Крылья

      Горячо. Дурно. Жарко.       Александр шумно размыкает губы, давая языку китайца дойти едва ли не до глотки. Стонет тихо, нежно, млея от поглаживающей его по талии руки. Обхватывает теплый язык губами, посасывает, прикрывая пьяные не от вина, а от спонтанной близости, глаза. Дышит так часто, скулит так отчаянно, цепляясь за сильные плечи, страшась окончательно сорваться в эту темную, мрачную бездну. Ему хорошо, да так, как не было уже очень давно. Его тело истосковалось по ласке, его ум — по смеху и легкости. С Мишей ведь иначе все было: касания, поцелуи, слова и помыслы. У Москвы губы искусанные и шершавые, руки в мозолях рабочих и дурацкий смех. Глаза лазурные, приторные, щеки пряные, и секущийся желтый волос. Шутки его — глупые, требования — злые, а про характер Александр вспоминать и не хотел. Не тогда, когда было так хорошо.       Советский Союз пал, пал и Московский, простоявший на своем пьедестале несколько лет, не видя того, не помня уже, как Романов стоял подле него. Ленинград был рядом, пускай у него тоже была жизнь, но он отдал её. Отдал, чтобы стоять на одном месте с Москвой все эти долгие года. Но разве Романов тогда не жаждал чего-то еще? Не было надежд и мечтаний? Не хотелось, чтобы кто-то его рассмешил, чтобы было хорошо? Отказываясь от себя, теряя каждый кусочек медленно и верно, Петербург сложил все свои желания за стеклянные дверцы серванта, оставив памятью на пыльных полках. Больше смотреть на них он не намерен.       Тянется к Шанхаю, ерзает на удивительно мягких коленях, прижимается к чужому телу, вспоминая, кем он был всегда. Серые глаза темнеют, как небеса, закрытые грозовыми облаками, и вспышки молний — не иллюзия. Пахнет озоном, и дышится все легче и легче. Гнет изящную осанку, поддается давлению ладони, способной сломать ему хребет. Отрывается от припухших губ китайца лишь для того, чтобы отчертить абрис нижней челюсти, смаковать её вкус на своем усталом языке. Дрожит осиновым листом на ветру, пока в штанах так паскудно сыро. Хочется снять их, избавиться от мешающей сейчас ткани, скрыть постыдный факт: он течет. Смыкает пушистые ресницы, прячет демонов за нежным покровом век и едва не падает, когда сильные руки сжимают мягкие половинки его ягодиц, подхватывают, поднимая в воздух его ничего не весящее тело.       Страшно не было: отчего-то Саша слишком хорошо знал, что Шанхай его не отпустит, не даст сломать кости о мягкий паркет. Прижимаясь спиной к нежной перине дивана, на котором еще совсем недавно сходил с ума от неясности, он впервые за долгие года ощущал себя желанным. Красивым, нужным, сексуальным. Давно позабытое чувство будоражило кровь, мутило рассудок куда сильнее алкоголя, вынуждая раздвинуть стройные бедра и попросить еще немного ласки изгибом своей поясницы. Шанхай смотрит в его глаза долго и насмешливо: Сашеньке очень хочется спросить, в чем дело, и почему он так легко остановился. Петербург навстречу тянется, украсть еще поцелуев стремится решительно, но ему не дают, отрезвляют тихим и горьким на вкус смешком. Романов глазами хлопает глупо и непонятливо, дрожит от обжегшего его холода сквозняка из приоткрытой форточки и страшно хочет курить.       Хочет, чтобы его разложили на этом диване — но, как оказалось, никто сегодня этого делать не собирался. — Господин Шэнь?.. — задушенный страстью шепот срывается с губ, как сопрано, и Романов отчаянно краснеет, прикрывая ладошкой губы, что подвели его в такой неподходящий момент. Шанхай отстраняется, распрямляется, становясь далеким и недостижимым, вновь непостижимым, изучающим его темным взглядом смеющихся над чужим распутством глаз. — Спать, — опускает на голову осужденного секиру его немилосердный палач, и даже мускул на его красивом лице не движется, когда в комнате звучит приговор. Шанхай уходит плавно: слишком медленно, чтобы укол не был столь болезненным, и слишком быстро для того, чтобы Петербург успел хоть что-то предпринять. Оставшись в одиночестве напротив недопитого им вина, Романов садится на мягком диване, сводя бедра и умывая алое лицо ладонями. Дурно, так дурно, что рвота сама подбирается к горлу: то ли от крепости напитка, то ли от пережитого волнения. Столь чувственный момент рвал его и без того истерзанную нежную душу на части, но слова, как назло, не находились. Крика с губ не срывалось тоже, онемевший от поцелуя и градуса язык едва ворочался, когда милая девушка, налившая ему вина, помогла встать на нетвердые ноги, увести в место более тихое и уединенное, потушить свет и накрыть усталое тело одеялом. Шум в ушах звучит странно убаюкивающе, и на сердце тоже недостаточно глубокая рана. Шанхай ведь не отверг его: он помнит весь жар их столкнувшись губ, все касания и нежности, подаренные китайцем. Он был с ним нежен и отзывчив, и Романов, стараясь хоть как-то проанализировать случившееся, не находил в моменте ничего отталкивающего. В руках Шанхая он вновь ощутил ту самую жажду, которой не было со времен их устоявшихся с Москвой отношений, когда фавориты и свет бальных люстр остались позади. С Мишей было хорошо, он не мог этого отрицать, но страсть, дурманящая рассудок, растворяется временем слишком быстро: привычка и душевное родство вытесняют азарт и пламя, делая всё размеренным и чересчур гладким. Душа поэта требовала пожара, пока его жизнь медленно превращалась в бульварный роман, не стоящий больше пары копеек на прилавке газетного киоска. Отпустив себя и позволив тьме своей души выйти наружу, Александр как никогда прежде не чувствовал себя самим собой. Это дорогого стоило, и даже несмотря на то, что Господин Шэнь отверг его этой ночью после всех тех страстных поцелуев, подаренных ими обоюдно друг другу, Романов нисколько не сомневался, что это не последний раз. Предвкушение чего-то поистине нового дребезжало впереди рассветом в этой непроглядной тьме, даруя ту самую надежду, вывалившуюся у них из рук в девяносто первом году.       Ворочаясь на мягкой гостевой постели, он все никак не мог заставить себя успокоиться. Адреналин покалывал на кончиках пальцев, стекая теплом куда-то к центру его живота, где расправили свои крылышки декоративные бабочки. В какой-то момент Александр даже ловит себя на мысли встать с шелковых перин и пойти искать нарушителя своего покоя, но быстро отметает этот вариант. Политически неверные шаги делать сейчас не стоило, сколько бы ни просило лихорадочно стучащее в груди сердце. Бегать за кем-то он точно не будет, четко обозначая свою цену. Ежели Шанхай хотел поиграть с ним в эту подростковую игру, то он с радостью и улыбкой готов был дать ему это. Саша помнил, как во времена его юности и расцвета на него нередко заглядывались десятки других городов, подмечая красоту и грацию, его уникальность и царственность, свойственную императорской семье. Величие кружило голову не меньше искрящегося в бокалах французского шампанского. Теперь, когда все навязанные Москвой и политическим строем рамки спали, Петербург понимал, что пришло время вновь забраться на своего прекрасного белого коня, одерживать новые победы. Он был в тени чужого величия достаточно долго, чтобы теперь дать себе разгуляться без оглядки, решать свою судьбу самостоятельно — и даже Московский боле не мог его ограничивать. Они стали никем друг для друга, пускай и официального разрыва их отношений еще не было, стоило понимать, что тот разговор не был запятой в их истории. Однако, и точкой его назвать Александр тоже не мог.       Кутаясь в мягкое, пуховое одеяло и спасая свои тонкие косточки от очередного порыва сырого и промозглого ветра из приоткрытой форточки, Петербург устало прикрывает глаза, позволяя искренней улыбке расчертить его губы. Он мог с этим работать.       Громкий шум бальной музыки едва достигал их здесь, в закрытой от посторонних глаз комнате, где великие и умные мужчины обменивались информацией, пили виски и играли в покер. Собрание не для всех, но каждому человеку рано или поздно хочется немного расслабиться, обсудить насущные вопросы и решить, в какую сторону двинется их великая страна. Все самые судьбоносные решения всегда принимались в очень маленьких комнатах, и это Александр усвоил еще в первые годы своего правления, когда Москва пытался вбить в его прекрасную умную голову самые азы. Теперь же Миша не был приглашен, или же был, но решил пренебречь подобным собранием, не переваривая других приглашенных от слова «совсем». Возможно также и то, что Михаил не очень любил покер или виски, или же то, что отражалось слабым золотым отблеском на перепачканном от разлитых напитков столе. Петербург часто говорил возлюбленному о том, что его консервативные взгляды губят весь достигаемый ими прогресс, но бывшая столица не хотел об этом даже слышать, оставаясь воцерковленным, правильным и старообрядческим. Петербург не видел ничего такого в том, чтобы давать душе хоть иногда почувствовать себя свободной от крепкой хватки державы. Без полноценного отдыха не будет качественного труда, и сам император был с этим согласен полностью, отпуская своего ненаглядного Александра хорошо провести время с теми, кто смел звать себя другом и верным подданным этой страны. — Вы читали новый выпуск «Русских ведомостей»? — усатый толстый генерал с блестящими от жира и пота губами довольно скалится, поднимая новую тему в их оживленном споре. Петербург лениво переводит взгляд на человека, чьего имени он так и не запомнил с момента, как их представили друг другу, и натягивает на лицо вежливую, полную неискренности улыбку, ныряя в карман своего дорогого, недавно пошитого голубого камзола. Серебрёная шкатулка, больше напоминавшая портсигар, оказывается в его ладони спустя несколько долгих секунд, и, видя действие самого важного из гостей, остальные теряют остатки стыдливости, постепенно следуя примеру Романова. — Вы про рассказ «Анна на шее» хотите поговорить? — подмечает Петербург, переводя взгляд на невозмутимого Антона Павловича, даже не повернувшегося в сторону говорившего. — Именно! Извольте, я был крайне потрясен данным произведением и не мог не заметить, как четко автор указывает на современную проблематику наших русских женщин! — шевелит густыми усами безымянный генерал, раскладывая на столе карты, пока остальные раскладывали угощения совсем другого сорта. — Помешанность юных дев на доходах их мужей явно демонстрирует падение нравственности в обществе, и что только говорит об этом церковь?       Александр лишь качает головой, щелкая аккуратным замочком на серебряном портсигаре, напоминавшем пудреницу, открывая его и снимая с руки перчатку, дабы маленькой ложечкой перемешать белый порошок хорошо известной немецкой фирмы «Марк». Задумчиво хмурится, поднося кристаллы к своему носу и шумно вдыхая содержимое ложечки, прикрывая глаза и зажимая нос пальцами, не давая слизистой отторгнуть раздражавшее её вещество. — Разве в рассказе вы смогли подметить только это? — излишне худой, костлявый мужчина напротив толстого безымянного генерала нервно теребит пучками торчавшие на лице бакенбарды и извлекает из кармана прозрачный флакон веронала, накапывая себе несколько капель прямо на язык. — Вас не смутила скупость и грубость её мужа, который и довел бедную Анну до такого состояния? Милая девочка просто хотела помочь своей семье и принесла свою чистую душу в жертву ради любимого отца и братьев, а он не дал им даже крошки хлеба — не то, чтобы хоть как-то помочь с долгами за её красоту и преданность ему. — Вздор! Девчонка хотела поживиться его честно заработанными деньгами и получила ровно то, что заслужила, пока не слетела с катушек, пообщавшись с ей же подобными распутницами! — живо вовлекается в спор генерал, противно шевеля на лице густыми грязными усами. — Вы бы не хотели обратить свое внимание на прямое описание социального неравенства и его влияния на поведение людей? — строго и лениво подмечает Петербург, расслабленно откидываясь на спинку дивана и мягко, нежно даже, улыбаясь господам, сидящим перед ним за круглым столом. — Антон Павлович явно дал понять, что отчаяние и нужда делают человека кротким и скромным, честным и боязливым, и как чувство даже малейшей власти меняет такого человека до неузнаваемости. Он делит рассказ на две равные части, в которых мы видим две абсолютно разных Анны: слабой девушки, боящейся за свою семью, и сильной, волевой, гордой и злой, чувствующей свою власть над мужем, свою важность в его жизни, оттого и прогоняющей его из раза в раз. Модест Алексеевич был не менее скуп и жаден, и вел себя с Анной абсолютно так же, как она стала вести себя с ним, когда поняла, что это не он нужен ей, а она — ему. Речь в произведении шла именно о власти и о том, на что способен человек, когда понимает, сколько всего зависит только от взмаха его прекрасных ресниц. Чем выше социальная значимость, тем больше пороков цветет в душе простого человека… — Александр Петрович, позвольте, Модест Алексеевич был хорошим мужем, прекрасно знающим свои и чужие обязанности, и… — Ну-ну, разве Анна не выполнила свою обязанность перед мужем? Он мечтал получить орден Анны второй степени, и он его получил благодаря влиянию своей жены в обществе, — смеется Петербург, поднося белый порошок на аккуратной ложечке ко второй ноздре, — пришло и её время взять свое, не так ли? Антон Павлович прекрасно высмеял излюбленные вами пороки, господа, ваше стремление делать карьеру обходными путями, ваш же моральный упадок и все те браки, что вы заключили по расчету. Однако же, у всего есть своя цена, поэтому вдобавок к ордену на шею он получил и жену.       Кокаин медленно развязывал язык Романова, делая его более болтливым, расслабленным, веселым и энергичным, сметая прежнюю сонливость и скуку. Ежели ранее он вряд ли бы позволил себе так говорить со столь уважаемыми людьми, то теперь общий дух веселья и праздника довлел над прежними рамками этикета и вежливости, делал Петербург открытым и искренним в затеявшемся споре. — Александр Петрович, думается мне, что на вашем суждении сказывается влияние Александры Федоровны, — смеется усатый генерал, совсем не обидевшись на предъявленное ему обвинение. В конце концов, кто в этой комнате никогда не грешил кумовством, злоупотреблением связями и прочими подобными делами? Святых в их кругу не наблюдалось. — Отнюдь, я просто говорю вам о том, что лично подчерпнул в рассказе, — весело пожимает плечами Александр, вскакивая со своего места и едва не расплескивая виски в бокалах, стоявших на столе, ударившись крепкими бедрами о его край во время своего чрезмерно резкого движения. — Я предлагаю нам всем, господа, пройти в общий зал и от души повеселиться, а не тратить свои мысли и головы на переливание из пустого в порожнее, не приходя в этом споре к общему знаменателю.       Генералы, видя боевой настрой самого важного и влиятельного из них, всех здесь сидящих, энергично закивали головами, вскакивая со своих мест следом за Романовым. Петербург знал, что они сделают это: он сам указал им на их главный порок еще несколько минут назад. С вышестоящим спорить здесь никто бы не стал.       Широко распахнув глаза, Александр со стоном морщится и трет лицо, переворачиваясь на бок под аккомпанемент хрустящих костей и суставов. В висках неприятно ныло после выпитого накануне крепкого алкоголя, и Саша клянется сам себе, что больше никогда не попросит у доброго друга чего-то крепкого. Стоило запомнить, что Шанхай воспринимает все просьбы чересчур буквально, давая именно то, о чем Романов игриво вопрошает, не воспринимая или же не желая воспринимать шутливость этих самых просьб. Петербург устало стонет, не ощущая необходимой ему для тяжелого трудового дня бодрости, и заставляет себя сесть на постели, свешивая худые ноги, которые не так давно призывно разводил для своего же делового партнера. Лицо покрывается алыми пятнами стыда только от одного лишь воспоминания и осознания, что и как именно он делал. Саша не мог отрицать того факта, что мысль о физическом контакте с китайцем давно преследовала его, но теперь, когда эфемерная фантазия стала вполне себе реальностью, он не мог сдержать пугливой икоты, отчаянно сжимая все еще чуть припухшие после жарких поцелуев губы. Он чувствовал себя последним идиотом после устроенного пьяного представления и теперь совершенно не понимал, как будет смотреть в глаза своего дорогого друга, не надеясь на продолжение вечера и не боясь быть вновь отвергнутым. Возможно, Шанхай тогда просто подыграл потерянному в этом мире мальчишке и теперь наверняка осудит его за неподобающее поведение, но, после всего пережитого им за последние года, Александр не собирался пасовать перед очередной опасностью. Он должен был посмотреть правде и будущему в глаза, посмотреть без страха за себя и свои размазанные по асфальту чувства, принять неизбежное и жить сегодняшним днем, не опираясь больше на прошлое, преследовавшее его даже во снах. Воспоминание о том вечере, явившееся ему во снах, роилось в голове жужжащим ульем: кокаин был ему лекарством для бодрости духа и тела, пропитывал измотанный правлением организм, давал ему силы и дальше идти в бой. Пускай Михаил не одобрял тогда его новых увлечений, Романов не мог отрицать того факта, что содержимое кокаинницы, которую многие принимали за дорогую серебряную пудреницу, не спасало его в те года. Возможно, он даже не избавился от нее после всех выступлений советских ученых о вреде наркотических средств, о зависимостях и пагубном влиянии. Разве бессмертный город мог боятся таких мелочей? Он обязательно поищет её дома по возвращении. Только вот того, как сбежать от причины частого сердцебиения и алых щек сейчас совершенно не ведал.       Мягко, по-кошачьи, ступает по расстеленным коврам в надежде не быть обнаруженным. Оглядывает свое отражение в зеркале напротив выхода и едва ли не бьется головой о гладкое дерево закрытой двери, понимая, что вылезти через окно в одной пижаме будет чересчур — краснеть тогда придется не только лишь за один поцелуй и развратные стоны.       Натягивает на лицо улыбку, полную бодрости, и распахивает двери, тут же натыкаясь на высокого китайца с пакетом, набитым вещами. Человек перед ним невозмутим и все также молчалив, и Саша невольно вспоминает его: именно он частенько привозил его к Шанхаю, когда тот назначал внезапные встречи. Александр протягивает руки, забирая вещи, и кивком головы выражает искреннюю благодарность за так необходимый ему сейчас набор. — Благодарю вас, — хрипло выдавливает из себя слова Петербург, когда китаец лишь кланяется, почти сразу же скрываясь за поворотом коридора. Переодеваясь в тишине своей спальни, Александр успевает передумать еще несколько раз, смотря то на дверь, то на окно, долго не решаясь сделать выбор. Золотые запонки на рубашке подкупают обещанием безнаказанности за его исключительное поведение, и Сашенька ловко выныривает в темноту коридора, ориентируясь лишь на врожденную интуицию. В пустой и совершенно неверно выбранной комнате его ловит одна из девушек, ничего не говоря о непристойном поведении их гостя, вежливо предлагая свою помощь в поиске хозяина дома. Ведет Петербург за собой, в поклоне приглашая войти в обеденный зал, где на столе уже ароматно дымился совсем недавно поданный завтрак. — Александр Петрович, — Шанхай чуть склоняет голову набок, выражая свою заинтересованность в подошедшем собеседнике, никак не показывая видом и капли осуждения. Не чувствуя угрозы, Саша легко и вальяжно протискивается в просторное светлое помещение, садится за низкий стол на мягкие подушки и скрещивая ноги. Улыбается немного нервно, без необходимой паузы хватая пиалу с чаем со стола и поднося к губам, только теперь понимая, как сильно хотел пить все это время. — Господин Шэнь, — прочистив горло, отзывается Романов, смущенно поднимая взгляд и все еще не видя в собеседнике ожидаемого осуждения. Это давало надежду, пускай Александр старательно приучал себя не тешиться ей, смотря правде в лицо. Только вот с Шанхаем все до сих пор было сложно: он не давал ему ничего, за что можно было бы зацепиться или как-то уличить китайца в неискренности его поступков и слов. Нельзя было сказать, что тот играет с ним, ведь сейчас он все еще не сказал ничего, что заставило бы Романова отчаянно краснеть и извиняться. Это все больше убеждало Александра в правильности происходящего между ними и в верности принятого им решения: с Шанхаем было легко и комфортно, рядом с ним можно было быть тем, кем Романов являлся всегда. — Как ваше самочувствие? — китаец выводит Петербург из размышлений простым и вежливым вопросом, вгоняя Романова в краску. Саша ожидал, что их совместный завтрак пройдет в полной тишине, мысленно все еще перебирая случившееся и подмечая очевидные плюсы, как вдруг Шэнь ловко разбивает сложившуюся картинку обыкновенной вежливостью. Полностью понять происходящее становилось только сложней. — Все хорошо, спасибо, — кивает Александр, смущенно улыбаясь и пряча часть лица за пиалой, — завтрак просто потрясающий. — Смею заметить, что вы к нему еще не притронулись, — подмечает очевидное китаец, окончательно выбивая Петербург из равновесия.       Саша отчаянно желает, чтобы пол под ним обратился огромной ямой, и он с тихим оханьем провалился бы в неё, избегая неловкого момента. Наблюдательность Шэня нередко путала ему все карты, порой начиная даже раздражать, стирая былое восхищение. Александр ведь так желал остаться незамеченным в своем притворном дворцовом лукавстве, забывая, что старые трюки с китайцем работали плохо. — Мой нюх и мои глаза уже многое смогли мне сказать о вкусе этих блюд, — упорствует Петербург и, видя, что расспрашивать его больше не будут, приступает к еде, изредка бросая взгляды на молчаливого собеседника, цепляясь взглядом за красоту рук, совсем недавно ласкавших его с жаром и неприсущей китайцу страстью. Александр невольно начинал думать о том, что все еще слишком плохо знает того, кого уже смог назвать своим другом, кого желал и отчаянно целовал минувшим вечером. Картинка прошлого из раза в раз путала всего его мысли, покрывая щеки румянцем совсем не от остроты поданных блюд, и Романов принимает действительно волевое решение: бежать.       Бежать как можно дальше из места, где чувствовал себя так хорошо, просто чтобы не упасть еще ниже, не дать мраку полностью поглотить его, не дать собственному сердцу взять над ним верх, не опозориться лишь сильнее. Пускай Шанхай не давал ему даже малейшего повода краснеть за случившееся между ними, Александр отчаянно не справлялся с собственными чувствами, признавая, какую власть они имели над ним в присутствии этого города. Он хотел сделать все правильно с присущей ему рассудительностью и ответственностью, но, как бы он того ни желал, у него катастрофически ничего не получилось. Стремясь сохранить остатки гордости и собственного достоинства, он прощается достаточно спешно, благодаря за помощь, кров и уют, данный ему на ночь китайцем.       Побег — что-то трусливое, и называть так свой поступок Романов не желает. Оправдывая себя тем, что он банально не злоупотребляет чужим гостеприимством и терпением, Александр торопливо сбегает по ступенькам вниз, окутывая свое, еще не пришедшее в себя после долгого сна, тело моросью улиц. Дышит глубоко и часто, вновь невольно ловя ассоциации и зарываясь пальцами в отросшие волосы, портя с трудом уложенную прическу. — Идиот, — бормочет сам себе под нос, решительно отказываясь от услуг водителя и скрываясь в одном из сотни сквозных дворов Васильевского острова, выныривая совершенно на другой линии, ближе к набережной, ближе к Большому проспекту. Прячется в шумной толпе рынка, озябло кутаясь в новенькое пальто и ныряя под козырек одного из прилавков, спасая остатки былой укладки от дождя. — Молодой человек, не хотите ли присмотреть себе шапочку? Чай осень уже на носу, а вы такой симпатичный, можете ведь заболеть! У нас тут как раз новые поставки из Турции, вы ж гляньте только, померяйте! — кудрявая женщина на вид лет около сорока лучезарно улыбается, вытаскивая из большого клетчатого мешка несколько серых беретов. — Вот это явно ваш цвет, сейчас такие все носят!       Протягивает Романову один из темно-серых беретов, суетясь на месте и заметно переживая за возможность упустить дорого одетого клиента. Александр вежливо улыбается, не решаясь отказать её страху и отчаянию, и принимает мягкий головной убор, примеряя. Женщина расцветает на глазах, подхватывая старенькое, явно вытащенное когда-то из собственной ванной зеркало, показывая Романову его отражение. Саша скептично оглядывает свой новый образ, чувствуя, как тепло стало промокшей от дождя голове, и со всей неловкостью осознает, что, выбегая тогда из квартиры в пальто Шанхая и домашнем халате, забыл прихватить с собой деньги и телефон. Пугливо и немного нервно ныряет в карманы пальто, натыкаясь пальцами на необходимые ему сейчас предметы, и теряет дар речи, в очередной раз благодаря всех известных ему богов за внимательность китайца. Иногда это служило Петербургу на руку. — Давно в торговле? — между делом подмечает Романов, замечая всю неловкость женщины во время работы, и та лишь краснеет, отмахиваясь от странного вопроса. Смеется немного нервно, принимая мятые купюры, отыскивая сдачу в больших карманах передника. — Нет, всего месяц, — признается, отсчитывая необходимое количество денег и протягивая сдачу Романову. Не досчитав около десяти рублей в свертке, Александр уже успевает открыть рот, как щелкает челюстями, понимая произошедшее с ним сейчас с искренне поразившей ему жалостью. Вопросы выживания стали понятны ему слишком сильно за последние несколько лет. — А раньше кем работали? — скрывая неловкую паузу и пытаясь отвлечь напуганную его подсчетом женщину, спрашивает Петербург, убирая сдачу в кошелек и поправляя берет на голове. Притвориться, что ничего не заметил — это, пожалуй, лучшее, что он мог сделать для своего народа сейчас. — Ай, доктором была, у нас тут, в поликлинике местной… — с некой тоской и болью в голосе отзывается милая продавщица, облегченно прикрывая зеленые глаза. — Да уйти пришлось, трое детей все-таки, они ж это… Кушать хотят.       Стыдясь своего поступка, она неловко делает шаг назад, нервно перебирая различные головные уборы в руках. Был ли этому причиной обман или же то, что она отказалась от когда-то уважаемой и любимой работы, встав за рыночный прилавок, Александр не знал. Оставалось лишь увериться, что за все вышеперечисленное: всем им пришлось предать свои мечты для чего-то большего, чем они могли себе позволить, этой мечтой живя. Страсть не кормила тебя хлебом.       Поблагодарив продавщицу за прекрасно подобранный головной убор и мгновенно о нем забыв, Саша, уже без страха быть обнаруженным, возвращается на Средний проспект, едва ли не опоздав на уходивший трамвай. Запрыгивает за дребезжащие двери, только внутри старенького, уютного и шумного транспорта почувствовав странную вибрацию в кармане. Выхватывает мобильный из кармана, поднося аппарат к уху и жмурясь от громкого дребезга трамвая на повороте, стараясь хоть как-то услышать речь звонившего. — Здравствуй, Шур, не отвлекаю? — хриплый голос нового знакомого Саша узнает почти сразу, устало прикрывая глаза и с ужасом понимая, что только этого человека он мог принять сейчас, когда ему так отчаянно необходимо было отвлечься от происходившего в его личной жизни. Криво улыбаясь и проталкиваясь через толпу людей, Романов прижимает телефон плечом, расплачиваясь за проезд, едва балансируя на очередном повороте. — Нет, Вова, не отвлекаешь, — хмыкает Петербург, цепляясь за грязный поручень, — ты по делу или нужно чего?       Собеседник на том конце смеется, явно довольствуясь деловым настроем Романова, и чем-то звенит на фоне. — Что ты, Шур, я звоню с исключительно дружескими намерениями, — бодро отзывается Кумарин, заставляя Петербург нахмуриться. — Хотел пригласить тебя посидеть сегодня со мной и парнями в новом клубе, немного отдохнуть и развеяться. Ты с нами? Выпивка за наш счет — точнее, за счет Серого. У него ж день рождения — ему и проставляться!       Александр заметно расслабляется, понимая, что пока его новому знакомому ничего не требуется, и надолго задумывается, теряя нить разговора. В конце концов, после их совместного приключения они невольно стали близкими друзьями, и было бы дурным тоном отказаться сейчас от совместного вечера. Им еще предстояло много работать вместе, учитывая тот проклятый инцидент с ножницами, и Петербург, чувствуя острую необходимость отвлечь себя от мыслей о Москве и Шанхае, решает согласиться. В конце концов, он ничего от этого не терял, а лишь приобретал. Например, новых друзей и соратников. — Где? — Сквот на Фонтанке знаешь? — довольный ответом нового друга, Кумарин на другом конце провода явно улыбается, смягчая Александра еще сильней. — Знаю, буду к восьми, — коротко бросает Романов, едва ли не падая на очередном резком повороте после моста и торопливо сбрасывая вызов. До дома добирается спутанными окольными путями, избегая прямой дороги, тревожась от возможной слежки. Быть осторожным приходилось учиться чересчур быстро — землей присыпать его всегда могут успеть.       В клуб собирается со всей тщательностью и присущей ему помпезностью, решая отказаться от привычного строгого стиля, старательно избегая даже упоминания о себе прежнем. Красит глаза густой черной подводкой, купленной в переходе по дороге в квартиру, натягивает обычную белую спортивную майку, сохранившуюся еще с тех самых пор, когда Миша увлекался утренней зарядкой, и набрасывает на плечи подаренную новым другом лиловую куртку. В шкафу находит джинсы Москвы и — они ему слегка велики — утягивает широкие «трубы» ремнем, не давая им соскользнуть с худых бедер. Приглаживает волосы гелем, старательно убирая их назад и никак не справляясь с назойливой прядкой, то и дело соскальзывающей на лоб. Время поджимало: он слишком много потратил его на бесцельное хождение по дому в ожидании окончания дня и предстоящего мероприятия. Удовлетворенный своим новым видом, хватает связку ключей и едва не выбегает из ставшей для него душной квартиры, невольно возвращаясь к воспоминаниям о том, как еще прошлым вечером Господин Шэнь забирал его отсюда в халате и пальто. Хмурится, тряся головой и пытаясь физически отмахнуться от воспоминаний, терзавших его голову. С него хватит этих чертовых недопониманий.       Миша не звонил. Он даже не попытался помириться, и для Романова это было более, чем понятным ответом на все выдвинутые им претензии. Московскому эти отношения не были нужны, так с чего Александру держаться за них? Шанхай не позвонил тоже, оставляя его вариться в домыслах и догадках. Жестокость нового друга давила на природную обидчивость, поднимала в душе волну неясной злости. Неопределенность раздражала больше всего, рождая все новые предположения о судьбе их отношений, не складывающиеся в перспективу светлого будущего. Им обоим не было никакого дела до Романова, а император не собирался никого умолять о полагавшемся ему внимании. С него хватит романов, он собирался действительно сегодня отдохнуть. Без тех двоих, что потоптались на его жаждущем романтики и всепоглощающей любви сердце.       Свежий воздух с канала обдувает лицо, даря мнимое ощущение свободы. Люди вокруг цветные, смешные, молодые и красивые, и светлое небо белых ночей ослепительно прекрасно, как и в чертов полдень. Яркие наряды, гомон музыки и десятки улыбок. Смех кудрявой девицы с хвостиком на боку, запах карамели и орехов, яркий отблеск парочки перстней на музыкальных пальцах Петербурга. Его встречают, его провожают к столу и наливают спиртное. Владимир поднимает тост, и Александр не может не выпить за светлое будущее, не может не выпить за свободу, не отказывается от бокала исключительно за здравие и жизнь. Смеется постным шуткам, улыбается весело и дурно, заряжаясь чарующей атмосферой неона и шумного вечера. — Подкова никогда не принесет счастья, пока ее не прибьешь к своему копыту и не начнешь пахать, как лошадь! — объявляет за большим и накрытым столом именинник, представленный Романову, как Сергей, или же Серый, как звали его только свои и самые близкие. Кумарин, заслышав очередной тост, не успевает дожевать слегка заветренное и кислое оливье, тут же хватаясь за свой бокал и поднимая его в воздух, подавая пример. Петербург, хмельной и внезапно счастливый, этому примеру следует незамедлительно, жмуря светло-серые глаза. Смеется со всеми вместе и пьет — тоже, давясь докторской колбасой и кусочком апельсина. Щурится забавно, кашляя и пытаясь избавиться от жгучей водки, попавшей в чувствительные ноздри. Мир перед глазами плыл, качался, как кораблик на волнах, и Романов ощупывает свое румяное лицо, не чувствуя к нему прикосновений. Щиплет за щеки, но все еще ничего не чувствует, задумчиво хмурясь. Мысль позвонить Шанхаю и попросить забрать его отсюда отметается почти сразу: если он не нужен ему никак иначе, кроме как деловой партнер, то Саша с удовольствием очертит эту линию, давая себе еще миллион поводов повеселиться в компании новых друзей. — Мужики, хотите анекдот? — Давно пора, — скалит желтые от табака зубы Серый, разливая по бокалам новую порцию, — а то чет тухло сидим… — Сам ты тухлый, бля, нормально сидим, че не нравится? — Юрец, самый крупный из товарищей, высокий, как деловой партнер Александра, дует щеки и отправляет за щеку кусочек малосольного огурца. Саша слыхал, что раньше Юрочка был отличником и тяжелоатлетом, даже, вроде как, ездил на олимпиаду, только вот стадион, где тренировался юноша, закрыли, а на месте том открыли вещевой рынок. — Короче, ебальники завалили… Слушайте, — Владимир, начиная уже очевидно закипать, стучит кулаком по столу, прежде чем вальяжно качнуться на скрипящем стуле, — политическая зрелость приходит не с возрастом, а в момент перехода с коньяка с омарами на палёную водку с квашеной капустой!       Компания собравшихся мужчин громко гогочет, чокаясь и накладывая в каждую тарелку еще салатов и нарезки, не забывая добавить самого важного продукта — квашенную капусту — в каждую из тарелок. Саша ел когда-то ложками икру, теперь же и сам отправляет следом за всеми полную ложку пряной и кислой смеси в рот, заедая горечь дорогой водки. — Кстати, че там по поставкам… — Закрой хлеборезку, слышь? Мы договорились, что за столом о работе сегодня не говорим, — фыркает вечно всем недовольный Юрий, устало разваливаясь на диване и вытягивая затекшие от долгого сидения ноги, — и так мозги этим трахаете друг другу каждый день, так что это… Делу час, а потехе время, или как там… — Те гантели, что ль, в молодости на голову падали? Там наоборот все!.. — Ну бля, говори, раз умный такой, — рычит Юрец, пиная ногой стул собеседника, осмелившегося сделать ему замечание. Александр, любуясь пьяной дружеской перепалкой, расслабляется только больше, вытаскивая из кармана куртки пачку сигарет и закусывая свеженький фильтр, прикуривая. Дым оседает в легких, кружа голову только сильней, и все голоса вокруг — будто откуда-то издалека. — Я не помню… — Вот и не пизди тогда, слышь…       Петербург тихо хрюкает, закашливаясь от слишком большой порции дыма, чувствуя сильные, едва не ломающие ему хребет, дружеские постукивания по спине. Смаргивает непрошенные слезы и плохо помнит, как оказывается в шумном гомоне толпы под бьющую по барабанным перепонкам музыку. Девочка напротив него улыбается красиво, глазами хлопает, словно падший на грешную землю ангел, и тянется танцевать именно с ним. Бедра у неё тощие, колготки — рваные, а улыбка — кровавый росчерк её несчастья. Зрачки у неё большие, красивые, радужки уж не видать. Прическа мелками детскими выкрашенная, большая, и нравится Сашеньке она уж очень сильно. Трогает локоны цветные, будто загипнотизированный, слышит смех её переливистый, словно журчание жемчужин, и улыбается сам, кружась в каком-то очень простом и глупом танце. Изгибы талии её костлявой трогает, ребра считает пальцами и расцветает сам, заражаясь чужим смехом и весельем. Ему сейчас легко и здорово, пока Миша там, где-то далеко, в своем дерьме варится и об Александре не вспоминает. Ему сейчас жарко и горячо в стопах стертых ног, пока Шанхай скрылся за очерченной Петербургом линией. Сашенька ведь волен делать все и получать все, не спрашивая и не объясняя. В конце концов, это заложено в правилах его существования.       Губы у Сэм — представилась красавица ему именем вроде бы этим — теплые и покусанные. Целуется она неумело и слюняво, пачкая губы помадой, а язык Александра — приторно сладким привкусом. Леденец подаренный Шура зубами зажимает, улыбается глупо и наивно, раскусывая конфету. Хрустит на зубах порошком, ворочая онемевшим языком. Танцует, десен своих не чувствуя. Кружится на балу словно, позволяя ногам нести себя по рекам из тел потных. Сладкий аромат духов и звон разбитого стакана. Свет перед глазами мигает и блестит, пока пузырьки на дне бокала кверху стремятся, лопаясь миллионами взрывающихся звезд. Музыка бьет по ушам, и сердце стучит по ним тоже, отбивая навязанный ритм. — Новоселы запустили кошку первой в квартиру — а кошка двери закрыла, замки сменила, третий год уже живет, в дверной глазок топор показывает.       Александр нелепо моргает, щурясь от яркого света чистого и голубого августовского неба. Сигарету машинально к губам прижимает, и девчонка рядом с ним — не Сэм, никогда ей не была. Молодые люди рядом её Ритой зовут, и Саше в ладонь кладут что-то яркое, сладкое на вкус, запивая дешевым пивом лекарство от печали.       Куски оливье река несет течением, пока толчками они выходят откуда-то изнутри свесившегося с моста Романова. Желудок сжимается лихорадочно и больно, пронизывая все нутро острыми, колкими спазмами. Мочевой пузырь давит на него, пока на улице внезапно становится слишком сыро в районе брюк — то было пролитое пиво, или водка, или же лужа после прошедшего вчера дождя. — Ну, тебя сегодня просто не узнать! — Что, так хорошо выгляжу? — Да не в этом дело. Ты, блин, кто ва-аще?       Александр прижимает к себе внезапно ставшую белой Неву, пока та шипит и царапает его лицо. Надя и Коля рядом с ним что-то громко обсуждают, круша бабушкин дорогой сервант. Александр задорно смеется, пока человек перед ним, звавшийся Яриком, качает ногами. На стуле не сидит — а ногами качает, туда-сюда, вытянув синие ноги без носков. Надя сфотографировать её просит вместе с Яриком, что-то рассказывая Саше о плитах и мраморе. Александр друг хороший, ему на кнопку серенькой маленькой коробочки нажать не сложно, оглушая маленькую комнату яркой вспышкой. Чудо запечатлено — не иначе. Надя на полу стоит, а Ярослав по воздуху летает, словно привидение, не переставая качать синими ногами. Саша хочет так тоже. — Какая странная у вас шпага, сударь… — Это лом, сэр, — гогочет Александр, крепче сжимая одолженный у Владика предмет. Взвешивает в ладони, плохо помня, кто такой Владислав и почему он сделал ему такой интересный подарок. Сплевывает на пол желчь, опираясь плечом о шершавую стену со странно яркими желтыми обоями, и уговаривает комнату перестать вращаться. Его снова тошнит, но блевать, кажется, уже совершенно нечем. Ноги ватой набитые, занемевшие и продрогшие от сырости. Сильно хочется в туалет, но поясница и член онемели не меньше стоп. Женечка помочь ему обещает, штаны его мокрые расстегивает проворно и с силой, нелепой такой, сжимает опухшую и красную головку. Трет, ласкает, пачкает красной помадой, язык высовывает белый, конфетку в благодарность за дружбу получая. — Сентябрь дождливый такой, — слышится откуда-то сбоку, и Саша хрипло смеется, подтягивая к груди одеяло лоскутное, вонючее, обугленное по краям. Дымом табачным затягивается, прикрывая почти прозрачно-серые глаза, и устремляет взгляд в потолок. Где он? — Август, придурок, — фыркает Романов, скаля желтые зубы. Во рту будто кошки нассали, и живот так болит, что проще умереть прямо на этом старом матрасе. — Да не, сентябрь…