Услышавший

      На пути священника встают множество преград. Но основная масса проблем лежит в облике ярых атеистов и богохульников. Чонгук не против тех, кто не верует в религию, которой придерживается как священник он, или если человек не верует вообще в любое религиозное существо. Но к тем, кто готов ему навредить за его работу, он не будет терпелив.       Что такое религия для него? Скорее, лучше спросить, что религия для приверженцев церкви. Ходят, плачут, молят о прощении и выходят из церкви с «чистой» душой, снова нарушая законы Господа.       Будучи выходцем из религиозной семьи, Чон пошёл по стопам своего прадедушки, став следующим священником главной церкви округа Кёнсан. Он очень почитаем в кругу единомышленников и высших должностных лиц. Чонгук каждый день встречал и встречает новые лица, разные судьбы, однако чаще у него есть постоянные посетители, которые либо молятся попусту, либо проходят через настоящие трудности.       Хван Чонхо уже на слуху у многих. Это один из самых частых посетителей церкви, где работает Чонгук.       «И хоть имя его означает верность, пока он верен лишь одному — насилию и своим мерзким принципам», — думается священнику.       Чонхо приходит в церковь каждую неделю. Хван давно чувствует себя здесь как дома, будто все за его сложенные руки и пару выученных строчек из молитвы прощают ему каждую каплю крови стекающую из ран его жены, которая прячет всё больше новых побоев.       И совсем недавно, когда Чонгук был на рынке, рассматривая новые привезённые товары, миссис Хван даже не могла толком передвигаться, чтобы показать новые фрукты, а что случилось уж сегодня — гадай, и чем хуже себе представишь, тем более правдоподобно это окажется.       — Привет, Чонгук, — улыбается во все тридцать два Хван, от чего его глаза сужаются. Чонгук спокойно смотрит на мужчину, не выдавая ни единую лишнюю эмоцию, внутренне интересуясь, что на этот раз придумал Чонхо. Тот сидел расслаблено и явно не чувствовал заинтересованности в том, что сделал. Чонгук понимал, что он и подобные ему люди не придут сюда просто так: — Жёнушка моя что-то совсем захворала. Сегодня снова лежит дома, спит, а ведь у нас столько овощей и фруктов ещё не продано. Теперь придётся мне её заменять, пока ей не поздоровится.       Чонгук заглядывает глубоко в глаза явного лжеца, пока ему всё продолжали улыбаться, но в глазах священник видел лишь одно — безразличие.       Услышав каждого молящегося, Чон поднимается на сцену, начиная читать общую молитву, прося Господа отпустить все грехи присутствующих, и мельком замечает ухмылку Хвана.       Когда подошёл конец рабочего дня, Чонгук убирает старые свечи и приводит в порядок место мольбы и сожалений. Совсем скоро наступит Рождество, и пора бы уже задуматься над украшением зала. Чонгук думает, что было бы неплохо организовать группу добровольцев, как и в прошлом году, для помощи народа в предстоящий праздник, как его раздумья прерывает чья-то рука.       — Чем я могу ещё Вам помочь, мистер Хван? — спрашивает священник, замечая знакомое лицо.       — Хотел бы тебя поблагодарить. Уже как два года с тобой знакомы, спасибо, что помогаешь, — подмигивает Чонхо.       — Может придёшь к нам на ужин на следующей неделе? Я уверен жена сможет заинтересовать тебя своей стряпнёй.       — Разве Вы не говорили сегодня, что она даже встать с постели не сможет? — Хван немного опешил.       — Ну, думаю после нашей молитвы она точно поправится к тому времени. Твоя работы всегда сказывалась хорошо на её здоровье.       — Я приду, чтобы наведаться к миссис Хван и проверить её благосостояние, надеюсь, ей станет лучше к тому времени.       Чонгук слышит лишь отдалённо заинтересованное «я тоже» и смотрит в спину уходящей счастливой души.       — Но явно нечистой, — он отряхивает от себя невидимую пыль и, глубоко вздохнув, разворачивается, возвращаясь к своим делам.       Ужин проходит весьма приемлемо, конечно, будь священник слепым, глухим и, думается, совсем малосознательным. Но Чонхо весьма не повезло, что не все люди подходят под список «контролируемых жертв», который, очевидно, возглавляет его жена. Чон давно заметил, что Ёнсан перестала носить её любимые платья и рубашки без рукавов, ведь теперь только они спасают её от осуждающих взглядов, и каждый раз, когда её рукава задираются хоть на сантиметр, женщина пугается, бегая глазами по сторонам. Чонгук не подаёт виду абсолютно, зная все причуды людских созданий, он понял, что нельзя придавать огромное значение чувствам в таких моментах, ведь это не спасёт никого, а только ухудшит положение.       В доме царила бы полная тишина, не будь бы хозяин дома так весел сегодня. Японское саке, привезённое другом священника из храма Прибежища душ, было как стати для такого «душевного» человека как Хван. Священный напиток часто используется как снадобье, чаще всего для хорошего сна. Главное не переборщить, однако это слово не бывает отрицательным в лексике мистера Хвана.       — Как Вы поживаете, миссис Хван? — интересуется священник. Ведь именно за этим он пришёл сюда, а не чтобы выслушивать смехотворные истории пьяного мужчины. — Мистер Хван говорил, что Вам нездоровилось, что Вы и встать с постели не могли. Вам уже лучше? — обращает внимание Чон на то, что женщина буквально выполняет работу домработницы, будто бы не является полноправной хозяйки дома, что уж говорить про её здоровье.       Хван обиженно смотрел на священника, который перебил его увлекательную историю. Он, не смотря на жену, допил саке, выглядя всё так же до глупого спокойно — жена в свою очередь ждала от него реакции, но Чон уверен, «разрешения».       — Ну что ты молчишь? — грозно спрашивает мужчина, всё ещё не обращая на неё своего взора. — Тебе вопрос задали.       — А… я? В-всё хорошо, священник Чон. Мне уже намного лучше. Да и не сидеть же без дела. Я всё время дома нахожусь, а муж работает много, меня вот заменяет на рынке. А тут я хотя бы буду на что-то годна.       Чон внимательно рассматривает женщину и замечает её тревожное состояние. Для этого не обязательно разбираться в психологии, достаточно просто обращать внимание на окружающих. Ощущая тяжесть обстановки, Чонгук решает сделать вид, что его устраивает подобный ответ. Смех хозяина снова продолжается, а Чонгук, уже выходя из дома, лишь надеется на то, что её сегодня не убьют, пока последнее что он видит, когда закрывается дверь «помогите» в глазах женщины, которая держит младенца на руках.       Всю дорогу домой Чон думает, что он делает не так. Сколько заповедей существует, а ведь каждый нарушил хотя бы один, а кто-то — все. Любить ближнего просто так? Но с чего Чонгук, будучи таким же человеком, как все, должен беспрекословно подчиниться книге и быть всепрощающим, как Господь Бог.       Почему же он тогда так не благосклонен к этой женщине и к другим жертвам прощённых и отпущенных?       Проходит неделя-две, месяц, совсем скоро будет Рождество, а миссис Хван так и нет на рынке. В очередной раз проходя мимо её лавки, Чонгук замечает не её мужа, а соседку.       — Миссис Чхве? Добрый день, — подходит к пожилой женщине Чон.       — О, здравствуйте, священник Чон. Чего-то желаете приобрести?       — Я бы хотел знать, не видели ли Вы миссис Хван. Давно её не встречал.       — Ох… Ёнсан. От неё ни слуху, ни духу уже как месяц-полтора. Хотя насчёт слухов я может и знаю, что, — священник заинтересованно наклоняет слегка голову вбок, а старушка шепчет ему на ухо подальше от чужого любопытства. — Ходят слухи, что она сбежала с любовником. Муж её заперся дома, да не выходит совсем. Говорят, спился. Соджун же мой на полях работает, говорит, что Ёнсан давно изменяла Хвану, да и сбежала с ребёнком, а он как знал об этом, так и получала от него она. Он её и любит, и с ребёнком принял, а она всё равно ушла, — Чонгук скептически смотрит на женщину, хмурясь. — Но если хотите знать моё мнение, не верю я в эту чушь. У внучка работники молодые, воображение бушует. Некоторые наши, — пальцем указывает на соседние лавки, — хоть тоже верят в это, я знаю уж побольше «ихнего».       — Что же тогда произошло? — шёпотом спрашивает Чон.       — Боюсь, всё самое худшее, что можно представить, подойдёт, но уж точно не то, что она сбежала. Он бы ей ноги вырвал, прежде чем она переступила порог дома, нежели просто отпустил и лил слёзы в три ведра, — Чонгук отстраняется от седой женщины, сохраняя прежние эмоции, пока та смотрит на него с полной серьёзностью, давая понять серьёзность её слов.       Чонгук благодарит старушку, благословляя её на торговлю, и выходит с рынка, слыша, как женщина снова улыбается и зовёт покупателей к себе. Даже если люди знают, что Хван лжёт, им либо безразлично, либо страшно — никто и пальцем не пошевелит, а ведь там живут ещё как минимум две раненные души.       Сколько ещё времени должно пройти, чтобы Чонгук понял, как поступить. Давая клятву священника, Чонгук обещал и себе, и Богу оберегать людей. Он мечется по соседнем церквам, подходит к каждому жителю и знакомому, а все лишь головой мотают, не зная, что делать. Закрывая глаза на весь ужас происходящего рядом. Ведь пока это не коснётся их семьи, все будут сидеть тише воды.       Чонгук вбегает в уже родную церковь и чувствует, как его переполняют эмоции.       — Ты обещал! Ты говорил, что Ты рядом с нами! Что Ты поможешь и следишь! Но что в итоге происходит? Чужая душа, состоящая из гнили и скверны, разрушает жизнь двух невинных душ, одна из которых даже свет толком не повидала, а Ты просто смотришь? Что это за награда такая их ждёт, что они такие муки должны переживать столько лет? Скажи наконец, когда закончится это? Как мне поступить, если даже Ты ничего не делаешь?! — кричит священник, зло смотря на самую высокую и важную по силе икону. — Скажи мне! Дай мне знак, Господи! — Чон закрывает глаза ладонью и падает на колени, сжимая крест, висящий на его груди, как внезапно до его слуха доходит звук:

•••− −•• ••

      Стук, стук, стук, и огонь дважды полыхает на ветру, после чего доносятся ещё пара стуков, а после — ещё два.       Чонгук пытается понять, что происходит, прислушивается, высматривает как огни на свечах танцуют будто от лёгкого дуновения ветра, но ветер дует не с улицы, а со стороны стены, где лишь развешаны божественные картины.       — Ждать? То есть мне нужно просто ждать? — неверяще смотрит Чонгук в глаза напротив. — Я столько лет пытался с Тобой связаться, а Ты ответил мне сейчас, когда Ты нужнее всего будущей мёртвой душе, и Ты предлагаешь мне дождаться её кончины?       Чонгук чувствует, как по его лицу текут слёзы. Боль, крики, испуганные глаза. Изначально Чон мог терпеть, но сейчас? Когда женщина и ребёнок скорее всего уже мертвы, а люди вокруг живут жизнью так же, как прежде, Чон понимает, что все придут сюда, помолятся и снова выйдут, не надеясь, что такого не произойдёт больше, а что такого не случится именно с ними.       — Помяни, Господи, души усопших рабов Твоих, сестру нашу Хван Ёнсан, и всех родных по плоти; и прости все ей согрешения вольные и невольные, даруя ей Царство Небесное, и причастие вечных Твоих благ, и Твоей бесконечной и блаженной жизни наслаждение. Помяни, Господи, и всех с надеждою на воскресение и жизнь вечную усопших: отцов и братьев наших и сестер, и здесь и повсюду лежащих православных христиан, и со святыми Твоими, там, где сияет свет лица Твоего, их посели, и нас помилуй, как Благой и Человеколюбец. Аминь, — заканчивает свою речь священник, слыша каждое «Аминь» в ответ. Десятки человек, склонивших голову перед лицом Господа на стене и его священнослужителем, так сильно контрастировал с тем, что видел и он, и Бог предыдущие месяцы и годы. И пока Господь слушает все прошении о упокоении души мёртвого тела и мольбы об избежании такого в своих семьях, Чонгук был занят разглядыванием серого лица с белыми губами. Чонгук заканчивает речь с долей скептицизма, молясь про себя, чтобы хоть кто-то услышал и помог этой душе найти свободу хотя бы сейчас. И прерывает это только вбежавшая в церковь женщина, которая несла плачущего полугодовалого малыша. Чон поднимает взгляд на женщину, как и многие другие, а так извиняется и смотрит на отца ребёнка, с сожалением отзываясь о гибели его матери.       Женщина подходит к священнику и кланяется, отдавая ему в руки ребёнка. Чонгук приоткрывает конверт-одеяло, смотря в глаза малышу, который, заметив новое лицо мгновенно успокаивается, с интересом рассматривая мужчину. Чон, придя в себя, слегка дотрагивается пальцем до щеки мальчика, проводя им по подбородку и улыбается с огромным сожалением, начиная читать молитву о защите усопшей матери и её всё ещё живого малыша.       Когда церемония прощания с усопшим закончилась, добровольцы с которыми был также внук соседки Чхве, выкапывали могилу, после аккуратно ставя деревянный гроб с покойницей. Соседка, цокая, крутит головой, держа ладонь на щеке. Стоя с ребёнком на руках в пустом зале Чонгук смотрит на Бога с досадой и вновь переводит взгляд на младенца. Чуть позже Чонгук слышит зов женщины, которая принесла мальчика. Она забирает его, сызнова кланяясь священнослужителю, и уходит к ждущего её мужчине. Священник и Хван пересекаются взглядами, и двери церкви в очередной раз закрываются, провожая людей, для которых сегодняшний день ничего не значил. Ведь те, кому это было важно, находятся всё ещё в церкви, точнее, только один.       Чонгук ведь понимает, что и к ребёнку жизнь не будет благосклонна. Что у ребёнка нет даже сил просить о помощи.       — Вот и дождались, — усмехается мужчина, опуская голову, полную разного рода мыслями. — Ты ждал именно этого? Смерти? — улыбается Чон, не получив ответа. И лишь слабый ветер дул из щелей массивных дверей священного здания. — Ты… Чем тебе не угодила та душа? Чем… Чем тебе не угодил ребёнок? — пытаясь сдержать слёзы и истерику, говорит Чон, сжимая кулаки и коленях. — Разве мы тебе не дети? Почему ты прощаешь тех, кто убивает других, которые должны это терпеть? Это игра такая? Дойти до конца через боль и страдания, чтобы получить что? Радость на небе? Человек разве живёт чтобы обеспечить себе приятную смерть? — смотрит он на верховную икону. — Ты меня слышишь? Ответь мне! — не выдержав, Чон встаёт, грозно идя к месту, где только недавно лежал гроб с усопшей. — Я надеялся. Я молился столько времени. Здесь был виновник смерти невинной, и это знали все! Ты же всё видишь и всё знаешь, так почему же так? Почему?! — скрывается мужчина. — Что ты за отец такой, что поощряет боль для своих детей? — срывая крест с шеи, кидает служитель его в стену, попадая прямо в верховную икону. Крест застревает в ней будто кинжал, а по кресту стекает вода, будто кровь из самого сердца, куба попал Его сын.       Чонгук смотрит с огромным разочарованием на Него, даже и не ожидая ответа, ведь сейчас они не помогут ей, но ведь помогли бы ему. Слёзы текут рекой от осознания, что может быть ещё одна беззащитная жертва, которая даже не поймёт, что с ней происходит, а произойти может всё, что угодно.       — Я думал, ты другой. Я думал, ты… Всемогущий добродетель. А ты-       — Психопатичный игроман.       — Кто это? — пугается голоса Чон, проносящийся эхом по стенам святого зала. — Явись передо мной, коль решил встревать в чужие переговоры.       — Такие скудные речи даже диалогом назвать нельзя. Он ведь тебя не слышит, — усмехается.       — Не слышит? — переспрашивает священник, выискивая глазами нарушителя «разговора». — Он услышит любого, кто к Нему-       — Обратится, да-да. И бла-бла-бла… он поможет, он защитит и любит. А сегодня ты ведь увидел, насколько эта любовь умерщвляет? — явный риторический вопрос заставляет Чонгука нервничать.       — Я тебя знаю?       — Меня знают все, кто связан с религией, милый. Ты думаешь, люби он всех своих творений, создал бы нас? Люди вроде отзываются о нас, как о самых гнустных существах этого мира? Ещё и свои грехи любят нам приписывать, — Чонгук замечает тень с длинным тонким хвостом и рогами.       — Хах? — скалится священник, думая, что над ним шутят, используя его слабое состояние. — «Нам». Имеешь в виду, что ты… демон? И чей же ты приспешник? Мамона? Люцифера? Сатаны? А может, Бельфегора?       — Асмодея, — шёпот обрушивается на Чонгука потоком горячего воздуха, из-за которого библия падает с трибуны на сцену, а свечи потухают. Освящение становится тусклым, но не прекращается из-за металлических люстр с крупными свечами. Глаза начинает щипать, Чонгук пытается прийти в себя, потирая глаза рукавом. Он щурится, пытаясь привыкнуть к свету, и замечает фигуру на подоконнике у витража.       — Демон похоти и разврата?       — Ой, я тебя умоляю, — закатывает глаза нечто, — эти грехи нам не присущи, они были созданы далеко не нами. Люди не настолько нам интересны, чтобы бегать за каждым и развращать. Вам и без нас хорошо, — говорит оно, будто бы мурлыча. Оно спрыгивает на пол, и поверхность трескается от под ногами существа. — Разве я не прав, Чон Чонгук.       Чонгук осматривает стоящего перед ним. Кем бы «оно» ни было, выглядит как парень лет двадцати пяти, смуглый, с янтарного цвета глазами, которые в темноте становятся ярче, ехидная улыбка, тёмные волосы, худое телосложение. Чонгук пытается найти подвох, но замечает перед собой только человека.       Парень подходит к священнику, находящемуся в ступоре, и хихикает, осматривая его с ног до головы. Почти жёлтые глаза смотрят, будто бы прямо в душу, зная самые сокровенные тайны и мысли. Подумай даже о малейшей лжи — они сразу раскусят.       — Тогда? — задаёт вопрос Чон, ощущая изучающий на себе взгляд. Названный «демон» проходит мимо служителя, подмечая каждую деталь человека. Он кружится вокруг него, недобро улыбаясь. А мужчина тем временем замечает хвост. — Так ты правда не человек?       — Будь я в своей истинной форме, ты бы не выдержал его силы, как и любой другой настоящей формы иных от вас существ. В облике человека, думаю, тебе будет приятнее со мной общаться.       — С чего ты взял, что я этого хочу? — даже не шевелясь, спрашивает Чон. В лице его не читается ни одна эмоция, хотя и видно уже подсохшие дорожки слёз.       — С чего ты взял, что Он поможет? — смотрит с прищуром хвостатый, заставляя Чонгука чувствовать себя, как на расстреле. Любое движение — тебя убьют. — Всепрощающий, великодушный и милосердный, а сегодня невинная душа была отправлена в Рай. Там-то она будет счастливо поджидать своего славного сыночка.       — Чего ты хочешь?       — Ну-ну, не стоит злиться. Я уж точно не тот, кто сотворил всё это, а значит, я не виновен.       — Демоны всегда так говорят.       — Ах, наверное, мне было бы обидно, будь я… человеком. Я не Князь, конечно, Тьмы или Обмана. Но Отец не любит несправедливость, как и я. Один человек был убит. Кто знает, сколько ещё крови невинных он пролил. Человек явно болен и явно ненавидит женщин. Или у вас они всё ещё считают слабым полом и рабынями? Прошло уже пару столетий, я думал, хоть какие-то шестерёнки начали работать в наших тупых башках.       — Женщина не слабый пол. А мужчина уж точно не самый сильный, — цедит священник.       — Ну хоть что-то. Обычно такие, как ты, глупость морозят хуже, чем бухие приспешники Левиафана, а они те ещё твари.       — Я читал Библию, перечитал множество других источников, Асмодей сын Лилит и Адама, а ты связан с людьми тоже.       — Адам мерзопакостное ничтожество, которое решило погрешить, а скинуло вину на женщин и демонов. Думаешь, он ничего не понимал? — вздыхает удивлённо демон. — Так ты не знал? Ох, не буду лучше нагружать твою маленькую миленькую головку, а то совсем свернёшься так.       — Как я могу доверять тебе?       — А ты вообще кому-то доверяешь? — Чонгук опускает голову, боковым взглядом обращаясь к иконам, но быстро переводит его на подол чёрного ряса. — Я могу помочь тебе разобраться с Хваном, — шёпотом говорит на ухо демон, обдавая жаром.       — Ты демон искушений! — отходит от него служитель.       — Я демон справедливости, — глаза снова замирают в величии сравнения с человеком.       — Теперь так называется месть?       — А за кого тебе мстить, дорогой? — и действительно, за кого. Ёнсан никогда не была для Чонгука кем-то близким, как и её сын. Они даже толком не общались.       — Потому что я обещал.       — И кому же ты обещал, Чон, — он оборачивается, смотрит в Его глаза, надеясь на маленький намёк на своё присутствие, ответ на хотя бы один его вопрос. И, вероятно, намёк на существование эмпатии в лице Божьем. Но проходят секунды, минуты, а ответа всё так и не наступает. — Это бесполезно, — будто бы с сочувствием улыбается дух, — ему плевать, — пожимает плечами.       — Он обещал быть рядом. Говорил, что любит нас.       — Игра закончится лишь после смерти. В конце пути ничто не ждёт. А сколько бы ты ни следовал заветам, они противоречат каждому и толкуют ложь.       — Князь Мстителей? — тихо говорит Чонгук, теряя последние капли надежды на Отца своего.       — Он самый, дорогой, — подтверждает бес, готовый обнять человека, но тот отходит ещё дальше.       — Убирайся, — пыхтит священник, смотря на демона глазами, полными слёз и лопнувший капилляров. — Изыди из священного места!       — Что ж, этого следовало ожидать. Меня зовут Ви. Если захочешь, сам узнаешь, как меня призвать. До следующей встречи, священник Чон, — подходит к нему демон, проводят пальцами по щеке, и заходит за его спину.       Чонгук разворачивается корпусом, но уже никого нет. Он смотрит по сторонам, пробегается взглядом по лавочкам, но никого не находит. Ушёл.

***

      Приготовления к празднику идут своим чередом. Рождество совсем скоро: остаётся до праздника буквально недели две. Священник Чон вместе с другими священнослужителями, бывшими и новыми учениками, а также некоторыми следователями религии отправились в поход для сплочения народа и близким контактом с природой и поддержанием рождественского духа. Остальная часть людей отправилась в город за украшениями и рождественскими диковинами. Вокруг царило спокойствие и радость. Люди, позабыв о всех ненастьях прошедших дней, радуясь важнейшему празднику рождения Христа.       — Священник Чон, — подбегает к мужчине мальчишка школьного возраста, дёргая за рукав. — С предстоящим Вас праздником!       — И тебя с наступающим Рождеством Христовым, Ёнхва. Благослови тебя и твою матушку Господь. А где она, кстати?       — Мама с братьями пошла на санках кататься.       — Что же ты с ними не пошёл? — гладит он его по голове.       — Я уже большой для таких развлечения, — дуется мальчик, на что священник по-доброму смеётся. — Отец Чонгук, я… хотел узнать кое-что, — он опускает голову, вырисовывая круги ногой. — Я хочу в будущем стать таким же священником, как Вы. Что мне сделать для этого? — Чонгук внимательно смотрит в сияющие глаза и улыбается.       — Ты можешь стать кем захочешь, но самое главное, что тебе нужно запомнить — не вредить себе и другим. А становиться таким, как кто-то уже существующий является ничем иным, кроме как измена себе. Ты такой, каким являешься, не пытайся себя подстроить под кого-то другого. Чтобы понять, каким именно священником тебе стать, ты должен научиться заботиться и о себе, и о других. Но никогда не ставить кого-то из них выше или ниже, — мальчик быстро-быстро кивает, расплываясь в умилительной улыбке. Он оборачивается на зов матери и благодарит служителя ещё несколько раз. — Да благословит вас всех Господь.       Дни идут благосклонно и без происшествий. В домах уже ставят ёлки и прячут подарки, в деревне во всю идёт создание ярмарки. Чонгук с остальными священнослужителями и учениками ведут лекции для христиан и обучают будущих священников. Снег хрустит под ногами, а большие хлопья снега медленно падают на поверхности, покрывая голые пространства земли, столы, машины и дома снежным ковром. Все дни похода была прекрасная погода, которая сопутствовала походников до конца путешествия. По окончанию недели, все шли назад в деревню. Лес, конечно, приятный и интересный, но дома всегда спокойнее и уютнее. А как бы не так.       — Отец Чон! — кричит юнец, подбегая к нему. — Отец Чон.       Чонгук узнаёт в лице юнца молодого почтальона Ким Сынчоля.       — Что случилось, Сынчоль? — он замечает не то испуг в глазах напротив, не то ужас. Мрачную обстановку дополняли чёрные тучи, резко появившиеся на небе, закрывая собой множество звёзд. Снег смешался с дождём и спешно падал на поверхность одежды и строений, что приходилось перекрикивать его.       — В соседнем доме с миссис Чхве, где живёт Соджун, произошло кое-что!       Чонгук бросает всё и бежит за почтальоном, бросая команду ученикам, чтобы они все отправились в церковь для укрытия от ливня, и накормить их. На земле уже образовались лужи, на которых им приходится наступать и пачкать одеяния, но служителя сейчас это волнует в последнюю очередь, ведь помимо «чего-то ужасного», Чонгук догадывается, что дом это…       — Хван, — Чонгук тяжело дышит, слыша крики за дверью, почтальон стучит по двери, крича, что пришёл священник и он хочет с ним поговорить. — Это священник Чон, что случилось! Откройте дверь!       Крики прекращаются и дверь открывается никем иным как хозяином дома.       — Что происходит, мистер Хван? — строго смотрит от на потрёпанного мужчину, который завидев служителя лестно улыбается.       — О, священник Чон! Всё хорошо. Вас ложно позвали.       — Я слышал крики и удары! — не веря в лживые слова хозяина, говорит Сынчоль. — Отец Чон не слушайте его! Там явно что-то не так! — а Чонгук замечает, как Хван бросает на того недобрый взгляд.       — Мистер Хван, позвольте войти, — просит Чонгук, а тот не верит своим ушам. Ему не доверяют!       — Разве обвинения невиновных не является одним из десяти главных грехов Божьих, священник Чон? — закрывает ему проход Чонхо.       — Прежде чем выяснить ложь это или правда, надо сначала доказать Вашу непричастность. Однако я тоже слышал крики.       Перед лицом зла нельзя бояться, а Чонгук знал, что он смотрел именно ей в глаза.       Из щели между дверной рамой и телом мужчины Чон замечает ту самую женщину, которую видел впервые в церкви на похоронах Ёнсан. Священник кладёт руку на предплечье Хвана, жестом просят прохода, а тому ничего и не остаётся, кроме как сдаться. Он отходит в сторону, не желая пускать других, но юный почтальон вбегает в дом следом, пока остальные желают поглядеть снаружи.       Чонгук смотрит на женщину средних лет, замечая, что её платье было разорвано в некоторых местах, она всё поднимала короткий рукав, который каждый раз спадал и не хотел фиксироваться на её синем плече.       — Как Вас зовут? — осторожно спрашивает священник.       — Сон Джихё, — тихо отвечает женщина, боясь смотреть на собеседника, и лишь изредка поглядывала на рядом лежащего малыша, который снова рассматривал Чона.       — Это Вы кричали? Что Вы здесь делаете?       — Да проститутка она, — перебивает их Хван. — Я деньги, видите ли, не доплатил, а она сразу на меня накинулась, — женщина, опешив от таких слов, даже вымолвить ничего не могла. — Грешников никто не щадит.       Последняя фраза глубоко запала в голову служителя, он рассматривал лицо женщины, которое застыло в эмоции то ли страха, то ли растерянности, и не верил ни единому слову Хвана.       — Сынчоль, позови, пожалуйста, Хэсу, пусть поможет миссис Сон одеться, — юноша кивает и убегает, через пару минут возвращаясь с девушкой. Они помогают Сон прийти в себя и тепло одеться. Собрав всё необходимое и укутав младенца, без которого Джихё не хотела вообще выходить, Чонгук и остальные выходят из дома, под множественные вздохи и любопытные взгляды. Хван всё стоит около двери и злобно смотрит на священника, и только после того, как тот почти скрылся из виду из-за дождя, плюёт в сторону и прогоняет толпу людей. Те шепчутся между собой, заставляя Чонхо только сильнее злиться, но злость теперь выместить он может только на двери.       В церкви трясущуюся миссис Сон укутывают в плед, люди дают ей свои ботинки и всячески успокаивают, помогая согреться с помощью горячего чая. Чонгук смотрит на ребёнка в руках и снова разочаровывается, закусив губу.       — Всё в порядке, священник? — спрашивает подошедшая к нему Хэсу, и садится рядом на ступеньку. Она грустно улыбается, переводя взгляд на младенца. — Ему уже дали имя?       — Нет. Ребёнка даже не крестили. О его существовании я узнал, когда уже ему было четыре или пять месяцев.       — Жаль малыша. Мать умерла, отец тиран, — вздыхает она. — Такого даже врагу не пожелаешь, — и уходит выполнять новые поручения.       Ребёнок изучающе смотрит своими голубо-карими глазами на служителя.       — Он ведь даже мир ещё не познал. Ему любопытно любое действие, любой звук. Он изучает и ещё мало чего понимает. Ни защититься физически, ни словесно он не может. Так почему же? — тихо всхлипывает служитель, обращаясь к иконам за спиной.       Наступает ночь — дождь стихает, и все уходят по домам. Миссис Сон будят и отводят домой к семье Хэсу, где там о ней позаботятся уже семья докторов. Хвана-младшего отдают в руки девушке, пока её отец и Сынчоль помогают женщине добраться до пристанища.       Чонгук снова наедине с собой и своими мыслями. Что не так? Что он делает не так? Давая клятву Богу, он обещал, что будет стоять на защите народа; давая клятву народу, он обещал быть с ними рядом и беспрекословно помогать, но он нарушил все обещания. В чём же его вина?       — Я обещал подчиняться Тебе и никогда не бросать их, а Ты обещал любить и защищать нас всех. Так где же Ты?       И как гром эхом проносится жуткий крик. Чон выбегает из церкви, перепрыгивая через лужи, на шум. На сердце неспокойно. Он видит на полу раненого в живот Сынчоля, пока на полу лежит Джихё. В дом вбегает отец Хэсу и задаёт первый вопрос: «где моя дочь?!» Чонгук пропускает врачей, и осматривается по сторонам, выходя наружу:       «Где ребёнок?»       Отряд добровольцев быстро собирается возле церкви. Люди начинают поиски, бегая от дома к дому. Священник смотрит на суету вокруг.       «Я обещал».       — Так выполняй и ты свои обещания! — кричит он вбегая в священный зал. — Я был предан тебе! Я верил в тебя, даже когда были преграды, когда было так много причин не верить, но я был непоколебим! Я знал, что ты здесь! Я чувствовал, что ты рядом! Но оказывается… Оказывается всё это ложью?!       В дверях показывается ученик, и Чонгук бежит за отрядом:       — Мы нашли кое-что.       Чонгук молил о пощаде над хотя бы малышом. Молил Бога, чтобы он защитил хотя бы абсолютно невинное существо. Но…       — Кровь. Явно свежая. Может и от человека, а может кого из лесу, но он бы далеко к кричащим ребёнком не убежал. С живым ребёнком, — докладывает один из добровольцев. Но всем понятно, что значит это «живым». Живой бы не молчал.       Душа священника не знала куда себя деть. Впервые он чувствовал себя абсолютно беспомощным. Столько было времени для спасения души, а одна уже как мертва, три, как минимум, ранены, а пятая, скорее всего, давно не жива. Ком в горле застревает, мешая Чону дышать, а глаза покалывает от накопленных слёз.       Кто-то ушёл домой, боясь за родных, кому-то по-прежнему всё равно, лишь некоторые остались искать пропавших, а служитель возвращается в своё место обитания.       Он смотрит на стены, ступеньки, лавочки, цветы и рождественские украшения, смотрит на витражи, на каждую собранную им икону, Чон свой нагрудный замечает крест, который уже лежит на трибуне. Икона была хоть и травмирована, но видно это, лишь если присмотреться. Он подходит к амвону и смотрит на крест, переводя взгляд на Библию.       — Не сомневаюсь, что хотя бы ты меня услышишь, Ви. Выходи, думаю, тебе понравилось представление, — но ответа не находится. — Молю выйди на разговор, приспешник Асмодея Ви!       — Довольно чарующее явление, когда о тебе молится сам богослужитель, — доносится рядом сладостный глубокий голос. — Что же случилось, священник Чон? Ты же меня вроде прогнал насовсем.       — Почему на тебя не действует сила Света церкви?       — Нас никогда и не останавливала церковь, — смеётся демон. — Здесь столько богохульников собираются каждый день, а до тебя сколько грехопадений совершалось, тебе и не снилось!       — Чего ты хочешь? Зачем явился? Тебе нужно жертвоприношение? Сделка? Моя душа?       — «Сделка» звучит, конечно, заманчиво, но твоя душа мне задаром не нужна, — спускается с подоконника демон. — Хотя… — и подходит к служителю Божьему. — Если её соединить с телом, — облизывается Ви, поворачивая человека за подбородок к себе, пальцами ведя по шее и до талии.       — И какие же у тебя планы на моё тело? Отрезать мне ногу?       — Я не намерен причинять тебе вред. Мне важно, чтобы ты не сошёл с ума и твоё тело оставалось таким же… крепким. Эта сделка не та, что вам известна как «демоны моста» или… «перекрёстка» вроде? Шарлатаны, да и только!       — Тогда каковы твои условия сделки? — демон вновь кружит вокруг человека, останавливаясь и скалится.       — Я помогаю тебе — ты помогаешь мне. Будешь моим земным якорем. А чего же хочешь ты, Священник Чон?       — Что значит «я помогаю тебе — ты помогаешь мне?»       — Я могу выполнить любую просьбу, связанную с Князем, ты же будешь здесь, всецело вверяя себя мне. Равноправно, я считаю, учитывая, что мне ещё придётся оберегать тебя как защитник. Считай, я твой хранитель, а ты мой храм.       — Что нужно сделать, чтобы заключить договор? — он внимательно смотрит в янтарные глаза. — В источниках было сказано про «слияние тел», ведь демон, как и любое другое существо, не сможет явиться воочию как истина, лишь в каком-то определённом облике, например, как человек.       — Это правда. Понимай это, как пожелаешь, но, думаю, с тебя хватит и краткого контакта, — гладит его по щеке демон. — Ты слишком мил и слишком чист, чтобы так быстро взглянуть в глаза Тьме. Однако предупрежу, что больнее будет от того. Чтобы заключить наш договор, у нас должна быть метка. Про свою я даже переживать не буду, а вот ты — тебе будет действительно больно.       — Где она будет?       — Прямо, — подходит ближе хвостатый, кладя ладонь на грудь мужчины, — здесь, — и усмехается от заворожённого взгляда. — Ну что, согласен? — тянется он к лицу человека, поглаживая его щеку.       Священник не отвечает демону на словах, но действиями закрепляет договор, соприкасаясь губами с чужими горячими и мягкими. Лукавый улыбается в поцелуй, выдыхая горячий воздух в губы напротив, и светит глазами ярко-жёлтым.       — Каков приказ, священник Чон?       — Спаси ребёнка. А грешников никто не щадит, — хмурясь, приказывает Чон.       Хвостатый обходит человека, кладя подбородок на его плечо и ведёт носом по горячей шее, переплетая чужие пальцы со своими, заставляя человека покрыться мурашками и блаженно закрыть глаза, совершенно не замечая, как в грудной клетке его сердце окутывается Тьмой.       — Слушаюсь и повинуюсь, мой Хозяин, — расплывается улыбка, исчезающая в тени. И Чонгук знает, что-то сейчас уже происходит.       Спустя десять минут доносятся новые женские крики, на которые снова зовут священника. Но на этот раз сожалений меньше. На этот раз в доме, где стены запачканы кровью, а в луже кровавой лежит Хван Чонхо, Чон не ощущает слабости, не ощущает обиды или гнева. На этот раз он чувствует справедливость. Ребёнок, завёрнутый бережно в конверт-одеяло, слегка запачканный, уже сладко спит на руках у невредимой Хэсу. Все молятся и благодарят Господа Бога за снисхождение к малышу и девушке, а Чонгук знает, кого благодарить нужно на самом деле.       Мужчина спешит в церковь, хлопает огромными дверьми, направляясь прямиком к Услышавшему, не говоря ни слова, хватая того за щёки и целуя, припечатывает к стене, переходя на шею.       — Нас могут увидеть, — ухмыляясь, говорит Хранитель.       — Мне всё равно, — отвечает демону священник. И оба валятся на амвон. — Спасибо.

***

      Похороны проходят, как и все другие: кто плачет, кто не плачет, а исход один — могила. Положить мужа рядом с женой было бы неплохо, не будь этот муж причиной гибели жены, но людям лучше думать, что всё прекрасно, всё хорошо. Людям лучше оставаться в неведении. Так на душе спокойнее, и неважно, что происходит в реальности. Чонгук смотрит на кроватку возле трибуны, где лежит малыш Хван, и качает её из стороны в сторону.       — Что же делать теперь с ребёнком? — спрашивают миссис Чхве и другие пожилые посетители. — Ребёнку даже имя не дали. Как же теперь его крестить? Ещё и фамилией убийцы награждать…       Расходятся все мирно, шум постепенно стихает, остаются только Чонгук и…       — Решил, что будешь делать? — подходит чёрт, трясся хвостом перед взором малыша, заставляя того смеяться.       — Я его усыновлю, — отвечает священник, обращая на себя взгляд Хранителя. — Воспитывать его буду всецело я, а кто будет о нём заботится — не стоит переживать, я знаю, кого выбрать крёстными.       — Ты уже придумал ему имя? Фамилию отца оставишь? — подглядывает исподлобья демон.

***

      — Господи Иисусе Христе, Сыне Божий. С верой в душе молю Тебя о здравии крестника Чон Хосока. Нареки меня, Пак Хэсу, крёстной матерью и благослови на помощь чаду в трудные дни. Не прогневайся коли ослабнет вера и ниспошли ангела-хранителя во спасение моё. Да будет воля Твоя. Аминь.       — Господи Иисусе Христе, Сыне Божий. Назови меня, Ким Сынчоля, крёстным отцом раба Твоего Чон Хосока. Помоги нашему чаду в духовном становлении и не испытывай веру его тяжелыми испытаниями. Свято верую в Твою силу и обязуюсь соблюдать все каноны святого православия. Да будет воля Твоя. Аминь.       —Исповедую едино крещение во оставление грехов. Чаю воскресения мертвых, и жизни будущего века. Аминь, — заканчивает молитву «веры» священник Чон, молясь о благополучии сына своего и его крёстных родителях.       — Я верю, что в нашей деревне и церкви радушно примут нового члена нашей общины, моего сына, Чон Хосока.       Слёзы, аплодисменты и радость народа новому лицу была бы неописуемой, не знай Чонгук их истинных чувств, но это его не так сильно волновало, ведь рядом всегда была хитрая и обольстительная улыбка, готовая встать на защиту его и сына в любой момент.