Отпечатки алых лап

      Спроси его кто раньше, заползает ли тьма ему под кожу, теребя нервы, с звоном в извилины отдавая страх, Рок Су рассмеялся бы идиоту в лицо, зло оскалился в крошащейся радости, затаскивая в бездонную пропасть клубившихся кошмаров в чужом разуме, заставив раз за разом наблюдать за разбивающимися рождественскими фарфоровыми игрушками, в которых хранились детские мечты и надежды, терпеливо дожидаясь момента пропажи из глаз вихрастых клубов воли, держащейся за жизнь, самолично вручил бы пистолет в ослабевающие руки, вскоре смотря на очередной остывающий труп с непроницаемым лицом под маской дьявола хранящей. С каждым прорывающимся сквозь неказистые остатки разума последним вдохом, он ощущал лишь большую близость с туманным покрывалом теней, дорожкой стелящимся туннелем разорванных в клочья людей. Он никогда не признался бы в этом другим, но тьма в ту пору казалась ему роднее самого себя, словно он был не более чем невольно отлетевший осколок цельной вазы, искрой пламени, зависимой от цельного механизма шестеренкой, желающей получить накрывающую после чужой смерти эйфорию.       Никакое сожаление не билось в зачерствелом то ли сердце, то ли граните в форму нужную выколотом.       Тьма сроднилась чуть ли не с первых вдохов его. Ступала на пятки тени, мраком убаюкивала в минуты апатии или ярости, заменила роль чего-то похожего на семью — несколько извращенную, созданную больным рассудком в те замершие мгновения поглощающей безысходности, разрывающей глотку мании поблескивающего на свету металла, основанной на поблекших черно-белых пятнах из совсем раннего детства, когда мать прижимала к груди, давая слушать взволнованное биение сердца. Кейл правда не мог вспомнить, когда точно окружающая одинокая темнота перестала пугать, укрывая защитным коконом махрового одеяла, пряча от копошения жизни за пределами приютского дома. Он и не хотел вспоминать причину нахождения рядом угольных глаз и рук, пачкающих лицо и сжимающих в объятьях столь странного ребёнка, принявшего такого же странного друга.       Другие его боялись.       Инстинктивно обходили стороной, держались как можно тише и приветливо, не желая показать агрессию в сторону пугающего ребенка, за которым обезображенное нечто следовало как за хозяином, скрывая суть свою в мягких ласках и полутени на земле. С возрастом ситуация не изменилась, став просто чуть более поддающейся контролю, давая возможность приглушить давление, исходящее из закромов бездны. Расставание с тьмой же приравнивалось к предательству, отказу от сущности своей, поэтому он всегда оставался лишь с ней в ролях компаньона и советчика, не замечая непонимания, скребущегося о черепную коробку окружающих. Страх, окружавший его сероватой дымкой отчужденности, оседающий на кончике языка привкус тлена и горькой меди, морозящие темно-карие глаза с блеском обсидиановым в самой потаенной глубине — всё открыто было гниющей скалящейся сущности нечеловеческой, предательство ощутившей, вкусившей ненависть породивших, с потухающим огнем за место глазниц, отголоски чьи и преследовали его как внезапную родную кровинку в захудалом мирке.       Остерегались его люди, такой же смоляной отпечаток на душе носящие, признавали полезность во время убийств монстров и не отсылали куда подальше странного человека, все время зависающего в офисе и читающего очередную книгу, решили игнорировать существование опасного во всех смыслах человека, что приспособился к окружающему хаосу как к чему-то привычному и повседневному. Он же желал покоя и тишины, что журчал в углах комнаты, лаская покореженное восприятие, дни отсчитывая в неизвестность.       Друзей у него, способных в ответ на гнев ответить оскалом не оскорбленным, не было и не планировалось находиться.        А затем был Чхве Чон Су.       Со скрежетом Рок Су признавал, что Чон Су не вызывал в нем той волны смывающего гнева, что всплывал каждый раз, стоило кому-то подойти без веской причины к нему, попробовать поговорить и растормошить. Чон Су был… успокаивающим. Как тьма. Убаюкивал громким смехом и действительно глупыми шутками. Мог обнять покрывалом тишины, когда было нужно. И Рок Су с каким-то недоверием понял, что всегда тлеющая в груди тьма расщеплялась, растворялась в крови, сливаясь с ним полностью и безвозвратно. Становилась тем, чем должна была быть с самого начала — им самим и только.       Впервые он ощутил благодарность за помощь, прояснение реальности и снятия кожицы мутной с роговицы; за собранный как мелкий пазл разум, что был слишком поврежден по причинам не известным ему еще в раннем детстве, за терпение и, вероятно, первые воспоминания палящие и греющие шершавыми касаниями к коже такой же сухой, шепотом мурашки вызывающим, трепещущим где-то в альвеолах кипятком не хватающего от счастья воздуха.       — Твой взгляд снова такой же, Кейл, — на колени мягко приземляются серебристые лапки. — О чем ты думаешь?       Красноволосый смаргивает слезами полотно, зализывающее шрамы в памяти, заторможено, рывками выплывая на поверхность мыслей слоя реального, обращая поток беспорядочный на ответ к вопросу заданному. Он смотрит на него золотыми глазками внимательными, слишком взрослыми для ребенка, но не ему ворошить жизнь, покрытую темнотой и вечным холодом, дрянным тонким матрасом на двоих, компанией бурых тараканов с дергающимися во все стороны усиками и маленькой свечкой, едва свет создающей, когда и сам не знал такого понятия как «детство». Какое детство можно у изгоев ожидать? Ярким светом освещенное, с дорогой ровной, вымощенной галькой и смехом родным, теплое нечто пробуждающим?       Темз улыбнулся волнующемуся от его молчания лишь сильнее ребенку, погладив шерстку с блеском приятным, металлическим слегка; напоминала шерсть тучи серые, грозящиеся на землю обрушить тягучую воду мертвую, казалось, рдяным цветом окрашивающуюся от источников внутри почвы находившихся, от войн впитавших все отчаяние и горе.       — Не обращай внимание, Он, просто несколько старых воспоминаний, — кошка хмурится, хочет сказать что-то, но Кейл мягко прикрывает глаза ей, заставляя отвлечься. — Как твой младший брат?       Он качается из стороны в сторону в задумчивости блеклой, болезненной бледностью по коже растекающейся, плавно в человека обращаясь. Откидывает края ставшего привычным темно-красного плаща с черной узорчатой отделкой и гербом принявшего двух котов клана, садится рядышком со взрослым и позволяет себе грустно улыбнуться. Как бы ей ни хотелось знать, что тревожит опекуна, Он не считала себя кандидатурой достаточно подходящей для душевных разговоров; хотела помочь, облегчить вес навалившихся на человека, взявшего на себя ответственность сразу за многие направления и сферы, проблем; стать хотя бы шаткой опорой для того, кто помог и принял ее и ее маленького брата.       — Он часто спит, — спустя время протягивает девочка. — Но Шура-ним сказала, что это нормально после заживления всех тех ран. С момента, как мы покинули графство, он просыпался всего пару раз, но почти сразу засыпал обратно, и у него снова поднималась температура, я…       Кейл глянул на рядом съежившуюся замолчавшую девочку, устало глаза прикрыл, притягивая ребенка в объятья к себе на колени; в тоже мгновение вцепились маленькие ручки в шелка и кружева черной рубашки, крепко телом прижимаясь и дрожа крупно. Парень был уверен, что слышал тихий, подавленный по привычке в зародыше, всхлип с икотой. Выдыхая, он прижимает ребенка ближе, мягко поглаживая по спине в попытке успокоить и дать понять, что сейчас все в порядке, что рядом больше не мелькают чужие полные презрения глаза, следящие за каждым жестом, неправильным поворотом головы, желающие разорвать, утопить в ядовитом тумане, насладиться переворачивающимися внутри органами.       Каким бы не посвященным в плане привязанностей и семьи он не был, Кейл никогда не позволял себе трогать детей, сколько бы ему не предложили взамен, считая себя правильно поступающим, и голос потухающего огня из бездны был солидарен с ним.       Вероятно, по этой причине он и подобрал двух странных котят, чей запах отличался от запаха обычных животных, испытывая некую жалость из-за ярко выраженного кровавого шлейфа, что ластился к рыжему котенку, и внезапную злость на тех, кто посмел так искромсать едва дышащего ребенка. Наладить контакт и понять, кто именно скрывался под шкуркой котов, получилось немногим позже, когда Шура — одна из самых старых лисиц клана, чьи силы вытащили многих хвостатых после неудачной охоты, — залечила трещины в ребрах сеткой паутинчатых шрамах на костях и глубокие раны, что только чудом не задели жизненоважные органы, давая им растечься белесыми швами по всему телу. Старая лиса тогда не поскупилась на проклятья, рыча их сквозь сжатые зубы с пугающим и тревожным взглядом, пока из ее вен стекали дорожки черные почти, формирующие руны и печати на земле; другие предпочли завернуться шерстью и обмазаться углем, сливаясь с окружением, не желая помешать женщине в ее намерение навлечь муки на виновных.       Клан кровавых лис всегда отличался жестокостью, заполненной до краев болью и да, литрами жертвенной крови.       Хочешь стать сильнее большинства — дай избить себя, станцуй одиночный вальс на грани смерти, вдохни запах цветов сада бога мертвых и вернись живым. Вкуси агонию трескающихся и встающих на свое место костей вдребезги поколотых, соединяющихся мучительно медленно, задевая каждый нервный узел, сосудов и тканей с мышцами, резь в ослепленных глазах, и смейся, задыхаясь, как в последний раз плачь и не дай себе ускользнуть вглубь себя, отдавая тело под нити безумия.       Фундамент клана еще с древних временем держался на выживании и силе, скрытности и крепкой воле, способной воспротивится жгучей жажде, сравнимой с наркотической зависимостью. Избиение или, как его называли внутри клана, пробуждение было чем-то обязательным, выполняющимся при любых ситуациях, без исключения на пол и болезни, лишь возраст крайний был — двадцать три года, за пределами которого члена клана либо убивали, принося в жертву, либо прогоняли прочь, устраивая охоту на серую лису, либо давали возможность стать одним из них — красным от пролитой во время пробуждения на шерсть крови. Осуществить последнее, находясь у самого рубежа, было сложнее без тщательного разыскивания подходящего человека, который среагирует на провокацию и доведет до полусмерти, отчего конец для не прошедших был один — смерть. Не справившихся считали прокаженными, слишком слабыми и неспособными выжить, бесполезный груз, что не сможет ничем помочь клану в охоте, а за его пределами скажет чего не стоит. И хотя сейчас процедуру пробуждения проходят не все, она все еще остается действенной и показывающей высокий статус.       Среди всех лис выделялись и те, кто проходил пробуждение куда раньше крайнего срока, кто по глупости, кто по собственному желанию, но результат в случае выживания был качественнее и… опаснее. Бурлящая сила ценила риски, покорёженные от мучений лица, награждая таких по заслугам. За последние сотни лет таких было несколько, но все они так или иначе были потомками главной линии клана — Кейл и его мать, Джули, к примеру. И если в случае с Кейлом решение принято в холодном расчёте, Джули просто не повезло оказаться не в том месте и не в то время.       Но детей лисы берегли до последнего, какими бы мутантами и нечистыми они не были — все принимались с открытыми руками, давая возможность сравняться и получить большую силу.       — Кейл, — глухо зовут его, кажется, не в первый раз.       — Да?       — Ты ранее говорил о еще одном ребенке… Он присоединится к нам?       Кажется замолкают звуки за окном, ветром безмолвным о ветки стучась, но Кейл лишь неуверенно пожимает плечами, не зная, согласится ли дракон маленький, людьми изувеченный, пойти с ними, а Он и не просит озвучивать ответ, принимая его таким, какой он есть. Не знает она о том, кто этот ребенок, что пережил он, но была готова помочь сбежать из плена оков и железа, а затем окутать заботой своей. Девочка улыбается, кладет голову на плечо аловолосого, не желая отходить от теплого человека, словно он исчезнет сразу.       — А если он захочет пойти с нами, ты согласишься?       Кейл вздыхает, с усмешкой растрёпывая серебряные волосы и получая в ответ возмущенный взгляд.       — Ты так хочешь получить еще одного младшего брата? — парень улыбается на смущение, на лице девичьем показавшееся. — Конечно приму, Он. Если он не захочет уходить — он станет частью клана, как и другие пришедшие к нам оборотни или люди.       — Нет, это другое, Кейл! — громким шепотом говорит красная от смущения девочка. — Он… он станет как я и Хон? Ну… нашим братом?       В недоумение смотрит Кейл на пепельноволосую, склоняя голову к плечу. И с тихим «ох» медленно кивает со смешком чуть нервным, принимая ко вниманию желание Он собирать под своим хвостом других детей. Не мог он сказать, хорошо ли это, принесет ли ему проблемы (да кого он обманывает? С драконом то в качестве подопечного, проблемы можно будет разгребать до следующего века), как на это реагировать и требуется ли какая-то реакция от него вообще.       — Не будем забегать далеко, верно? Сначала нужно его вытащить, — он замолкает, оборачиваясь к двери. — Тебе стоит пойти к Хону, уже перевалило за полночь, разберемся с остальными делами и вопросами завтра, хорошо? Шура останется с вами, на случай, если состояние твоего брата снова ухудшится.       Кошка понятливо кивает, ощутив пресный аромат на кончике языка, который всегда сопровождал некоторых подчиненных Кейла. Её глаза мерцают от возбуждения, предсказывая бессонную ночь в компании целительницы Шуры, обещавшей рассказать ей о гадании на свечах и зеркале с картами, проклятьях и порче, сглазах и совсем немного о звездах и легендах о них.       Он всегда была хорошим слушателем и учеником.

***

      — Лисы расположились в окрестностях пещеры и горной цепи, ещё двое рядом с виллой виконта на случай, если кто-то решит покинуть ее, мы успеем уйти, — Фил тенью замер у стены, из-под капюшона наблюдая за главой, о молодости которого после пробуждения только внешность отдаленно и могла сказать. — Иллюзия находится в подвешенном состоянии, готовая в любой момент опуститься на деревню и территорию, к ней прилежащую. Что прикажете делать с людьми, охраняющими пещеру?       — Что за очевидный вопрос? Просто убейте их.       — Что? — Фил резко поднимает голову, в замешательстве смотря на парня.       Поправляя насыщенного красного цвета капюшон плаща, пряча под ним оскал с клыками острыми, он оборачивается к застывшему от внезапного ответа мужчине. В глазах темно-красных сверкает рубинами опасный огонь искушающий, подталкивающих к пропасти с хохотом и конфетами в качестве вознаграждения за прыжок, да льется в сознание морок. И Фил рвано выдыхает, сгибается от прошедшейся фантомом по легким наждачки, бледнея и отводя взгляд куда подальше от чужих глаз, сердцебиение пытаясь привести к нужному ритму, бормочет что-то, не до конца в себя придя. Кейл на это только щелкает языком, повторяя:       — Убейте их, убейте всех, кто там будет, но будет лучше, если трупы не найдут. Никто из них не должен знать, что это были мы, а значит и живые нам без надобности.       Фил приподнимает голову, стараясь не сталкиваться с парнем взглядом, дышит через раз, когда ловит достаточно воздуха в комнате с концентрированным невидимым туманом гари и праха, и разгибается. Он делает неуверенный шаг вперёд, приблизившись к Кейлу в какой-то дрёме, не совсем в себе находясь.       — Глава, — наконец полностью осмыслив сказанное, осторожно говорит мужчина с заметным в голосе предвкушением, — значит ли это, что нам снова разрешено охотиться?       Кейл усмехнулся, распахивая окно. Ветер врывается ураганом, сметая бумаги со стола и на полу в рулоны заворачивая, и колышет подол плаща, заставляя парня лишь сильнее растянуть губы белые в улыбке, на луну полную и мерцающее полотно из нитей небесных сшитое смотря. Слышится в колыханиях природы ожидание и облегчение от возвращения в привычный ритм лис с шерстью темнее альмандина, как если бы рада была увидеть вновь их стеклянные нити жажды в радужках, когти длинные, войны ради войны с тиграми и медведями, как в времена древние, когда были они озлоблены, безумны. Бушует и разгорается лесным пожаром истина, едва прикрытая от живых, с трепетом дожидаясь выхода иллюзионистов из своей норы. И Кейл смеется, подгоняя ветра в самые дальние уголки континента, приседает на раму оконную, пренебрежительно фыркая:       — Разве я не сказал тоже самое? Впрочем, у нас мало времени, выдвигаемся. Сегодня столько дел, столько запланированных встреч, не вежливо заставлять их ждать.       Впервые с момента появления нового главы, Фил не ощущает страха и неуверенности в будущее, лишь кипящее возбуждение, скачущее по венам, и сладким негом распыляющееся ожидание пира. Он следует по пятам за парнем, спрыгнувшем вниз со второго этажа, по пути в лису обращаясь. Не оглядываются они назад, смотря вперед, между щелями и проулками из деревушки выбираясь; путь их лишь луна освещает, слабым светом мутно-белым, да редкие фонари уличные.       Вскоре скрываются дома за древесиной и травой высокой, мелькают на периферии деревья вековые и кусты, ветками друг о друга ударяющиеся, цветы заснувшие, бутоны к земле пригнувшие, мелкие зверьки, с любопытством за двумя лисами со стороны наблюдающие. Обходят стороной булыжники, которые будто со скал отвалились, и замирают, на пещеру в окружении людей смотря.       — Сейчас на страже стоят всего шесть человек, — тихо заговорил Фил, стоило иллюзионистам позволить миражу опуститься на местность. — В вилле мы также смогли опознать еще около тридцати людей, среди них есть рыцарь высокого уровня, несколько среднего, остальные не обладают способностями, нуждающимися в пояснении.       Кейл склоняет голову, вспоминая о прочитанном в книге, безмолвно поражаясь наблюдательной системе клана. Кивает он, отмечая полезность использования оборотней в качестве добытчиков информации. Если он и хочет вытащить клан из тени, то нужно быть готовым к любым неожиданным проблемам, которые можно выкрутить в свою пользу. Желательно провернуть себе в плюс проблемы других, усилив их главенство над ситуацией на континенте.       — Вилла должна быть пуста к рассвету, — комментирует Кейл, приближаясь ближе к пещере. — На этих шестерых хватит и нас, отправь остальных на охоту. Как закончат… думаю, они и сами знают, что делать с мертвыми, — с усмешкой заканчивает он.       Фил отзеркаливает усмешку парня, соглашаясь, взмахивает хвостом, скидывая красные капли, маленькими шариками укатывающиеся в разные стороны, посеменив за Кейлом. Две красные лисы немного сгибают лапы, как перед прыжком, карабкаясь на камни и привлекая внимание сторожащих пещеру людей. Пялятся они на хвостатых, те смотрят в ответ с голодом во взгляде.       — С каких пор здесь водятся такие лисы?.. — солдат указывает на фырчащих животных. — Остальные животные не появляются даже близко, а тут сразу двое. Инстинкты приглушились?       — Какая разница?.. — рыцарь безразлично оглядывается. — Прогони их или, не знаю, убей, если будут мешать. Что, с дикими животными не справишься? — с смехом заканчивает мужчина.       Солдат отмахивается от чужого смеха, подходит ближе к камню, на котором расположись лисы, тихо проклиная как рыцаря, что возомнил себя главным, так и глупых зверей, что шляются рядом с охраняемым объектом.       — Ну чего вы? Проваливайте, — он хмуро машет рукой, но лисы с насмешкой глядят на него, когда замирают вокруг звуки. — Просто уходите, у нас нет еды, глупые твари. Что вам еще!..       В рот желчь с сгустками железными подкатывает, режет в области живота от дыры сквозной, давя в попытке раздавить несмышлёное насекомое. Мужчина замолкает, коленями с землей соприкасаясь, отплевывает комки крови; мутнеет в глазах пеленой серой, и кажется ему, что лес смеётся шумом листвы, журчанием ручья, поглощая стекающую питательную жидкость алую.       — Что за?.. — солдат смотрит на кровь на руках, прежде чем его зашатало, и лицом он в грязь падает.       На спину его лис приземляется, смотря на созданную главой иллюзию, их прикрывшую, ушами дергая. Рядом с ним мягко приземляется другой:       — Оставляю их тебе, — Кейл спрыгивает, ярким огоньком нырнув в пещеру.       Фил провожает парня взглядом, наклоняясь к шее мертвого, прежде чем иллюзия мерцает и рассыпается лунным сиянием.       — Устроим пир, — мужчина скалится.

***

      С потолка стекает вода, в углублениях шевелятся мокрицы и личинки чьи-то, воздух насыщенной сыростью и кровью, без кислорода в количестве достаточном, пропитан. Впитали стены пещеры мрак осевший, смоляной коркой покрыв скалы. Кейл дергает носом от едкого запаха, фырчит недовольно, крадучись пробираясь вглубь. Цепляется взгляд за брызги засохшие, тряпки перепачканные, множество мелких лезвий и камней с грубо заостренными концами — сгущается бездна в глубине души, тихим рычанием свою злость демонстрируя. Движения резкими, дергаными стали, а стоило заметить человека живого внутри, срывается с места лис, в чужую глотку вцепляясь клыками. Сжимает крепче, до щелчка громкого, разжимает челюсть и, безразлично мазнув по вспоротой глотке, Кейл перетекает в человека. Едва касается губ в крови чужой, слизывает остатки, расширенными зрачками пробегаясь в поисках нужной ему связки ключей.       Звенит металл, как ключей вытянутых, не позолоченных даже, железных, так и цепей, маленького дракона от побега сдерживающих. Красноволосый к решетке лбом прикасается, игнорируя парящий вокруг тяжелый дым бурый, с треском пытается сдержать гнев, наплывающий не волнами, цунами. Ведь там, в углу маленького ветвления пещеры, на стоге сена, лежало нечто — живого места на глубоко дышащем тельце не было, крылья дергались от вздоха каждого, и, о, Кейл был уверен, в этих ранах грызутся инфекции, вызванные антисанитарией, а едва пробивающаяся из-под напора ошейника мана не может помочь своему носителю. Темз рычит, отпирает решетку, со скрипом двери заходя внутрь. Он осторожно подходит ближе, останавливаясь рядом с замершим драконом, и приседает на корточки.       — Привет, — тихо начинает лис, не показывая насколько он зол на всю эту ситуацию, открывая замок, что держал ребенка прибитым цепями к стене. — Давай уйдем отсюда, приятель?       И поднимает дракончика на руки, боясь причинить больше боли, чем уже было нанесено, мягко между рогов ладонь кладя. Кейл проходит мимо кучки пыли, ногой ее в разные стороны распихивая, дышит также медленно, как и ребенок, но только от злости, а не пробегающих по коже электрических разрядов агонии.       Дует ветер, и черный дракон вздрагивает, поднимая тяжелую от высокой температуры голову; открывает свои глаза ярко-синие, с удивлением вдыхая свежесть, на звезды яркие и луну полную, молочным светом заливающуюся, смотря. Он не движется, завороженный видом, потому не замечает стелящегося рубинного тумана, что в мужчину подошедшего впитывался.       Фил замирает, кровавый комок на руках парня замечая. Переводит взгляд на темно-красную бездну, сглатывая и тихо говорит:       — Стоит ли позвать Шуру-ним, Глава?       Кейл отрицательно качает головой, как можно аккуратнее стараясь положить на траву насторожившегося дракона. Не сказав и слова, он выливает на раны густое зелье, что с шипением стягивает раны, не до конца, явно не справляясь с таким количеством повреждений без принятия внутрь, и Кейл показывает маленькую бутылочку ребенку.       — Это лечебное зелье, — хрипло поясняет Кейл. — Тебе нужно выпить его, чтобы раны зажили до конца.       И дракон выпивает. Все еще с опаской, агрессивно взмахивая крыльями, но позволяет сначала снять с себя ошейник, сдерживающий ману, а затем и вылечить себя, рычать не прекращая. Дракон снова замирает, когда магия ластится, укутывая теплым махровым пледом, залечивая оставшиеся ссадины, снимая онемение и понижая жар. Его мотает из стороны в сторону, как от опьянения, и он заваливается на колючую траву. Она щекочет нос, дракон чихает и медленно встает, чтобы отойти от двух людей, что были куда сильнее того человека, пытавшегося подчинить его. Он силен, но так ослаблен; хочет просто отдохнуть и поспать, поесть чего-нибудь более сытного, чем вода.       — Некоторые люди всегда будут желать подчинить себе отличающихся или более сильных, — Кейл садится на траву, рядом с черным драконом, а тот отшатывается, внимательно смотря на него. — Ты Дракон, великое существо небес, не должен подчиняться. Свобода. Шумный ветер. Горящие звезды… Ты можешь делать всё, что хочешь, но не забывай, что всегда будут те, кто окажется опаснее.       Кейл улыбнулся решительности в ярко-синих глазах.       — И да, — парень переводит взгляд на красные шубы в тенях деревьев. Дракон смотрит в ту же сторону, явно ощутив чужое присутствие. — Мы тоже не очень любим людей, маленький дракон, но если мы хотим жить не боясь… нам придется мирится с существованием некоторых из них. Не попадись.       Красноволосый поднимается и стряхивает с себя пыль, разворачиваясь в направление к деревне.       — Не переусердствуй, Черный дракон. И знай, что у тебя всегда будет место отдохнуть среди нас.