Порох

      В белых стенах не осталось ничего. Паудер стучалась наружу, пыталась сломать стену с лицом Джинкс, потому что она не проклятие, она просто делает всё, что может. И Джинкс не должно существовать. И Паудер хотела это доказать… кому-то.       Но в белых стенах появлялось всё, чего желала Паудер, кроме людей. Сначала. Пока воспоминания утекали сквозь пальцы, Паудер успела собрать в появившуюся чашу хотя бы одно — мальчишка-изобретатель, старающийся её развеселить.       (Паудер не знала, что Джинкс просто разрешила его оставить, потому что он был единственным, кто не причинил боль. Пока что)       Крупицы этих воспоминаний помогали смеяться и не унывать, пока Джинкс слой за слоем пыталась избавиться от образов Майло и Вай в голове или хотя бы не пустить их в безопасную коробочку, в которой сидела Паудер. В этой коробочке было окно наружу, но такое маленькое… и Паудер, слава Богу, нечасто из него глядела, чтобы начинать впадать в истерику от постоянных образов Майло и Вай вокруг, от их шепчущих голосов.       Джинкс всеми силами держала их подальше. Но и сама не была к ним неуязвима — всё же Паудер, её мышление и эмоции оставались главными.       В коробочке Паудер проигрывала то, как они с мальчиком-изобретателем сторожат существо, как он спотыкается, боксируя с невидимым человеком, и говорит, что это специально, как он с горящими глазами смотрит на диван в комнате, где их оставили старшие, прыгает на него… и взлетает, наблюдая за тем, как меняется выражение лица у Паудер. Всё для того, чтобы не быть подавленной.       Джинкс поняла, что это было ошибкой — оставить Экко в воспоминаниях — когда не смогла забрать контроль у Паудер, и девочка начала сопротивляться. Она боролась с Джинкс, когда (каким-то непостижимым для Джинкс образом) поняла, что Экко жив, и что он единственный человек из счастливого прошлого, который ещё не сгинул, если верить словам Силко, а Джинкс почему-то Силко верила.       Джинкс пыталась залатать окошко, чтобы Паудер не выбралась для её же блага. Паудер думала, что её держат взаперти со зла — Джинкс не знала, как объяснить, потому что Паудер не слушала. Она продолжала держаться за оставшиеся воспоминания так крепко, что притягивала более болезненные, и Джинкс почти начала паниковать.       За сценой с ударами тянулась Вай, за Вай — смерть Вандера, пощёчина, слова о «проклятии», разруха из детских кошмаров. Они наваливались и наваливались мешаниной цветов с палитры безумного художника, белым шумом носились вокруг и кричали всё сильнее и сильнее. Просто потому, что Паудер помнила хоть кого-то.       Тогда Джинкс забрала Экко. Паудер осталась одна в белой комнате, которая стала внезапно тихой, и отвлеклась на поиски кого-то, кто тоже должен был быть рядом.       Она искала, создавала знакомые образы, которые могли бы в этом помочь, но ничего не заставляло нужное воспоминание всплыть, снова подарить спокойствие и радость.       Окно наружу становилось всё шире и шире, поскольку Джинкс разрывалась между защитой Паудер и защитой их оболочки, поскольку Джинкс старалась остаться вместе с Силко, практически ставшего отцом, и одновременно избавиться уже от своей подверженности словам Майло, выбивающим из колеи каждый чёртов раз. Джинкс не заметила, как Паудер начала видеть и снова управлять, хоть и не полностью.       Она сидела прямо перед окном, уже ставшим зияющей дырой, и наблюдала за реальным миром. За всеми взрывами, смастерёнными бомбами, монстроподобными товарищами и битвами со странными роботами-мишенями. Паудер не могла понять, почему вокруг Джинкс практически ни одного человека — только мишени, которые она старательно отстреливала, и Силко с Севикой.       Первым ударом за долгое время стала Поджигательница с розовыми волосами.       Резким, больным, отдавшим сразу во все стороны от сердца и вновь запустившим внутрь краски реального мира. «Потому что ты проклятие» единым текстом пронзило сознание так сильно, что почувствовала даже Джинкс, избавившаяся, по её мнению, от влияния Вай.       Заглянув внутрь, Джинкс увидела изуродованное безопасное пространство, которое уже не было времени чинить. Потому что она узнала, что Вай жива. И единственное решение, которое нашла Джинкс для защиты маленькой Паудер — уничтожение источника боли. Уничтожение Вай.       Особенно учитывая то, что Вай теперь заботит какая-то жительница Пилтовера больше, чем родная сестра.       Одного из Поджигателей Паудер увидела обычным. От него веяло защитой, спасением и надеждой, но Джинкс засунула Паудер в самый дальний угол некогда белой коробочки для её же блага и попыталась пристрелить абсолютно всех. Потому что где человек, там воспоминания, а где воспоминания, там боль и разорванное сердце. А Джинкс здесь была для того, чтобы этого не допустить, и третьей ошибки точно быть не должно.       Всё начало валиться из рук.       Вай была жива, и Паудер хваталась за её притворную заботу. Джинкс же видела, что Вай совершенно не за сестрой пришла, и это выедало изнутри — нужно было доказать Паудер, нужно было объяснить этой девчонке, что единственный, кто о них заботится — Силко.       В принципе, это почти вышло, когда Вай выбрала свою пилтоверскую подругу. Совершенно не вышло восстановить белую коробочку, когда Паудер увидела Экко — рано повзрослевшего, но такого родного и, главное, тоже живого. И Паудер — какая же она наивная, глупая дура — решила, что Экко выбрал её.       Джинкс позволила Паудер увидеть реальный мир в последний раз, увидеть некогда-друга в последний раз, чтобы показать его ненависть.       И Паудер — такая ранимая, полная надежды — столкнулась с ужасным фактом, который заставил её убежать подальше и судорожно начать строить вокруг себя настолько непроницаемый барьер, что, кажется, даже Джинкс не будет способна в него пробраться.       Экко видел в ней врага. Он тоже называл её проклятием-Джинкс и хотел убить.       Паудер отказалась выходить. Паудер сделала себе новое, безопасное от внешнего мира пространство, закрыла глаза и отдала, наконец, полный контроль Джинкс, когда папа опять погиб. И Джинкс собиралась отыграться по полной, потому что теперь некому её было сдерживать.