Крылья

      Александр глубоко вдыхает сырой августовский воздух, морщась от резкого запаха солярки, смешанной с копотью и замирает, глядя на мокрый асфальт, виднеющийся из-под гусениц танков. Не страшно, по крайней мере за себя, а вот за Мишу... Где он? Как он? Не сошел ли опять с ума после отстранения Горбачева и прихода к власти ГКЧП?       Только столица поймет столицу, и Саша сорвался на поезд сразу же, как дошли новости, колющие душу. Внутри от леденящего ужаса замирало все, и страх за страну, за любимого пускал корни в самое сердце, прорастая, разрушая мягкую, податливую плоть.       Где теперь искать Московского? Невский пихает руки в карманы дорогого тяжелого пальто, мерно вышагивает между стоящих танков и перекрикивающихся солдат. Безусловно, у него было много причин обижаться на Мишу, злиться, но все ещё любить - вместе с болью и страхом, он принес в жизнь Саши знания, счастье и незабываемые фейерверки эмоций - яркие и, как и присуще небесным огням, сопровождающиеся по истине волшебным настроением. Солнечные восьмидесятые казались вечными, безоблачными и переполненными блаженством. Александр прекрасно помнит страстный взгляд, прикованный к нему, под ночными небесами, в то время как на шарах парил олимпийский талисман. Целовался Москва также великолепно. До трясущихся коленок и трепещущего в груди сердца, будто в голубых глазах не алело кровавое пламя флага великой новой страны.       Невский простил его еще в шестидесятые, если вообще обижался. Несмотря на все количество драк, побоев, конфликтов и того инцидента в ванной, когда дрожащими от ярости руками, бредящий от паранойи Миша прижимал его к кафельному дну. Александр знал, что от самого Москвы в такие моменты мало что зависело: никто бы не простил, не понял, а Саша не мог иначе. Ненавидел себя за это, но знал, что Московский действовал не по своей воле. Он ведь понял его тогда, в то ужасное, кровавое воскресенье, и Александр отплатил ему той же монетой, отпуская страхи и обиды, принимая Мишу таким, какой он есть. Даже со Сталиным заместо Бога, пускай и в прошлом все: после двадцатого съезда КПСС Москва пришел в относительную норму, на радость и сладость измученного прошедшей революцией, опустошающей войной, ставшей символом тотального уничтожения, Саши.       В конце концов, у Ленинграда руки запятнаны в крови не меньше. Сколько бы не тер мылом хозяйственным, и чище все равно не становились. Звоните в колокол.       Искать Москву в его квартире – вариант самый надежный. Невский сильнее кутается в пальто, запахивая его полы, чувствуя легкий озноб, несмотря на то, что на улице, кажется, должно быть жаркое лето. На деле же, оно холодное, дождливое, промозглое, или же ему просто так казалось, когда их корабль вновь взял крен, не выдержав шторма истории, снесенный волной системной дезинтеграции.       Для Ленинграда все стало понятным после первого парада суверенитетов, когда Эстонская ССР захотела экономической и политической обособленности от остальных республик, потребовав передачи власти республиканским органам. Будучи еще молодым, по меркам некоторых городов, Александр успел застать падение личного Вавилона в своей жизни. Испытав на собственной шкуре, что это такое, когда империя рушится по камешку, он не мог не увидеть первых признаков наступающей горячки.       Они ведь поругались тогда. Саша много говорил про то, что было в Афганистане, про реформы, направленные на экономическое ускорение, гласность и демократизацию государственной и общественно-политической деятельности. Миша много кричал, громил его квартиру на Невском, разбил любимый сервант. Тряс его за плечи, пытаясь достучаться, объяснить, что Горбачев сделал с ними, со страной, и что он, Миша, ничего не может сделать. Выведя войска в тысяча девятьсот восемьдесят восьмом году из Афганистана, в попытке угодить Западу и наладить отношения с американцами, предав местное правительство и развязав руки моджахедам, Михаил Сергеевич окончательно растоптал силу и доблесть всего СССР. Михаил Юрьевич хотел удавить тезку собственными голыми руками, поймав на себе вежливую и нахальную улыбку Джеймса, победно глядящего на него из толпы. Стоило Саше только упомянуть о политике нового мышления, как Москва буквально взорвался, осыпая пол осколками старенького вычурного серванта.       А после едва ли не плакал, отчаянно прижимая к себе, трясущегося от ужаса и осознания неизбежности падения, Александра, крепко обнимающего его долгие часы после. Он много шептал успокаивающих слов поддержки, целовал до умопомрачительного долго, и не разжимал кольца своих рук, даже когда усталость морила его ноющей болью в мышцах. Все было неважно, пока Москву трясло от отчаяния и бессилия, собственной беспомощности. Миша не раз собирал Русь по кусочкам, соединял своей сильной и заботливой рукой, стремясь к силе и величию. Александр знал это как никто другой, следовав в свое время абсолютно тем же догматам, приумножая территории и значимость, строя великую империю.       У него ничего не вышло, и Москве пришлось взять все в свои руки. Теперь и у самого Миши кусочки любимого паззла стремились выпасть из дрожащих и мокрых рук, и Невский понимал, как это больно, страшно и отвратительно. Он хотел быть рядом в момент, когда их замок из песка разрушат их собственные дети. Не впервой же, а все так же мучительно. Прекрасное далеко оказалось мучительно жестоко.       Открывает дверь собственным ключом, входит осторожно, тихо, привыкая к темноте и стараясь не запнуться о предметы в прихожей, оглядываясь по сторонам и прислушиваясь. На кухне что-то гремело, скрежетало, и сердце Александра не выдержало, забилось птицей раненой в груди, подгоняя. Едва ли закрыв за собой дверь на пару оборотов замка, Саша сбрасывает с плеч влажное от дождя пальто, небрежно бросая его в шкаф, и спешит на источник звука, жмурясь от резкого желтого света качающейся на потолке лампочке Ильича. - Миш? – привыкнуть к свету не сложно совсем, а вот к картине из десятка пустых бутылок и сидящего на полу пьяного Московского – абсолютно другой уровень. Где-то на плитке полов тлеет не потушенный окурок, и Невский аккуратно наступает на него носком тапочки, не давая пламени разойтись. Он до последнего надеялся, что Миша сможет взять себя в руки, повести себя как обычно, расплескивая неуемную энергию и уверенность в будущем во все стороны, поражая собственной стойкостью и огромной силой духа.       Правы были поэты: гибкая пшеница гнется под потоком ветра, а ствол дуба выходит с корнем из земли и уже навсегда.       Видеть Москву сломленным непривычно, страшно и чуждо. Саша собирается долгие минуты, прежде чем упасть на колени рядом с сидящим на холодном полу Московским, ласково потрепать по щеке, чувствуя, как в ответ на скупую нежность Михаил прижимается лицом к прохладным пальцам, трется о них, упиваясь крупицами их вечно тлеющей любви. - Ты зачем на полу сидишь? Грязный еще весь, давай, вставай, - шепчет о чем-то отстраненном Ленинград, отвлечь пытается себя и самого Москву. Хватает за руку, тянет на себя, крепко сжимая зубы от натуги. Миша тяжелый, большой и упрямый. Мычит, как Герасим, топящий Муму в спиртовых реках, головой мотает, сам птичье запястье Саши хватает в широкую ладонь, дергает со всей дури, вынуждая упасть Ленинград на себя сверху. Обнимает, утыкаясь носом в плечо и притихая, нарушая повисшую тишину лишь громким сопением.       Когда шмыгать носом начинает, Невский невольно вздрагивает, обвивая крепкую шею руками и прижимая к себе. - Все хорошо будет, Мишенька, родной мой, - шепчет на ушко, носом о взмокший висок потирается, не сопротивляется, когда с его волос неаккуратно сдергивают черную ленту, выдирая несколько волосков и распуская густые кудри. Москва пряди перебирает, меж пальцев пропускает мягко, заинтересованно. Саша уже было решил, что успокоился, да только рубашка на плече, куда утыкался Московский, мокрая совсем. - Давай пойдем полежим, а, Миш? – ерошит короткие светлые пряди в ответ Саша, - я тебя сейчас умою, раздену и будем лежать с тобой, пока лучше не станет, м?       Москва смеется сквозь слезы, и от этого звука на сердце лишь новые раны, кровоточащие, сочащиеся. Столица свои объятия крепче сжимает, за пряди волос длинные дергает, вынуждая Невского болезненно морщиться. - А лучше не станет, - выдает свою первую фразу Московский, в шею целует мокро, оставляя блестящий от слюны след, - всему пришел пиздец, Шур, пиздец, слышишь?       Саша слышит, все слышит, а сказать-то ничего не может. Миша, удовлетворенный молчанием, принятым за согласие, довольно цокает, хватается за початую бутылку водки, прикладываясь к горлышку и делая несколько жадных глотков. Невскому выпить тоже хочется: сдерживается из последних сил, больше думая о стране, Москве, только не о себе, любимом. Всегда о себе, а сейчас о деле, о близких и о надвигающейся угрозе. Непривычно, противно и больно, но ведь и похуже бывало. Сейчас в холодильнике, кажется, колбаса с плесенью лежит, а в хлебнице жесткая, подсохшая булка. В кармане пачка сигарет, и все не так уж плохо на сегодняшний век. Эхо войны все еще отдается гулом в пустом желудке. - Вставай, Миша, пока этот твой «пиздец» за тобой не пришел, - позволяет себе грубое слово Невский, - прошу прощения за выражение.       Вырывается из объятий, под плечо Московского подхватывает и с силой отталкивается от пола ногами, дергая Москву за собой. Тот на ногах не стоит, всем телом на северный город наваливается, дышит перегаром прямо в лицо, слюняво целоваться лезет. Саша уворачивается от смазанных касаний губ Миши, шипит недовольно, пыхтит от тяжести, но ноги переставляет в сторону своей цели, волоча любимый груз на себе. Шарит по стенке, нащупывая выключатель, щелкает, зажигая свет в ванной комнате и затаскивая Московского в большую чугунную ванну. Расстегивает пуговки на рубашке, заляпанной какими-то пятнами неизвестного происхождения, дергает за ткань накрахмаленную, стягивая элемент гардероба с несопротивляющегося Москвы. Тот бубнит что-то, бурчит, с трудом ворочая языком, снова плачет, за руки, раздевающие его, хватается отчаянно, смеется, и Ленинград больше не уверен в сохранности рассудка возлюбленного. - Миш, справимся, Мишенька… - трясет за плечи, в чувства привести пытается. Внутри все сжимается от ужаса, так сильно, что дыхание спирает, и Саша ведь понимает все. Для Москвы всегда было важно это чертового эфемерное «завтра», а теперь его нет. Теперь на улицах танки, а во главе правительства – мертвая рыбья голова. Гниет, как известно, с неё. - Они уйдут, Саша, - Московский его по бедрам гладит, карманы щупает, находя помятую пачку сигарет и закуривая прямо в ванной, пока Ленинград краны выкручивал, регулируя температуру воды, - они нас предадут и уйдут, суки шелудивые.       Рычит, отбрасывая спичечный коробок куда-то в стену за спину Александра. Затягивается, глаза мутные прикрывая и с наслаждением выдыхая едкий дым. Невский молчит, по полочкам рыщет в поисках шампуня и мочала. - Самостоятельности захотели, швали, в себя поверили, - скалится Москва, рычит почти, - мою власть оспаривают, хотя с моих же рук жрали, неблагодарные выродки.       По бортикам стучит, пеплом прямо в воду сорит, дергается, когда заботливые руки Ленинграда спины голой касаются, намыливают, растирают густую пену. Саша видит, чувствует больше, как напрягается Московский, когда он шрамов старых касается осторожными движениями, но не вырывается, позволяя мыть себя. Доверяет, даже сейчас, когда верить больше не во что и не в кого. - Они пожалеют еще, Миш, - горько усмехается Александр, волосы длинные за уши заправляет, возвращаясь к прежнему занятию, - не ведают, глупцы, что власть горящей рубашке подобна: греет сперва, а после сжигает дотла. - Ты эту аналогию привел, чтоб меня добить окончательно? - Я эту аналогию привел, потому что она правдива, - щипает за бок, щуря строгие серые глаза недовольно, - не принимай все на свой счет, Миша, я это выражение давно знаю, от Стамбула, кажется, услышал. - Какой же ты засранец, а, - хохотнул Москва, щипая в ответ, но уже за ягодицу, вынуждая Сашу невольно охнуть, - специально же, я тебя знаю, признавайся уже, пока я тебя к себе в воду не затащил. - Опять топить будешь? - Ты же амфибия, тебя хер утопишь, - получает мочалом прямо по лицу, недовольно отфыркивается от вкуса мыла, жмуря глаза, - ну еб тебя за ногу, какого хуя, Шура? - За языком следи, а то я и его с мылом помою, - поправляет очки на переносице одним изящным движением тонкого пальца, прежде чем дернуть за пробку на дне ванны, спуская воду. Смывает пену с крепкого тела, водя руками по мягкой коже и, неожиданно для себя, подмечая, что у Миши-то колом стоит. - Серьезно? У тебя еще сил на это хватает, после такого количества выпитого? – выгибает удивленно тонкие брови, помогая пошатывающемуся Московскому подняться на ноги. - Ты меня удивляешь.       Москва скалится самодовольно, перешагивает неуверенно бортик ванны, едва ли не спотыкаясь об него и падая на Александра, чудом устоявшего на ногах. - Сейчас до кровати дойдем и я тебя так удивлю, - хихикает пьяно Михаил, кусая тонкую шею и оставляя след, почти повисая на Невском, - я тебе, язве, устрою сексуальную революцию.       Саше казалось, что сильнее глаза закатить просто невозможно, но не без помощи любовника он достигал новых рекордов с каждым прожитым днем. - Дойди сначала до кровати, пьянь, - оборачивает большим вафельным полотенцем обнаженное и чистое тело Ленинград, снова подхватывая Михаила под плечо и двигаясь со своей ношей уже в сторону спальни, - у тебя сегодня программа максимум на день? Напиться, порыдать и другие непотребства, о которых вслух не говорят?       Гогот Московского едва ли не сбивает Сашу с ног, но он держится, пинком открывая дверь в темную обитель здорового сна и их безудержной любви. - Теперь можно говорить, - успокаивается Москва, облизывая пересохшие губы, и явно намекая на пресловутую политику гласности, - сейчас попью водички и выебу тебя, погоди немного.       Невский толкает столицу на кровать, подтаскивает ближе к подушкам, игнорируя жадные касания к своим бедрам и ягодицам. Натягивает на обнаженное тело одеяло, убирая сырое полотенце в сторону и шаловливые руки от себя подальше. - Успокойся уже, - фыркает, чуть ли не подпрыгивая на месте, когда ощущает хлесткий шлепок, - Миша!       Улыбка на лице Московского становится болезненной, слишком натянутой, и Ленинград невольно вздрагивает, ощущая поднимающееся в душе беспокойство. Хватает за щеки алые после горячей ванны, смотрит обеспокоенно, гладит ласково. - Что такое? - Больно, - пьяно бубнит Михаил, тянет край одеяла вниз, и тычет пальцем куда-то себе в живот, - вот тут. Поцелуй, чтоб не болело.       Саша невольно хмурится, касается темнеющей, наливающейся синевой кожи живота. Гематома расцветает прямо на глазах, большая, яркая, переливающаяся разными оттенками фиолетового. Миша крепко сжимает зубы, сдерживая рвущийся из груди болезненный стон. Ленинград понимает все сразу.       Танки. Чертовы танки, крошащие асфальт в городе.       Опускается на колени возле постели, прижимается губами ласково к дрожащему животу, пытается снять боль одними лишь невесомыми касаниями. Московский прикрывает глаза, дышит поверхностно и часто, стараясь не двигаться. Сжимает в кулаках простынь, сглатывает шумно. Ленинград видит страдание на его лице, стягивает с себя мокрую одежду, залезая на кровать следом и садясь рядом. Гладит по коротким волосам, мычит хрипло какую-то незамысловатую песню, баюкает столицу в колыбели революции своей души. - Тш-ш… Все скоро закончится, и мы обязательно победим, - лжет, и самого тошнит от каждого оброненного им слова, - мы справимся, Миша, ты слышишь меня?       Москва коротко кивает, приоткрывая алые глаза. Улыбается, ловя ладошку Ленинграда в свою и крепко сжимая, переплетая пальцы. - Я люблю тебя, Саша, - прощается будто бы: Невский слышит это и не хочет верить. Это ведь не его Миша, не он совсем. Его Москва не сдается, его Москва не теряет веры и надежды. - Я люблю тебя, Миша, - всхлипывает Александр, и сам не знает, почему поддерживает сейчас весь этот настрой. Снаружи, там, за окнами, что-то грохочет. Так громко, что тонкое стекло в раме звенит, но не бьется. Ленинград не вздрагивает даже, взгляда от родного лица не отводит, замок из их рук не расцепляет, пускай и чувствует, как слабеют пальцы Михаила в хватке. - Миша?       Москва не отвечает. Отключается, кажется, наконец-то засыпая. Ленинград аккуратно треплет его по плечу, зовет еще несколько раз, но с досадой понимает, что не разбудишь сейчас утомленного событиями Московского.       Не разбудишь еще несколько долгих месяцев, пока их изуродованную землю не припорошит белый снег, скрывая под собой свеженькие раны.