Отпечатки алых лап

      — Ради всех святых, что ты там делаешь? — ощущая себя невероятно старым, с тяжелым вздохом спрашивает парень, смотря куда-то на ветки дерева, растущего на заднем дворе академии.       — Чем выше ты забираешься, тем лучше будет вид на округу. К чему такие глупые вопросы, Хенитьюз? — ворчливо отзывается женским голосом кто-то с дерева, шуршит листва — вниз падает книга по политологии. — Особенно на закате здесь очень красиво, или ночью, когда никто не пытается меня отсюда снять.       — Не сомневаюсь, — Дерус прислоняется к стволу дерева, сдерживая желание удариться о него головой.       Сверху раздается смешок, кажется, что его хозяйка прочитала мысли стоящего под ее убежищем парня, и, не став более себя скрывать, свешивается вниз головой, цепляясь за ветку согнутыми ногами. По лицу симпатичной девушки с бледноватой, фарфоровой кожей растеклась улыбка, растрепанные рыжеватые волосы забавно завились в кудри, а её глаза лукаво смеялись в переливах красного и золотого, напоминая плавленое стекло или монеты. Форма академии была в, на удивление, хорошем состоянии, но, скорее всего, мужского фасона, без привычных кружев и атласных лент, завязанных в белоснежную блузку и длинную юбку до щиколоток, которые девушка с удивительным упрямством отказывается носить, сжигает и смеется в глаза очередному портному, чьи старания в который раз полетят в костер. Впервые заметив, как бормочущая себе под нос ругательства девушка, держащая в руках ветку с висящей женской формой, в одной ночной рубашке и с босыми ногами стоит у разведенного у стен академии костра, он застыл, смущенный как внешним видом аристократки, так и тем, что застал ее за подобной деятельностью в довольно позднее время. Джули тогда тоже застыла, глядела на него своими золотисто-красными глазами, оценивающе осмотрела его аккуратный внешний вид и свой — растрепанный, местами подпаленный огнем, провела со смешком по волосам и улыбнулась:       — Присоединишься? У меня тут ещё много, — и кивнула на скинутые на землю вещи.       Дерус не мог точно сказать, что в тот момент сподвигло его, наследника графа, присоединиться к явно немного сумасшедшей девушке баронской семьи в сжигании одежды, — горела она довольно ярко, к слову, — но то, что в итоге они вдвоем, держа по ветке в руке, кидали в голодный огонь юбки и платья Джули, осталось в памяти на долго, положив начало их довольно странному знакомству.       Учитывая, что подобного рода ритуалы жертвоприношения ткани Джули проводит и по сей день, Дерус правда не хотел знать где и как она достала другую форму, кому за это попадёт, и почему улыбка аристократки так пугала его.       Ведь Джули Темз никогда не вписывалась в правила и рамки поведения, которыми аристократы ограничивают себя.       Предугадать, что она решит устроить на этот раз, Хенитьюз затруднялся в большинстве случаев, как застывали в нерешительности и другие, не понимающие тонкой грани между шуткой и серьезностью в словах рыжей, не видящих, что говоря безумные вещи, её глаза остаются холодны и собраны, а за невинной и робкой улыбкой их уже трижды обокрали, оставили в должниках или растрепали такие слухи, что легче сразу спрыгнуть с крыш, чем неловко смотреть в смеющиеся глаза окружающих. Наследница Темз была пугающим человеком, не боящимся использовать любые средства для достижения необходимого, отмахивающимся от слухов и клеветы в свою сторону как от назойливых мушек, решивших, что знают лучше, чем сумасшедшая Джули. В ее руках были сотни нитей, ведущих в самые сокровенные тайны и секреты, которые окружающие пытались скрыть, и которые рыжая ведьма с детской радостью использовала в своих целях, сощурившись смотря за бледнеющими лицами и дрожащими зрачками. Как при этом ей удавалось сохранять нейтралитет в любых конфликтах, не втягивая Барона Темз в политические проблемы, выкручиваясь из чужих ловушек и пут, догадаться было несложно.       Младший Хенитьюз с обреченностью понимал, что был заворожен ей, как мотылек, летящий в дурмане к свету, он тянулся к Темз, следовал за ней и её безумными планами и идеями, соглашался, а та — он уверен, она все поняла сразу, — использовала его привязанность, всю без остатка.       По мнению Деруса, рыжеволосая была схожа с вечно горящим огнем, который распалялся лишь сильнее от чужих упреков, смешащих девушку слухов, пакостей завидующих неземной красоте студенток; как обычный огонь разгорался сильнее от ветра, так и Джули становилась лишь раскованней и прекрасней в своей легкости и красоте. Хенитьюза манил чарующий ведьминский образ Джули, её лукавые искры в глазах и застывшие на губах слова о вечном рассвете. Он хотел разделить с ней секунды этого алого восхода солнца, смотреть за цветущими маками на рыжих волосах и растекающимся золотом в радужках; ловить жесты и движения, руки, сжимающие меч крепче, чем могли бы себе позволить девушки, её сбитое дыхание, уставший, но взволнованный очередной победой взгляд. Ох, да, Дерус Хенитьюз был безвозвратно влюблён в безумную рыжую ведьму Джули.       — Хенитьюз, хей, вернись, — щелкает пальцами перед его глазами девушка, ярко улыбаясь, когда парень сосредотачивается на ней. — Я звала тебя несколько раз, но ты не отзывался. Все в порядке? Ты выглядишь растерянным.       Джули чуть взволнованно кусает губы, наклоняется ближе, насколько позволяло расстояние от ветки до земли, смотрит внимательно и изучающе, и Дерусу просто хочется задохнуться, утонуть в чужом волнении, даже будь оно наигранным, специально показанным, сказать не произнесенное, позволить выйти в свет тому, что теплилось мягким солнцем в груди, но не успевает. Широко раскрывает глаза, не в силах хоть как-то противится или возразить Джули, что даже в таком положении смогла дотянуться до его лица, мягко, как могла с мозолями от меча на руках, приподнять его, запечатлев на губах невесомый поцелуй. На её щеках пестреет румянец, кудри завернулись пружинками на глазах, а сама она неловко отстраняется, тихо смеется и шепчет:       — Тебе… стало лучше, Дерус? — ее голос слегка дрожит, она смотрит золотом в глазах, ожидая чего-то, почти хмурится в волнение, не получив ответ, но счастливо улыбается, когда Хенитьюз отвечает.       — Да, — хрипло выдавливает парень. — Мне определенно стало лучше, Джули.       — Тогда идем! — Темз поспешно поднимается обратно на дерево, неловкостью каждое движение сопровождая. — Забирайся ко мне, скоро ведь закат, помнишь? Я хотела показать, как красиво наблюдать за ним с дерева, а затем будет ночь, а там звезды, и сегодня ещё полнолуние, и…       Девушка продолжает тараторить, смотреть куда-то на шуршащую листву, в которой Дерус слышал смех ветра, но поднявшись, и сам улыбнулся, заметив красные уши и растерянный взгляд Джули.       — Как насчет прогуляться сегодня? — предлагает Хенитьюз, стоит солнцу начать падение за горизонт.       — Прогуляться? — тянет рыжая, а затем с горящим взглядом оборачивается к нему. — В город! Давай сходим в город, Дерус! Я так давно не была в городе, что забыла совсем о том, как это — гулять по ночным улицам.       — Значит в город, — соглашается парень, получая в ответ радостный смех, что окончательно развеял смущение и неловкость.

***

      В воздухе витало напряжение, созданное глубокими тенями и мраком, разбавленное каплями уныния, страха и злости, затопленное изнеможением и слабой кровавой усмешкой на синеватых губах. Пламя неумолимо потухало, сковывая себя цепями серости и меланхолии, проваливаясь в сон, желая заснуть навсегда, позволить утонуть в боли и никогда не просыпаться. Копошились целители и святые, хмурились и вздыхали с облегчением, стоило не заживающим ранам затянуться. Но с каждым вдохом исчезали краски с лица ее, отдавая колючими иголками в сломанных ребрах и синяках на всем теле, темнело перед глазами, а бледные губы растягивались в улыбку обнадеживающую, продолжая шептать, едва держась за сознание:       — Все будет в порядке, Дерус. Просто подожди.       В порядке ничего не было и не будет. Плыли границы разума, слишком погруженные в панику, чтобы трезво оценивать ситуацию, понимать зачем, для чего и как для нее важна холодность его сознания. Увидев ее, его милую Джули, в состоянии близком к смерти, избитую, лежащую поломанной куклой на руках красноволосого хмурого мужчины, — позже он узнал, что он брат Джули, — он впервые почувствовал что-то близкое к приближающейся потери. Он робко держал ее за руку, боясь сломать чужое запястье, обляпанное порфирой; дышал через раз, словно она могла улететь от любого порыва ветерка; спал у ее кровати, отказываясь уходить, пока старший Темз не уводил его в соседнюю комнату.       Но Джули продолжала хрипло смеяться, улыбаться треснувшими губами, смотря полопавшимися капиллярами в глазах — она просила его быть рядом, прежде чем провалиться в беспамятство.       Тогда он не понимал, что она просила его быть рядом, чтобы он не наделал глупостей, чтобы не причинил кому-то вред в безумном состоянии или не пострадал сам. Она пыталась защитить его от тех, кто причинил вред ей. Понимала желание аловолосой девушки ее семья, не выпуская гостя из поместья Темз, позволяя ему большую часть времени и правда проводить рядом с почти всегда спящей, восстанавливающей свое здоровье семнадцатилетней Джули. В минуты редкого пробуждения она шептала. Голосом приглушенным, глубоким, чужим; словами, сплетающимися в песни, странные колыбельные и сказки с печальным концом о горящем мире; на языке не всегда понятном, больше на бред походящим — Темзы хмурились, а ему было все равно, Дерус хотел еще раз без опаски взять девушку за руку, провести по ночному городу рядом с академией и слышать ее звонкий смех, видеть ее блестящий взгляд.       — Красный, — она шепчет испуганно, открыв мутные глаза, смотрит на сидящего брата и заснувшего в кресле Хенитьюза, резко садится, игнорируя протест со стороны. — Кровь…       — Кто зовет тебя, Джули? — шелестящим шепотом спрашивает мужчина, пытаясь взять девушку за руки. — Чего он хочет от тебя, сестра?       Она смеется неестественно, тянется к глазам и прячет их под ладонями перебинтованными.       — Он хочет знать, — ее голос дрожит от страха, — знаю ли я, что кровь красная. Он… — она замирает, прикрывая рот, глотая текущие от ужаса слезы. — Он спрашивает, почему в моей крови течёт золото.       Джули крупно дрожит, всхлипывает, не с силах сосредоточиться и увидеть лицо своего брата. В размытом мире ей виднеются утекающий сквозь пальцы песок времени, кольца жизненные, постоянно уменьшающиеся цифры то ли жизни чьей-то, то ли рождения кого-то. Ей не хочется знать, она не хочет знать, но стекающие слезы разбиваются осколками между пространством, раздрабливая миры и создавая трещины ненужные, фактором неизвестным являясь. Она позволяет себе улыбнуться, когда время размывается в нерешительности, не понимая куда течь и какую историю писать. Она склоняет голову, на руки трясущиеся не обращая внимания, шепчет быстро, тихо, словно от смерти сбегая.       — Спрячь злато, — она сжимает ладони, хмурится на колебания песков ее уменьшающихся с каждым словом. — Защити от взора ег…       Она запинается, ощущая на зубах и языке металл горький, отвратительный, и стекает с кончиков губ струя тоненькая, красная с отблесками золотыми. На руки падает, когда кашлем срывается невысказанное, но тем не менее услышанное, забравшее недостающие крупицы, исчезают златистые песчинки с рук и одеял заляпанных, но Джули улыбается, благородя что-то нематериальное для людей обычных.       — Джули, — мрачно зовет ее брат, а она смотрит с улыбкой, пугающе выглядящей на лице в крови перепачканном. — Что ты сделала?       — Заставь его забыть, — просит аловолосая глухо, печально смотря на Деруса. — Его сон… слишком близок к тому, что знать нельзя. Ты ведь можешь сделать это для меня?       Младшая Темз улыбается привычной улыбкой невинной, щурит глаза уставшие, теперь темно-карие, отличающиеся от алых родного брата, качается из стороны в сторону, падая на подушки и ладонью лицо прикрывая. Мужчина выдыхает рвано, на сестру свою безответственную смотря, подносит руку к губам, прокусывая палец. Подходит Темз к парню спящему, во сне хмурящемуся, позволяя своей крови стечь на чужой вспотевший лоб. Щурится, когда та растворяется в воздухе дымкой бурой, летающей аурой плотной, окружив голову Деруса. Мужчина выдыхает сквозь зубы, стоит распыленной крови впитаться в чужое тело.       — В следующий раз ты не убежишь от ответа, сестра, — та смеется в ответ, улыбается ярко.       — Конечно, брат, — она внезапно соглашается, печально смотря на него. — В следующий раз я не стану ускользать, обещаю…

***

      Их много. Тысячи неказистых водоворотов, заглушающих друг друга, перекричать пытающихся. Танцующие смертельный вальс из ниток чужих жизней, запутывая и переплетая судьбы. Она смотрит, как задевают ее нить, дернув привязанные часы песочные, как песок внутри колышется и высыпается немного; другие нити сплетаются с её тонкой, канат образуя, сжимая, а затем — дергают в разные стороны, оставляя разорванную в клочья ниточку. Джули закрывает глаза, открывает — всё снова в полном порядке. С её губ срывается смешок, а в нос уже ударил удушающий запах гнили и сырости земной, который не получится перекрыть духами и мылом. Она поджимает губы, пялится отражению своему в глаза, безжизненные и словно замеревшие во времени — они пугали не только окружающих, но и её саму, лишь маленький ребенок ее не боялся смотреть в самую глубь бездны умирающей, — и заставляет засохшие губы с треском растянуться в мягкую улыбку, разворачиваясь к открывшейся без стука двери.       — Мама? — рыжая макушка заглядывает внутрь, а большие золотистые глаза сверкают в радости, заметив внутри комнаты женщину аловолосую. — Я везде искал тебя, мама! Мы снова играли в прятки? Почему ты не сказала мне, я бы нашел тебя куда раньше!       Мальчишка подбегает к женщине, цепляется руками-клешнями за ее ноги и смотрит из-под ткани подолов вверх, обиженно и виновато одновременно. Джули смеется, гладит вихрастую макушку, и ребенок улыбается, вздрагивает неожиданно и прячется за ней за мгновение до стука в дверь. Его виноватое лицо становится хмурым и напряженным, но прищуривается он до удивления знакомым ей, таким же лукавым и приносящим проблемы всем, кроме обладателя, образом. Бывшая Темз склоняет голову, позволяя стоящему за дверью войти.       — Что-то случилось, Рон? — женщина смотрит на натянуто улыбающегося мужчину с смешинкой во взгляде.       — О, Госпожа, не поймите не правильно, не хотел отвлекать вас, просто искал маленький источник пожара, — он смотрит куда-то за спину Джули, но та чувствует под своим платьем мягкую шерсть, и аккуратно и медленно подходит ближе к дворецкому, чтобы лисенок поспевал за ее шагом. — Он сжег все наши запасы лимонов.       — Лимонов? — взгляд ее смеется лишь сильнее, и Рон прикрывает глаза, решив, что хуже маленького поджигателя будет лишь его мать, чья улыбка сейчас так походила на бедственную улыбку Молодого Господина. — Никогда не думала, что кто-то решит сжечь все лимоны. Почему бы нам пока не заказывать их? Они ведь снова могут сгореть.       Рон с едва заметной усмешкой кивает и, с разрешения Джули, покидает комнату, извинившись за свой внезапный приход. Красноволосая молчит пару секунд, дожидаясь когда шаги стихнут, и смотрит на маленького серого лисенка, вылезшего из-под ее платья.       — Значит… лимоны?        — Они кислые, — кривится вернувшийся в человеческий облик ребенок. — А Рон постоянно делает мне чай с лимоном. Или лимонад. Или еще что-нибудь такое же кислое.       Джули смеется, садится рядом с сыном, а тот замирает под ее взглядом любопытным и серьезным, сразу как-то сдувшись и виновато опустив голову. Он шебуршит вещами в кармане, доставая маленькое стеклышко, на котором женщина замечает затвердевшие золотые пятна крови, и платок с такими же пятнами, только чуть более яркими.       — Я порезался, — тихо говорит ребенок. — Ты говорила, что никто не должен видеть моей крови, поэтому… я просто решил отвлечь Бикроса и уйти, а потом еще и Рон пришел, ну, и вот… а лимоны просто под рукой оказались, — бормоча, заканчивает он объяснение. — Нам нужно сжечь их?       Женщина сглатывает и кивает, бережно забирая из рук своего малыша платок со стеклом. Она кидает ткань в горящий огонь камина, смотря как тот чернеет, поглощаясь пламенем, чтобы через пару секунд полностью сгореть, не оставив даже пепла. Джули мягко гладит по голове ребенка, а тот извиняется грустно.       — Ты не виноват, мой огонёк, ты ни в чем не виноват, малыш, — она улыбается его расстроенным глазам. — Иди поищи лучше кого из слуг, пусть приготовят нам с тобой чаю в саду. Розы недавно зацвели, помнишь?       — Да, это самые красивые розы в мире, ведь они твои, мама! — мальчишка улыбается, выбегая из комнаты, но на секунду затормозив и настороженно оглянувшись. — А Рон… он очень далеко?       — Иди по проходу за картиной, — шепчет женщина, и рыжий мальчишка клыкасто улыбается, прежде чем скрыться за дверью.       Джули Хенитьюз обессиленно опускается на ближайший стул, когда дверь закрывается, сразу теряя всю краску на лице, улыбку и взгляд мрачной решительностью озаряя; смотрит на осколок в руках и зло сжимает губы. Тянет руку куда-то в воздух, зацепив что-то, казалось, невидимое, и дергает в свою сторону, ласково завивая слова в просьбу, и время заблестело ускользающим песком. Золотая кровь на осколке стекла медленно теряла свой блеск, становясь тусклой и красной.

***

      Кейл Хенитьюз сжимает в руках алую розу, не ощущая как шипы впиваются в его ладонь, как стекает на пол слишком красная для золотой кровь, смешивающаяся со слезами. Он хочет кричать, сказать, что это не справедливо, глупо, и в очередной раз просит свою мать вернуться, беззвучно или шепотом — ведь никто еще не знает, что что-то не так. Слышит лишь он, как с треском рвется между ними связь, что была крепче даже той, что между ним и отцом была.       Кейлу всего восемь, когда он ощущает первую горечь от утраты, слышит прорывающийся сквозь пленку защиты посторонний голос, который всегда был тихим рядом со старшей лисицей. Он сжимает губы, зажмуривается, закрывая уши испачканными руками. Рыжеволосый больно падает на колени, прижимает голову к груди, давится слезами и — боже, — он видит обвивающуюся вокруг него нить. Стальную казалось, прочную и толстую, а вокруг сотни маленьких, не способных приблизиться и навредить — и он не выдерживает, всхлипывает, зовет горько, не думая получить ответ:       — Давай выпьем чаю еще как-нибудь, мама?       И улыбается, прежде чем все размывается в хаосе.