Я помню, ветер! (э21)

*** Вадим открыл один глаз, потом разлепил другой, приподнял голову с подушки. С трудом распутался из одеяла, которым был укрыт, замотан до ушей. Эти действия, потребовавшие определенных усилий, это, а еще то, что он смог рассмотреть, разогнало весь сон. Он был в явно незнакомом месте, на широкой кровати и рядом, спиной к нему, еще кто-то спал. Укутавшийся в пушистый плед так, что был виден только стриженный затылок и лохматые взъерошенные вихры макушки. Такие ужасно родные, знакомые, узнаваемые в любом виде и в любой ситуации. Сомневаясь в реальности увиденного, Вадим принялся протирать глаза, досадливо откидывая с лица пряди волос. Ускользающая ниточка сна, прекрасное непостижимое, которое было так близко — стоило руку протянуть. Сон и явь, реальность и фантазии перемешались, причудливо поменялись местами в сознании. Что есть что, было или нет на самом деле, Вадим не мог сказать себе с твердой уверенностью. Все растворялось, уходило, как вода сквозь пальцы, оставляя после себя пустоту и разочарование. Давно ему не было так плохо… И все же одна из этих невероятностей дрыхла рядом, на расстоянии вытянутой руки. Вадим с силой провел руками по лицу, отгоняя наваждение и выбрался с кровати. Тихонько, стараясь не шуметь и не разбудить спящего, вышел из комнаты и прикрыл за собой дверь. Кухня с кошкой на окошке, туалет, ванная — все на своих местах, как в обычной стандартной квартире, похожей на такую же прежнюю, тоже в этом районе Москвы. События всплывали в памяти сквозь туман. Детали перелета в столицу, стандартно отыгранного корпоратива путались, смешивались с множеством аналогичных, вытеснялись вспышкой воспоминания о звонке Глеба. После недолгих колебаний Вадим пустил воду и забрался в ванну. От одного булька из флакона запузырилась ароматная пена и он расслабленно вытянулся, прикрыл глаза. Яркой вспышкой — очаровательная блондиночка с голубыми глазами на том самом выступлении. Она увязалась за ним после скоропалительной раздачи автографов, или он сам поманил за собой — смазанное усталостью воспоминание. Возбуждение после выступления требовало выхода, эта похожая на куклу Барби девочка, блеск ее глаз, мягкое податливое тело под его руками… Он завладел ее губами, забрался под кофточку и мял грудь, она только попискивала восторженно, запуская ручки ему в штаны. Барби была готова на все, отсосать, отдаться в любой форме, но его вдруг перемкнуло. Все закончилось, так и не начавшись. Он быстро выпроводил недоумевающую девчонку, бормоча извинения, оправдания. Было абсолютно все равно, что про него могут подумать. Какие сплетни пойдут потом, или может быть нет. Он наскоро переоделся и со всей возможной скоростью умчался из этого места. Может быть с тех пор в голове полный бардак? *** Глеб проснулся почти в то же время, слышал всю осторожную возню брата, но постарался ничем себя не выдать, даже ритм дыхания сохранил. Вадик спал беспокойно, крутился и постанывал и он теперь терялся в сомнениях, как вести себя, прошло ли у того затмение мозгов или всё застряло на странном уровне воспоминаний серединка-на-половинку. Самым первым порывом была мысль связаться с кем-нибудь из их необычных друзей, но тут он откровенно зассал. Беспокоить Алекса? Представлять братишку не в лучшем свете перед Радой? Ну уж нет. А малыш… Тут Глеб в отчаянии схватился за голову. Вадик рассказывал, как был расстроен Лео после того злосчастного пьяного корпората, буквально до слез. Представлялось с трудом, но они так и не поговорили об этом, как-то не до того было. А может парень специально избегал этой темы. Придётся разбираться со всей кашей самому. Версия, что Вадька треснулся башкой, была самой очевидной, спьяну всё могло случиться. Это можно было проверить очень просто и быстро, там шишка должна была бы увесистая остаться. И Глеб направился по следам братика прямиком в ванную. Вадик, конечно, оставил дверь незапертой — привычка с тех давних времен, когда оба по очереди пускались во все тяжкие и все могло случится по бытовому нелепо… И на месте осталась его манера поваляться в воде с обилием пены. *** Ванна была обычная, стандартная для обыкновенной съемной квартиры, не то, что джакузи у некоторых. Вадим расслабленно откинул голову, и вроде даже дремал или досматривал свои странные сны. При появлении брата чуть приоткрыл глаза и теперь сонно наблюдал за его действиями. Глеб тихонько провел рукой по его влажным волосам.  — Хочешь, я помою тебе голову? Получил легкий согласный кивок в ответ, выбрал флакон с шампунем и принялся намыливать волосы, уши и шею заодно.  — Моем, моем трубочиста… — Слова вырвались сами собой, и Вадим внезапно выпрямился как пружина, расплескивая воду и пену. Сонливость как рукой сняло и теперь он оглядывался, как будто с испугом; лицо исказила гримаса то ли боли, то ли отчаяния. Все это длилось секунды, вскоре губы сложились в улыбку, чуть растерянную и удивленную  — Мне показалось… ты не один?  — Ты кого-то опасаешься? Я же говорил, Танька у сестры. Давай голову смою, глаза закрой, а то щипать будет. Вадим охотно подставил голову.  — Охренительно приятно, спасибо тебе, родной. ***  — Нет, нет у меня водки, и вискаря нет, вина твоего дурацкого тоже нет. Сколько тебе говорить… я не пил, не принимал, не употреблял и тебе тоже не дам. Несколько часов они то сидели на кухне, курили и пили кофе, то валялись на диване, голова к голове, рассматривая фото в телефоне. Глеб говорил и говорил, пытаясь не горячиться, не проглатывать окончания, стараясь каждое слово подкреплять фактами, доказательствами. Ссылаясь на общих знакомых и друзей, причастных и не очень. На логические построения надежды было мало, какая к черту логика во всем происходящем с ними в последнее время, практически с самого начала пандемии? Воспоминания Вадика потерялись весьма избирательно, в основном те, которые касались их новых взаимоотношений и всего, что было с этим связано. Всего и всех. Вадим слушал поначалу со снисходительной улыбкой, не перебивая, как если бы это был лепет младенца. Глеб хорошо знал это выражение, с таким старший когда-то успокаивал маленького братика, позже приводил в чувство выпившего и перебравшего. Жаль, фоток было мало, и они такие, что можно обвинить в фотошопе. Зато была их переписка, тоже фрагментами — но не было второго смартфона Вадика… Временами Глеба охватывало состояние нереальности происходящего, он как бы видел самого себя со стороны и сам себе не верил. Это второе Я, которое наблюдало издалека, отстраненно, понимало, какой чушью все это выглядит. Россказни алкоголика, бывшего наркомана, бред выжившего из ума старика, все в соответствии с прочно сложившейся репутацией. Главным, что поддерживало его энтузиазм и давало силы, была неконтролируемая, неподдельная нежность, которая проистекала от брата, в каждом его взгляде, движении, интонации… Он помыл посуду, даже кастрюлю от каши, сковородку после омлета, как если бы была его очередь дежурить на кухне Лео…  — Не очень сладкая? — Вадик обычно ворчал, что Глеб перебарщивает с сахаром в каше.  — На этот раз норм… Сказал, и внезапно замер, медленно поднял глаза — в них разливался страх.  — Тебя не удивила ни моя овсянка, ни омлет. — Глеб констатировал внешне спокойно, но ликование закипало внутри вместе с чувством облегчения. *** Глеб, Глебушка, паршивец мелкий, родной, любимый долбоеб. Он говорил и говорил. Настойчиво, внятно, горячо, повторяя и повторяясь снова и снова. Что бы ни казалось, это не было ни бредом, ни пьяными фантазиями. Дежавю, ощущение вторичности, как будто все это уже случилось, то ли действительно с ними, то ли во сне. В голове гудело, мозги готовы были закипеть. Эта чертова овсянка — она стала последней каплей, после которой Вадим пришел к окончательному выводу, что крыша едет именно у него, а не у брата.  — Собирайся, поехали. — На недоуменный взгляд Глеба, пояснил. — Ты же помнишь, где та квартира, или студия? Покажешь дорогу. При всем своем географическом дебилизме он очень толково поработал Иваном Сусаниным, доехали без проблем. Вадиму становилось все хуже, голова болела, несмотря на проглоченные таблетки. Глеб показал на высокий дом-башню, одну из трех одинаковых, выбрал подъезд. В лифте ткнул на самую последнюю кнопку. Всю его уверенность как рукой сняло при виде четырех обычного виде дверей на последнем этаже — это было совершенно не то, что он ожидал. Они обошли все три башни, все шесть подъездов. Глеб даже пытался найти выход с последнего этажа на еще более последний — безуспешно, все заканчивалось одинаковым набором в каждом случае. И он сдался, потух, забрался в машину, уселся нахохлившись, как воробушек, обхватил голову руками.  — Не может быть, этого не может быть. Там супермаркет, мы же ходили туда вместе… Что же это… Вадим взял его за руку, вывернул ладонь — левую с таким же точно тоненьким шрамом на ребре, приложил к своей, сравнивая. Сжал, отпустил.  — Ты еще не пытался поговорить с кем-нибудь из них? — На недоуменный, вопросительный взгляд брата пробурчал:  — Надо что-то делать. Я был здесь вчера…  — Как так был? То есть?.. Ты что, веришь мне? Вадим сложил руки на руле, уложил на них тяжелую голову, посмотрел искоса тоскливым глазом.  — Когда ты позвонил вчера, я настолько охренел, что ехал куда-то не глядя. Наверное, это где-то в голове записано, в подсознании, что завернул именно сюда. — Уткнулся лбом в ладони. — Не знаю, что со мной, что не так. Как будто здесь и не здесь. Я не знаю, что делать…