвергающий нас раз за разом, должен сгинуть, не правда ли?» «Счастье — полная глупость. И нам уж точно его никогда не достичь, Том» «Как же сильно ты сам себя ненавидишь?» В окнах отражались знакомые лица, а некоторые даже сопровождались парой реплик, пытаясь ухватить его невидимыми руками ностальгии, оставить на месте и погрузить в себя, пока от Тома ничего не останется. Сознание всегда было опасным местом, а его — тем более, именно Риддл решил сделать его таким, спасая тем самым свои секреты от любого незваного гостя. Конечно, хотелось остановиться у парочки окон и, пожалуй, разбить. Да, у тех, где отражалось лицо Альбуса. Альбус Персиваль Вульфрик Брайан Дамблдор. Имя отдавалось кислотой на его языке. Даже в практически беспамятстве, едва осознавая себя полностью, он не мог избавиться от ненависти к этому человеку, чьи пронзительные, холодные голубые глаза, их осуждающий взгляд преследовали его всю жизнь с того самого дня в приюте, когда он пришел за ним, чтобы показать, где же на самом деле было его истинное место. Этот лицемер, из раза в раз препятствующий ему на каждом шагу, до самой… смерти? Эта мысль казалась несколько инородной. Смерть Альбуса. Как бы мог он забыть подобный триумфальный момент? Вот только смерть эта в его голове была сродни коту Шредингера*, он не мог с уверенностью утверждать что-либо ее касающееся. Словно он видел несколько жизней с различающимися исходами этого человека. Стало быть, настало время начать сомневаться и в том, чему он уже был свидетелем, но это… все это потом, после. До сих пор нечто тянуло его вперед, к самому концу этого огромного здания, и врожденное любопытство, извивающееся в груди, не давало ему ни шанса перевести свое внимание на что-либо еще, кроме установленной цели. Постепенно величественные стены начали сменяться разрухой, а воспоминания в окнах становились мутнее, менее четкими. Как нечто забытое или желаемое быть таковым, вырезанное прямо из его головы, но не до конца. Работа небрежного мясника. Печально в этом лишь то, что он никогда не считал себя небрежным. Главные ворота были открыты, но за ними не было ничего, сплошная пустота, лишь ступени от них остались на месте, уходя в неизвестность, а на них, сгорбившись, сидел незнакомый ему человек, от одного вида которого в этом месте ползла кожа. Как кто-то смог проникнуть? Кто, когда? И был ли он виновником происходящей неразберихи? Магия, такая знакомая, яростная, отозвалась практически мгновенно на волю хозяина, потоком хлынувшая на вторженца. И не было никакого триумфа, не было криков боли или растоптанного трупа. Стена, столь же сильная, полная мрака, но не яростная, испорченная совершенно иначе, мертвенным холодом, столкнулась с ней и обе величественные вспышки рассеялись. Человек… нет, волшебник, мелко затрясся в приступе невеселого, короткого смеха, прежде чем развернуться. Беспорядочные, темные волосы, шрам, едва из-за них выглядывающий, очки и, главное, зелень Авады Кедавры в его взгляде, невозмутимо столкнувшаяся с глазами Тома цвета крови. В ином случае - разлитого вина, в зависимости от интерпретации людей или же их... испорченности. Черный. Зеленый. Красный. Гарри. Мужчина, казалось, устал. Так сильно, что это было заметно в каждом сантиметре его лица, в каждом неспешном движении. Едва ли Том помнил его таким. Из тьмы, окружившей их, вырвалась одна костлявая рука, нашедшая себе место на голове Поттера, что даже не обратил на это внимания. Это стало для него совершенно естественным, привычным? Взгляд Гарри был спокоен, даже расчетлив, хотя больше бы подошло сюда «изучающий», осматривающий Тома с ног до головы, пытаясь вглядеться в самую его суть, понять, что же из себя представляет на самом деле Том Марволо Риддл. Решить представшую пред ним головоломку. Как неприятно. — И снова только мы, да, Том? «Нет» — с грохотом пронеслось по его сознанию, резонируя криком в стенах его Хогвартса. Рука Тома дернулась, он не смог удержать себя целиком от реакции, навалившегося на него огромной тяжестью всепоглощающего удивления. Прискорбно. И в тот момент он увидел. Увидел расползающееся в улыбке лицо Смерти.

Но нас возмездье ждет и на земле. Чуть жизни ты подашь пример кровавый, Она тебе такой же даст урок. Ты в кубок яду льешь, а справедливость Подносит этот яд к твоим губам.*

Его Хогвартс лежал в руинах, накрытый темной пеленой оков судьбы, но Тому было это безразлично. Он был потерян. Потерян в глазах человека, в глубине которых отчетливо виднелась его смерть.

Черный. Зеленый. Красный.