Крылья

- Здравствуйте, в эфире вести. СССР больше нет. Республики бывшей державы, за исключением Грузии и стран Балтии, их одиннадцать, учредили содружество независимых государств…       Александр даже не морщится, когда металлическая ложка слишком громко падает на блюдце, нарушая уютную утреннюю тишину, прерываемую лишь голосом диктора, неприятным звоном. Словам не удивляется: ему позвонили еще ночью, сообщив совсем нерадостные новости. Великое государство пало, расколовшись на множество осколков, и количество пострадавших еще придется посчитать. Собирая острые крупицы с бетонного пола, очень просто порезаться, им всем еще предстояло умыться в собственной крови. Романов знал это, но смиряться не получалось. Он ждал этого, но ночной звонок все равно выбил из колеи, оглушая своей внезапностью.       Подготовиться не получилось, все рухнуло слишком быстро.       Ему ведь даже имя вернули, еще в сентябре. Санкт-Петербург даже не знал, рад он или нет, слишком свыкнувшись с громким и гордым Ленинградом. Привычка – страшное дело, и Саша не хотел признавать, что будет скучать по прошлому званию. Оно не отображало его сути, но стало чем-то важным, особенно тогда, во время войны, когда называться кем-то другим было намного проще, чем тем, кто разрушил все собственными руками. Петербург уничтожил великую империю, а Ленинград выстоял блокаду, показав всему миру свою несокрушимость и стойкость.       Ему вернули имя некогда великого, но павшего в бою, умытого в крови собственных граждан, города. Александр скучал по тем временам, но стоило ему только смириться, принять новое обличье, как все снова поменялось, внося хаос в размеренную и отлаженную жизнь.       Хуже всего было то, что Михаил так и не пришел в себя, и без его поддержки, Александр, пускай и справлялся, но испытывал серьезные трудности. Вечерами, когда чай расплескивался за края изысканной фарфоровой чашки из-за сильного тремора в руках, ему как никогда в жизни была нужна дерзкая улыбка и крепкие объятия, обнадеживающие и успокаивающие в такие моменты. Признавать свою слабость не хотелось, но он стал зависим от отношений, где крепкое плечо не давало упасть даже в самые темные времена.       Теперь его поддержка требовалась самому Москве, и Саша с готовностью отдавал все те жалкие остатки сил, что в нем еще были, пока дрожащие руки отчаянно пытались удержать крошащуюся империю. Московскому не нравилось, когда Александр сравнивал Союз с прошлым государством, но отделаться от ассоциаций Романов не мог. Сами просились на язык, крепко засевши в голове. - Границы будут открытыми, контроль за ядерными вооружениями - единый. Структура и главнокомандование вооруженных сил сохраняются в прежнем виде до тридцатого декабря, до следующей встречи лидеров в Минске, - даже в голосе ведущего новостей, полном безразличия и сухости, Романову мерещится тот самый страх перед неизведанным, перед будущим, которое у них отняли так безнравственно и жестоко. - Главнокомандующий - маршал Шапошников. Кресло в совете безопасности ООН, вместо СССР, занимает Россия.       Не желая слушать дальше, Петербург настойчиво и с силой щелкает кнопкой на потрепанном временем пульте, прерывая вещание. Сперва казалось, что он сможет это пережить, но эмоции, раздирающие его изнутри, считали совершенно иначе. Горько, тошно и противно, а еще так страшно, что выть хочется. Ему нужен Миша, ему нужна эта чертова страна, в которую он так сильно поверил после войны. СССР было великим государством, и было бесполезно отрицать очевидное. Несмотря на все минусы, на то, что им удалось пережить в это тяжкое и суровое время, Александр смог найти свет в непроглядном мраке, заразившись идеями и мыслями, вбиваемыми отовсюду машиной пропаганды. Теперь у них осталась лишь боль и неизвестность – это добивало окончательно, и Романов практически слышал, как вбивается в трещащее от ударов дерево последний гвоздь. Гвоздь в крышку их общего гроба.       Это братская могила, не меньше.       Тянется к свежей нарезанной булке, аккуратно беря кусочек изящными тонкими пальцами. Мажет даже слишком много масла, не скупясь: последний завтрак должен быть самым вкусным. Сыпет сверху сахаром, да побольше, чтоб хрустел на зубах. Мог бы выбрать варенье, но от черничного привкуса уже сводило скулы: он уже неделю не мог осилить банку, высланную ему Василисой в качестве моральной поддержки.       Хотелось подсластить горькую пилюлю событий, заесть всё таким количеством сладкого, чтобы тошнило. Война войной, а обед по расписанию.       Завтракает уже в полной тишине, погружаясь в собственные мысли. Времени на траур не было, нужно было как-то выбираться из передряги, в которую их всех забросило. Брать страну в свои руки и поднимать заново, отстраивая разрушенное по камешкам. Необходим был четкий план, но суета, паника и отчаяние, поселившиеся в сердцах петербуржцев, путали Романову мысли, отдаваясь головной болью и насыщая общим эмоциональным состоянием. Сосредоточиться не получалось: его граждане были слишком напуганы, и он не мог не почувствовать это.       Даже не доедает, вставая из-за стола и унося грязную посуду на просторную кухню, складывая в раковину блюдца, ложечку и нож для масла. Моет сразу, не позволяя себе захламлять чужое жилище: интеллигент не тот, кто не убирается, а тот, кто не живет в грязи. Разруха в головах, а не в клозетах, это ему удалось усвоить еще в раннем детстве, когда Михаил Юрьевич отчитывал его за беспорядок в комнате. Не может сдержать улыбки от нахлынувших внезапно воспоминаний, и ведь даже подумать не мог, что те моменты, когда ему было столь плохо в детстве, будут отдаваться в сердце теплой ностальгией.       Особенно тогда, когда обездвиженное, бледное и исхудавшее тело родного и близкого человека будет лежать в их общей (Саше нравилось так её называть) спальне уже несколько месяцев. Миша так и не проснулся с августа, когда Романов нашел его пьяным, разбитым и отчаявшимся на полу кухни. Петербург ждал, звал, тряс за плечи и, в особо тяжелые моменты, рыдал в мерно вздымающуюся грудь, умоляя Москву открыть свои прекрасные алеющие глаза, но тот оставался глух к его увещеваниям. Александр не мог его винить, не сейчас, когда все пошло крахом, когда в городе дым, паника и ужас, сочащиеся по широким и просторным улицам. Митингующие и кричащие люди, рушащийся на глазах привычный строй, не только здесь, в Москве, но и по всей России. - Миша… - зовет уже привычно, присаживаясь на постели рядом и ласково касаясь немного впавшей щеки, бледной, словно бумажный лист, - ты мне нужен, особенно сейчас, слышишь?       Московский не отвечает, и даже ритм его дыхания не становится чаще. На лице не вздрагивает ни один мускул, и Петербургу хочется завыть, круша окружающее его пространство. Но он ведь не зверь какой, не безмозглый громила. Александр Петрович истинный интеллигент, и все, что он может позволить себе сейчас – короткий вздох и легкую дрожь ресниц, пытающихся сдержать собирающиеся в глазах слезы. Молчание давит на уши, отзывается головной болью в висках и застывшей в горле тошнотой. Слишком долго Миша не приходит в себя, и Романов вздрагивал каждый раз, когда по радио звучало пресловутое: «Говорит Москва!». - Миша, я прошу тебя, - гладит чуть угловатые плечи, широкую грудь, тормошит немного, но реакции не добивается, - открой глаза, я сделаю всё, что ты хочешь, только приди уже в себя.       Даже докторов не позвать, ведь никто из людей не поймет, не осознает причину этого летаргического сна. Мертвым назовут, заговорят о какой-то неясной коме, предложат койку в белой больничной палате, да только все это было ненужно. Ни один из существующих и ныне живущих людей не сможет в полной мере понять олицетворение, и на какой-то миг в голову Петербурга закралась мысль, что стоило бы обратиться к Новосибирску. Коля наверняка бы смог хоть чем-то помочь, но дергать его в такое тяжелое время не хотелось. Да и Москва не подопытный какой, и спасибо не скажет за эксперименты над собой, когда все-таки придет в себя. В последнем Романов не сомневался и секунды: по-другому просто не может быть, ведь город цел, город живет, а значит, жив и сам Михаил, и когда чертова смута наконец-то уляжется, он откроет свои прекрасные очи и вновь посмотрит на Сашу с той самой любовью и нежностью, пробирающей до самых костей. - Миша, ну хватит, сейчас не время, - почти что молит спящего Романов, - ты нужен стране, ты нужен мне, ты не можешь так поступать со всеми нами.       Александр все понимал, не винил ни в коем разе, и ничего не требовал, но отчаянно надеялся, что его просьбы все же возымеют эффект, заставив ответственного и заботливого Михаила очнуться. К сожалению, тот либо не слышал его, либо не мог сейчас исполнить самое заветное желание Петербурга. - Хорошо, - выдыхает Саша, склоняясь над возлюбленным и запечатлевая на сомкнутых губах осторожный и ласковый поцелуй, - поспи еще немного, если тебе это нужно, но…       С трудом подбирает объяснения, не ведая, поймет ли его сейчас Московский. Надежда на то, что он все-таки его слышит, не угасала, пускай Романов и понимал, что скорее просто изливает душу, отпускает собственные страхи и тревоги, разговаривая с тишиной. - Мне нужно ехать к себе, Миша, - шепчет почти, сглатывая вставший в горле ком и прижимаясь щекой к теплой груди, - там совсем какой-то кошмар творится, я больше не могу оставаться здесь у тебя.       Из Петербурга звонили каждый день, рассказывая различные страсти: об обвале цен и резко выросшей нищете сообщили с самого утра, добивая и без того расшатанного происходящим Александра. Романов чувствовал панику среди жителей кожей, сильнее и ярче, чем тогда, в то ужасное кровавое утро воскресенья. Он должен был позаботиться о себе, о своих горожанах, о родных улочках и каналах. Миша должен был понять его как никто другой, ведь это их обязанность: пренебрегать собственными чувствами ради блага всей страны. Страны, которой больше нет. - Я попросил Данечку посидеть с тобой, пока меня не будет рядом, - касается осторожно прохладных пальцев Миши, переплетая их со своими и сжимая их руки в замок, - я вернусь, как только смогу, хорошо? Все улажу и приеду, не волнуйся. Я обо всем позабочусь, сохраню, что у нас с тобой осталось, не дам стране сгинуть в небытие, доверься мне.       Улыбается горько, лишь крепче сжимая пальцы и ласково целуя там, где размеренно билось сердце. - Ты мне веришь?       Чуть сжавшиеся в ответ пальцы не галлюцинация, Саша в этом уверен. Вскакивает, пристально вглядываясь в красивые черты Московского, стараясь уловить хоть какое-то изменение или движение, но все оказывается тщетным. Александр мотает головой, сбрасывая окутавшее его наваждение и сокрушаясь над собственной глупостью. Совсем дураком стал от пресловутого отчаяния, теша себя слепыми надеждами. Мучения прерывает звонок в дверь, и, аккуратно поцеловав нежную кожу кисти, Петербург распускает их замок, оставляя Михаила в одиночестве, прикрывая за собой дверь. Запахивает полы халата, не торопясь открыть желанному гостю. Он позвонил Химкам еще утром, сообщив, что вынужден будет уехать, и тому надо приглядеть за отцом. Московский охотно отозвался на просьбу, заверив своего второго отца, что сделает все в лучшем виде. Их маленький бравый пионер, гордость и лучик света во всем этом кошмаре.       Данила топчется в дверях, стряхивая с тяжелых ботинок снег, не рискуя испачкать и залить талой водой дорогой паркет. Улыбается так лучезарно, что Петербург и сам не может не приподнять в ответ уголки тонких губ, заражаясь боевым настроем сына. Помогает снять шубу, отряхивая её от снежинок и отправляя в шкаф, стоящий в прихожей. - Как он? – первым делом спрашивает Данила, бросая шапку куда-то на полку, - не пришел в себя?       Саша качает головой, притягивая Химки к себе в свои объятия и целуя светлую макушку. Московский недовольно мычит, хмурит тонкие брови, но смыкает руки на узкой спине Романова, прижимаясь в ответ. - Пап, ну чего ты, - ворчит слишком уж демонстративно, и Александр не может сдержать смешка, улавливая тонким слухом истинно глупую подростковую упертость, - я уже взрослый молодой человек, а ты со мной, как с ребенком.       Химки сжимает объятия крепче, и Романов не сомневается, что отеческие объятия были ему нужны. Каждому ребенку нужна поддержка, надежда, что рядом есть кто-то старший, у кого все под контролем. - Взрослый, дорогой, - соглашается Петербург, распуская объятия и проходя вглубь квартиры, - я знаю, но не смог удержаться, уж прости мне мою родительскую слабость. - Па, ну ты чего, - понуро отзывается Химки, стыдясь своего поведения и растирая озябшие от декабрьского холода руки, - я же это, ну… - Все хорошо, Данила, я все понимаю, - улыбается Саша, возвращаясь в спальню к спящему Москве, - Михаил Юрьевич еще не приходил в себя, но мое сердце чувствует, что вот-вот должен это сделать.       Столица послушно не движется, подтверждая слова Петербурга. Данила долго и пристально смотрит на спящего отца, нервно щелкая суставами на пальцах, и поджимая губы. Петербург, замечая это, недовольно цокает и легонько бьет по рукам, заставляя Химки перестать травмировать свои руки. - От тебя ничего не требуется, только наблюдать и ждать, - хмыкает, поправляя одеяло, Александр, - быть рядом, когда он очнется, и позвонить мне сразу же, как это произойдет, хорошо? Если решишь отлучиться куда-либо, то позвони Павлу, чтобы он тебя подменил. Не Мытищам или Люберцам, они у нас товарищи безответственные, ты понял меня?       Данила кивает, подходя к постели ближе и аккуратно касаясь отца за плечо. Хмурится, не находя подходящих слов, теряясь немного от свалившихся на него обязательств. Он никогда не видел Москву в подобном состоянии, и совершенно не знал, что ему нужно делать в подобной ситуации. Михаил Юрьевич всегда был сильным, энергичным и боевым, никогда слабым или больным. Он казался Химкам несокрушимым, и, видя сейчас его таким, Данилу верилось, что наступил конец света. Если даже Москва сражен, то чего ждать от остальных? От него самого? Он ведь не так силен, как столица, не так умен и опытен, чтобы вынести все происходящее в одиночку, а теперь и Петербург уезжает, бросая всё на него одного. - Александр Петрович, - зовет, теплясь надеждой в сердце, - а может, вы сможете остаться еще на один день? Пап, пожалуйста, я просто освоюсь и тогда уедешь.       Петербург слышит страх в голосе сына, но сделать ничего не может. Он бы и рад исполнить его просьбу, задержаться еще хоть на пару дней, позволив Химкам адаптироваться и научиться справляться с трудностями, но не может. Данила все должен сделать сам, ведь чтобы научиться плавать, нужно упасть в воду и начать тонуть. Ужасный и варварский метод, но отчаянные времена требовали отчаянных мер, жестоких даже. - Ты со всем справишься, дорогой, - треплет по светлой макушке, и даже не врет совсем, если только совсем немного, - ты сильный и умный мальчик, я тебе доверяю.       Химки кивает, смиряясь со своей участью и собой, принимая ответственность. Если отец считал, что он сможет, то у него должны быть на то веские основания. Взрослые же не лгут детям, чтобы их утешить. - Хорошо, пап, - улыбается немного нервно, обнимает собирающегося в прихожей Романова в последний раз, на прощание, - если что, то буду звонить Паше, Артёма и Глеба звать не буду. Когда Михаил Юрьевич придет в себя, то позвоню вам, правильно? - Все верно, мой дорогой, - прижимает к себе Химки крепко, обнадеживающе, погладив напряженного мальчика по спине. Данила умный парень, все понял верно, запомнил четко, и, зная его исполнительность и преданность семье, исполнит со всей своей обязательностью.       Петербург кутается в свое тяжелое пальто, которое было слишком холодным для декабря, и совсем не согревало худое тело. Он ведь приехал в нем сюда еще в августе, не рассчитывая, что задержится в Москве до зимы, но обстоятельства все решили за него. Недельная поездка затянулась из-за Михаила и свалившейся на северную столицу работы, с которой он, к своей досаде и стыду, совсем не справился. Хотелось верить, что даже с Михаилом вместе у них ничего не получилось бы исправить, но крамольные мысли подъедали изнутри, клевали в печень прямо, дурманили ложной надеждой. Миша ведь не всесильный, и все началось задолго до того, как он провалился в свой долгий и беспечный сон. Романову не хватало его постоянно, но Саша держался, больше думая о стране и людях, чем о себе любимом или о Московском. У них есть обязательства, и тут не до чувств совсем, не до личных проблем.       Хуже было, когда гематомы покрывали сильное и здоровое некогда тело, расцветая лиловыми цветами, и было даже к лучшему, что Миша не чувствовал всего этого, будучи без сознания. Беспорядки в городе, стрельба из танков по зданию правительства, всеобщая суматоха: было даже страшно подумать, как могло подобное отразиться на Московском. Безусловно, это не сжигание живьем, но Саша всегда особенно остро чувствовал не только свою боль, но и возлюбленного, утопавшего в горе и страданиях в любое ненастное время.       Возвращаться к себе решает самолетом, успев купить билеты заранее, игнорируя резко выросшую на них стоимость. Денег пока хватало, но, проходя мимо палаток с фруктами и всякой мелочью, Петербург невольно вздрагивал, осознавая, что на ту сумму, которую ему удалось привезти с собой в сумке, ему не хватит даже на пару бананов. Что там бананы, ему не хватит даже на один несчастный абхазский мандарин, и, судя по тому, как люди ходили мимо стройных рядов прилавков, денег не было ни у кого. Будто в музее бродили, лишь любуясь на необходимую им всем пищу. Александр кривит губы, пересчитывая приличную некогда сумму в своем кошельке, уже не будучи уверенным, что ему хватит на такси до аэропорта. Уповает лишь на доброту людей, на которую надеяться сейчас было бесполезно. Все хотели выжить.       Пожилой таксист его удивляет, соглашаясь довезти за озвученную цену, смеясь, что почти на все карманные Александра ему хватит ровно на бензин, который он потратит по дороге в аэропорт. Не отказывает, махая рукой и выглядя достаточно жизнерадостным во всем происходящем кошмаре. Саша не хочет говорить, но усатый, немного грузный и улыбчивый мужчина вовсе не может молчать, и есть в этом какая-то своя боль, попытка отвлечься. - Вы в гости едете или домой, молодой человек? – с сильным грузинским акцентом начинает беседу таксист, не сводя глаз с дороги и сигналя подрезающему его москвичу. - Домой, - вежливо отвечает Романов, давя из себя улыбку. Он ведь не виноват в плохом настроении Петербурга, и Александр вовсе не хочет его обидеть. - Дома всегда легче! Там родные стены помогают, верно говорят, - хохотнул мужчина, - прошу меня извинить, не представился! Совсем старый дурак стал… Давид меня звать, приятно познакомиться. - Александр. - Красивое имя! Хотите анекдот расскажу, Александр? – радушию Давида можно позавидовать, и Саша не может возразить предложению, - какая разница между портсигаром и полным сиротой?       Петербург не находится с ответом, вопросительно выгибая тонкие брови. - Портсигар без папирос, а полный сирота без папи рос, и без мами рос, - хохочет таксист, и Александр сперва теряется, а после все же выдавливает из себя вежливый смех. От невинной шутки в груди отзывается что-то горечью, терпкой и колкой, но обидеть хорошего человека Саша не решается. Он ведь не знал, кого именно он везет, и пытался подбодрить, поделиться тлеющим отчаянным весельем. Все по-разному реагируют на страх и боль. - А хотите еще один? – улыбается Давид, выезжая на прямую до аэропорта дорогу, - грузинское вино, тринадцать букв? В кроссворде! Даю подсказку. - Эм… - Александр мнется, совершенно не зная, что должен сейчас сказать. - По горизонтали! – смеется таксист, - поняли, а? Пагаризантали! Пробовали такое?       Романов готов провалиться сквозь землю, и нервный смех, возможно, выдает его, ведь Давид успокаивается, видя его замешательство. - Хорошее вино, рекомендую, - кивает сам себе, останавливая машину в зоне вылета, - все грузинские вина отменные! А вам, молодой человек, хорошей дороги домой, берегите себя и держитесь, темные времена настали, но ведь и не с таким справлялись, а? Сейчас тоже справимся, по-другому и быть не может! - Спасибо вам, - улыбается Петербург, расплачиваясь за поездку и выныривая из теплого салона на зимний холод, ежась от пробирающего до самых костей мороза. Шмыгает носом, торопливо заходя в теплое здание. Внутри людно, больше, чем в обычное время, и Саша с трудом пробирается сквозь толпу, слыша чьи-то истеричные вопли. Кричала какая-то женщина, которой, судя по словам, которые Александру удалось разобрать, не хватало денег на билет до дома. Воплей, в принципе, было много, как и слез, стенаний и уговоров. Страшно было представить, сколько людей были в один миг лишены возможности добраться до дома, и сколько рейсов было отменено по техническим причинам. Представители авиакомпаний не объявляли, но Романову прекрасно было известно, в чем именно заключались сложности: нечем было заправить самолеты. Ему оставалось надеяться, что именно его вылет не отменят, и он не окажется запертым вместе с остальными в Москве. Был еще поезд, но время не терпело, ему нужно было вернуться именно сегодня, так требовало правительство Санкт-Петербурга.       Расталкивает истерящих людей, рассыпаясь в извинениях, сжимая в руке уже недействительный паспорт. Маяковский когда-то назвал документ дубликатом бесценного груза, но что делать, если сейчас он не стоил совсем ничего? Не имел ни ценности, ни значения. - За то, что в руках у меня молоткастый, серпастый советский паспорт, - бормочет сам себе под нос, вспоминая когда-то хорошо известные строки. - Я волком бы выгрыз бюрократизм. К мандатам почтения нету. К любым чертям с матерями катись любая бумажка. Но эту...       Сжимает в руке документ, мнет даже, сглатывая рвущиеся из груди слезы. Потом поплачет, сослужит службу траурную, а сейчас времени не было. Сейчас надо хватать бразды правления, вывернуть руль корабля тонущего, уходя от столкновения с очередным валуном. За бортом непогода, и капитан не бросит свою команду, спасет всех, кого может, в этот внезапный шторм.       Самолет все же вылетает, возвращает в родные края, и, когда крылатая машина касается земли, Александру на душе уже чуточку легче. Прав был Давид: дома и стены лечат. Особенно тогда, когда в толпе Романов натыкается на знакомое лицо, родное даже. Сердце невольно подпрыгивает от внезапной радости, а Саша совершенно не понимает, откуда Денис узнал про его прилет. - Дорогой, - выхватывает из кучи людей за локоть сына Александр, - ты что здесь делаешь? Почему не дома?       Младший Романов тушуется, глаза опускает на пакет в своей руке, который он еще совсем недавно прижимал к груди, в страхе, что выхватят, и оставят без драгоценной ноши. - Гатчина сказала, что вы в августе в Москву улетели, - улыбается юноша, протягивая вещи Петербургу, - вы же без зимнего там были, вот я и принес, чтоб в теплое переоделись.       Сердце второй раз за последние несколько минут замирает от отцовской нежности, и Саша не может сдержать улыбки, доставая зимнее пальто и переодеваясь, переполняясь от благодарности к позаботившемуся о нем поселке. Обнимает Мурино крепко, позволяя уткнуться подростку в свою грудь, прильнуть и успокоить свое дрожащее от страха дыхание. Им всем сейчас страшно, и Александр прекрасно понимал, что Денис просто не мог оставаться дома, особенно сейчас, когда Петербург вернулся домой. - Поехали, поможешь мне, - одаривает теплой улыбкой, сжимая руку Мурино в своей, дабы толпа не смогла их разлучить и позволить потеряться, - расскажешь, что происходило здесь в мое отсутствие.       Денис говорит всю дорогу, выкладывает абсолютно все известные ему новости, и от каждой озвученной Петербургу все неспокойнее, тяжелее. Пока он был сосредоточен на делах всего государства и на проблемах Москвы, дома начался неменьший хаос. Еще до официального развала Союза, на улицы хлынуло огромное количество торговцев с непонятными товарами из Индии, разводя и без того нищающих людей. Выросло количество безработных и бездомных, и Саша видел этих людей с кусками картона прямо под вычурными колоннами домов на Невском проспекте. Грязные, плохо одетые, в каком-то рванье, они тянули дрожащие руки к равнодушно проходящим мимо пешеходам, умоляя хотя бы о монете. Монете, которая уже не имела никакой ценности. - Почему торговые палатки прямо на улицах, Денис? - захлопывает за ними дверь своей квартиры Александр, разуваясь и щелкая выключателем. Свет не загорается, и Романов мысленно чертыхается, продвигаясь дальше по коридору на ощупь. - Не знаю, - пожимает плечами Мурино, следуя за своим отцом, - они сами пришли, никого не спрашивали, разрешений не получали, насколько мне известно. - Тогда почему они продолжают торговать? Где милиция и местное управление? - Не знаю, пап, они исчезли все куда-то, - разводит руками Романов, глупо хлопая ресницами, - участковые перестали даже ходить, многие уволились из органов просто. - Как уволились? – на кухне потолочная лампа послушно зажигается, заливая небольшую кухню ярким желтым светом, - кто сейчас контролирует улицы?       Ставит чайник на небольшую газовую плиту, чиркает спичкой, зажигая огонь. Плохие новости лучше обсуждать под хороший чай: как раз где-то в шкафчиках ждала своего часа коробочка, присланная из Китая от хорошего торгового друга. Шанхай частенько подкладывал к поставкам какие-то незначительные мелочи как жест своего расположения и доброй воли. Александр ценил внимательность к своей персоне, хранил каждый незначительный подарок в доме, с упоением наслаждаясь каждым из них. Гаогуэй был удивительно проницательным человеком, будто бы угадывая настроение своего торгового партнера, попадая в цель каждый раз, когда вручал Александру очередной дар. Романов даже думал познакомиться лично, но случай пока не представлялся. Сейчас особенно было не до новых знакомств. - Никто, - нервно усмехается Денис, помогая отцу и доставая с полок две чашки, - вообще никто, пап, тут теперь каждый сам за себя. Соня с утра вообще ревела, заявив, что ей страшно на улицу выйти, представляешь? - Ты был у неё? - Не, я как проснулся, за твоей одеждой поехал, а потом в аэропорт, - плюхается на стул Мурино, не сводя взгляда с Петербурга, - она меня звонком и разбудила.       Саша сдержанно кивает, насыпая в заварочный чайник зеленые листья и заливая их кипятком, давая время настояться. Сыпет себе в чашку аж три ложки сахара, изменяя привычкам и обычаям. Обычно пил без всего, предпочитая подслащивать приятную горечь каким-либо пирожным, но в холодильнике было пусто, и приходилось выкручиваться. Стресс всегда сопровождался непомерной тягой к сладкому, еще с детства, когда он ночами пробирался на императорские кухни, чтобы вкусить свежеиспеченного пирога с вишней или малиной. - Можно мне тоже с сахаром? – Денис, как ни странно, перенял у него эти глупые пристрастия. Романов не жалеет, сыплет также три ложки в кружку Мурино. - Сейчас выпьем чаю, и ты поедешь к Софье, хорошо? - ставит свежезаваренный чай на стол, садясь напротив хмурого сына, - успокоишь её, пока я буду на работе, потом я вас сам найду. Все понял, дорогой?       Денис согласно кивает, притягивая кружку ближе к себе и делая первый глоток, даже не морщась от высокой температуры. Допивают в полной тишине, погруженные в свои собственные мысли. Петербург искренне не представлял, что именно делать дальше, и как исправить происходящее. Если милиция вышла из строя, а вышестоящие чины не могли взять ситуацию в свои руки, то что может сделать он один? Торговцев и бездомных с улиц не разгонит, вернуться ушедших с работы не заставит. Обвал советского рубля создал куда более значимые проблемы, оставив без пропитания целые семьи, которые не могли позволить себе даже кусок мяса. Решить вопрос со внезапной бедностью населения – первостепенная задача. После можно и с остальными проблемами разобраться.       Офис встречает его непривычной тишиной, и даже консьержка на входе не задает привычных вопросов. Здоровается, утыкаясь носом в газету, которую читала до появления Александра. На первой линии – портрет Ельцина, и, судя по выражению лица, совсем нетрезвого. Саша не берется утверждать свою догадку, но в голове себе отмечает: все плохо. Даже очень.       Разобраться с кризисом не выходит даже за пару недель. Телефон едва ли не обрывают звонками, а на улицах все больше несчастных людей, мигрантов и торговцев. Милиция бессильна, беззуба, и самые стойкие, оставшиеся на работе, не высовывают носа из участка, прячась за стопками дел об ограблениях и разбоях, резко выросших за последнее время. Денег, которых раньше бы хватило на покупку нового автомобиля или даже целой квартиры, теперь едва хватает на продуктовую корзину, и выросший голод отдается в груди леденящим ужасом и тревогой, воспоминаниями о днях, которые хотелось забыть навсегда.       На помощь развалившемуся государству приходит Китай, и Александр благодарен за сохранение торговых отношений и даже увеличившимся поставкам с востока в дни финансового кризиса. Шанхай оказался вполне искренним в своих намерениях к России, пускай Саша и чувствовал, что действует тот лишь из собственной выгоды. Доверие – штука тонкая, особенно к чужакам. На мировой арене неприемлемая даже.       Романов устало трет виски, путаясь пальцами в длинных волосах. Стоило бы подстричь их, хотя бы для экономии шампуня, но случай пока не представился. Он не мог уйти с работы уже пару дней, что уж говорить про местные цирюльни. Очередной звонок бьет по ушам, усиливая головную боль, и Саша долго не решается снять трубку с аппарата, собираясь с духом. Заставляет себя, осознавая всю важность работы сейчас. - Александр Петрович? – голос Данила будоражит, сонливость снимает, - вы просили позвонить, когда Михаил Юрьевич придет в себя, и… - Он очнулся? - Да, но… - Химки на том конце мнется, и голос едва дрожит, поднимая в душе Петербурга беспокойство. - Что случилось? - Вам лучше приехать и самому все увидеть, - нервный смешок срывается с губ Московского, - он в порядке, не волнуйтесь, но… - Данила, ты можешь объяснить, что происходит?       От разговора отвлекает стук в дверь. Мысленно чертыхнувшись, Романов коротко бросает Химкам обещание, что приедет этим же днем и кладет трубку, обращая внимание на вошедшую секретаршу. Девушка мнется, и явно очень взволнована: её выдают алеющие щеки и бегающие из стороны в сторону глаза. - Что такое, Светлана? – вежливо улыбается Петербург, вставая из-за стола и собирая разложенные документы в аккуратные стопки, собираясь отправиться в аэропорт в ближайший час, - только побыстрее, мне нужно будет сейчас уйти. - Александр Петрович, там к вам посетители, - секретарша нервно оглядывается на дверь, поджимая накрашенные губы, - из Китая делегация, я так и не поняла, и…       Монолог взволнованной Светланы прерывает аккуратный, но достаточно громкий, уверенный стук. Не дожидаясь разрешения войти, нежданный гость распахивает тяжелую, резную дверь, заставляя Александра замереть от неожиданности, уставившись на незнакомца. - Доброго дня, мой старый друг, - высокий, статный, ладно слаженный, в отглаженном с иголочки черном смокинге, выглядывающим из под пол расписного шелкового китайского халата, щуря золотистые раскосые глаза, гость проходит вглубь кабинета нагло, бесцеремонно, стуча по полу тростью, увенчанной металлическим набалдашником (Петербург уверен, что из чистого золота высокой пробы) в виде раскрывающего пасть дракона. – Этот хотел бы представиться - Шэнь Гаогуэй. Я рад, наконец-то, узреть своего торгового партнера воочию. Можете называть меня Господин Шэнь.       Полуулыбка на тонких губах обескураживает, пригвождает к полу, и Романову необходимо несколько долгих секунд, прежде чем собраться с духом и ответить, возвращая себе самообладание. - Александр Петрович Романов, - представляется, неестественно выгибая осанку и поправляя круглые очки на переносице, краем глаза уловив момент, как секретарша покидает кабинет, оставляя его с гостем наедине, - рад нашей встрече, Господин Шэнь.       Почти не лжет.