winter falls

Как же больно. До искр из глаз, до онемения конечностей, до задавленного камнем воспоминаний дыхания. Не так себе Сынмин представлял Рождественскую ночь. Он точно не думал, что будет валяться тряпичной куклой, захлебываясь слезами, где-то на промерзшей крыше дома, обдуваемый морозным ветром. Летом в этом месте было просто чудесно: солнечно, спокойно, гамак где-то за папоротниками, маленький садик, благоухавший ароматом цветов, за которым ухаживал его возлюбленный, его солнце, его душа… Парень шмыгнул носом и вздрогнул от пробравшихся под расстегнутую куртку и серый худи липких, мерзких ладошек ветра. К горлу снова подступил предательский ком, и Сынмин всхлипнул, судорожно завывая, как и старушка метель, которая в этот волшебный день старалась разогнать скорее людей по домам. Над ним глубокое небо. Под ним ледяной пол. Внутри же него горючий коктейль из тревоги и боли. Его сердце полыхало от отчаяния и тоски. — Сынмини! — Хван оперся о спинку стула и, наклонившись к лицу своего парня, ткнулся носом в нежную щечку, лениво целуя линию подбородка. — Пойдем спать? — блондин потянулся к руке Мина, переплел их пальцы, а после потянул Кима за собой. А он и не сопротивлялся. Не отпуская теплой ладони, Сынмин выбрался из-за рабочего стола, задвинул стул, потушил настольную лампу а после последовал в спальню… Под холодными простынями Хван в нежных объятиях младшего казался лучиком солнца на щеках в простуженном, хмуром октябре. Хенджин прижал к себе младшего, легко касаясь губами лба, виска, кончика носа. — Моя радость, сладких снов, — бормотал старший, слушая замедлявшееся дыхание и невнятное прощание в области шеи и ключиц. — Мой Мин… ничто не потревожит твой сон… Парень закусил нижнюю губу до пронзительной боли, сжал руки в кулаки, впиваясь едва отросшими ногтями в мягкую кожу, бился затылком о пол, лишь бы избавиться от этого вязкого чувства внутри, которое выворачивало наизнанку. Зачем, зачем он ему соврал? Почему эта чертова гордость бьет по рукам, стоит парню потянуться к контакту с ласковым именем «Мой мир». Он не заслужил это яркое солнце. Не заслужил эту яркую улыбку, плавно перетекающую в игривый оскал. Не заслужил быть зацелованным каждый вечер после возвращения с репетиций. Не заслужил быть выслушанным в холодные ночи, когда тревожность охватывала все его тело, заставляя съеживаться даже от бережных рук Хвана. Не заслужил, охваченный страстью и нежностью, касаться разгоряченной смуглой кожи, целовать самые мягкие в мире губы, смотреть в глаза-обсидианы, манящие, чарующие. Холод с каждой минутой все больше и больше щипал покрытые дорожками слез щеки. Желудок начало сдавливать, и Сынмин перевернулся на бок, сворачиваясь в комочек. Теперь вся боль была окутана слабо-содрогающимся телом.  — Мин, Мин, Мин, Мин, Мин — воодушевленно бормотал блондин, пока несся по заснеженной дороге, чтобы поскорее оказаться в родных объятиях, прижаться к холодному пуховику, за которым скрывается его солнце, натянуть капюшон на этого вредного мальчишку, взять за руку и пойти гулять, дыша морозным воздухом. — Хен! Хоть бы написал, что задержишься, я бы не брал тогда кофе так рано. — Сынмин протянул парню маленький стаканчик, который едва остыл. Но перфекционист внутри Кима возмущенно бухтел, что теперь напиток будет невкусным, а Хенджин останется разочарованным прогулкой. — Спасибо, малыш — Хван довольно улыбался отпивая кофе, который прошелся карамелью и горечью по языку, сплясав танго на вкусовых рецепторах. — Долго ждал? Прости, автобус все не приходил. Ты не замерз? — он обеспокоенно покосился на топчущегося на месте парня. — Солнце появилось и мне стало теплее. Пойдем. — Мин развернулся в сторону парка и медленно поплелся, слушая скрежет шагов позади. — Какое солнце? Все небо в тучах! — Хван мельком глянул вверх, упираясь взглядом в густой облачный потолок. — Обычное солнце, с кофем и в шапочке. — шатен густо покраснел, но этого было не видно за спрятавшим его капюшоном. — Ты… Боже, Ким Сынмин! Почему ты такой… очаровательный, — блондин в пару широких шагов догнал Мина, который все также медленно брел впереди, а после подхватил его под локоть. Прижавшись плечом к плечу, они обошли замерзший пруд, прошлись по тропинке вдоль леса и вышли к заснеженной опушке. — Тут красиво. — Хенджин достал телефон чтобы сделать пару фото, которые он мог бы воспроизвести в своих картинах. — Мне нравится тишина в этом месте, — неожиданно пробормотал Сынмин, откинув голову назад, наслаждаясь холодным светом, целовавшим его веки, щеки и нос, а после вздохнул и повернулся к Хенджину, улыбаясь, нежно, тепло. — Ты моя тишина, хён… Истерика отступила. Худощавое тело перестало трясти. Холод проник внутрь, погасив горящий коктейль чувств, оставляя за собой лишь черноту. Сынмин прижал скрещенные руки к груди, начиная поочередно медленно похлопывать себя по плечам. Вдох. Раз. Два. Три. На выдохе — четыре. Раз. Два. Три. Вдох на четыре. «Крыша всего-лишь небольшая платформа над клочком земли, которая имеет несколько опор. Подо мной есть множество коробочек-квартир, где сейчас передвигаются люди, не выпавшие из реальности. А я?..» Руки кажутся чужими и похлопывания начинают не столько успокаивать, сколько пугать. Онемение. Теперь он не знает какую позу принять, чтобы просто не потеряться снова. Холод не мучает его замерзшее тело. Позже он встанет под горячий душ, но это будет позже. «Не уходи в себя, не уходи в себя, не уходи в себя.» Его мутит. Как он справлялся раньше? До того, как Хенджин стал для него якорем?  — Миниии, я дома! — Прозвучал усталый голос в коридоре после хлопка входной двери. Хенджин не долго копошился у входа: скинул кроссовки у входа, бросил сумку с вещами и худи на банкетку. Парень не особо удивился тишине в ответ. Обычно его мальчик в это время готовил на кухне ужин или читал книгу в спальне. Зависело от дня недели. Хенджин сразу ушел в ванную, чтобы поскорее оказаться или под боком у Мина, или повиснуть у него на шее, как маленькая коала. Теплый душ смывал с тела пот, грязь и усталость. Когда парень вышел из душа, сопровождаемый маленькими клубочками пара, в доме царили тишина и покой. В спальне было темно и мирно лишь до момента, когда Хван не включил свет. Мин сидел на полу, забившись в угол, обложившись подушками. Когда глаза привыкли к яркости света, его взгляд встревоженно забегал. — Мини, в чем дело? Ты в порядке? — Хенджин забыл обо всем, что крутилось весь этот вечер в его голове, и ринулся к своему солнышку, что сильнее прижал к груди подушку и попытался слиться со стеной, такой же белой, как и он сам. — Мини… — ласково звал Хенджин, протягивая свои руки вперед, чтобы аккуратно сжать плечи парня. — Зайчик мой, солнышко мое, ответь мне пожалуйста. Сынмин молчал и только часто моргал. В груди горел пожар, а сознание, будто закинули на час в морозилку. Ответить. Как же ему хотелось ответить, но ни одно слово не могло вырваться с губ, которые он методично жевал. В горле появилось ощущение, что он проглотил стекольную пыль. Младший пытался вырваться из этого оцепенения, но все, на что ему хватило сил — отодрать свою руку от подушки и легонько сжать руку Хвана у сгиба локтя. «Бракованный» — именно так себя называл Сынмин после любого приступа сильной тревоги. Он боялся обратиться к врачу, потому что: «Да нет у меня никаких проблем! Что я должен сказать, что пришел, потому что немножко попереживал?!"-, боялся, что его бросит Хван, ведь: «Да кому нужен такой? Он видит меня раз через раз в соплях-слезах или я по дня два молчу. Я до сих пор удивлен, что он меня терпит.» -, боялся, что Хван останется из чувства вины, что не сможет выбраться из этого состояния, боялся, что не может понять, что с ним. Рука снова тянется к телефону. Сынмин едва чувствует пальцы рук и ног. Он так устал. Как же он устал от этих чувств, от этой чертовой тревоги, постоянного холода внутри него. «Прости, прости, прости.» Ким уже заносит палец над значком звонка, как чувство вины захлестывает его с головой, и он блокирует телефон. «Я должен справиться сам. Я не должен беспокоить других, тем более Хенджина. Ты же сам его бросил, гребаный ты Ким Сынмин! Думаешь, он примет тебя с распростертыми объятиями, стоит тебе жалобно проныть: «Хён, прости!». Ничего не будет в порядке. Он будет ненавидеть тебя каждый раз, когда будет видеть твою слабость, он будет ненавидеть тебя, за то, что ты его бросил, ничего не объяснив, он будет ненавидеть тебя.» Мин начал задыхаться и судорожно ловить ртом холодный воздух. Внутри него разжегся огонь, который поглощал весь поступающий кислород.

Мой мир: 2:54: Малыш, нам нужно поговорить! Мой мир: 2:54: Пожалуйста, Мини!!!

Бу: Я в твоем саду. И мне плохо.

Сынмин решил больше не лгать, решил, что лучше Хван будет видеть его в таком состоянии, чем снова придумывать отмазки и копаться в своих чувствах еще глубже.

Бу: Пожалуйста, забери меня. Мне так плохо.

Телефон погас. Зарядка села от холода, и Мин, обессиленный, положил телефон на холодный бетон. Прошел час пустоты. Прошел час, который так же мирно, как и Сынмин, ожидал Рождественского чуда. — Мини! — послышался крик со стороны лестницы и мир в глазах лежащего парня перевернулся, оголяя суровое небо в опустошенном взгляде.