В споре рождается истина

              Немного лета — это то, о чём мечтаешь весь год. О беззаботных днях, когда не надо вставать по будильнику, когда в твоём ежедневнике в голове не расписаны никакие задачи, и ты полностью предоставлен себе. Весь тот бурный поток жизни, в котором человек обычно барахтается, с началом июня превращается в тихий ручей. Отдых — не праздность, и полежать иногда на траве под тёплыми лучами солнца в летний день, слушая журчание воды или наблюдая, как по небу плывут облака, — вовсе не пустая трата времени.        Вот уже как неделю Мира ходила на пляж с Полиной в тайне от мальчишек. Не дожидаясь обеда, когда на речке обычно собираются все местные, две подруги с полотенцами, большим покрывалом и закусками шли в секретную точку. Место голое, на припёке, на плоском песочном берегу, отделённое от общего пляжа зарослями камышей и высокими кустами. Здесь никогда не бывает убрано из-за скопления пьяниц по вечерам. Но сейчас раннее утро, и бояться нечего. Это была традиция девочек — загорать, купаться, наслаждаться солнышком и болтовнёй о всяких мелочах.        Вода была прозрачной, с зеленоватым оттенком. Мира, прикрывая плечи руками, неуверенно шагала по берегу, моча обнаженные ноги. Пучок тёмно-русых волос на голове был скрыт за песочной панамкой, контрастирующей с тёмно-синим сдельным купальником.               — Что-то холодновато…               — Да брось, — Полина по-детски шлёпнула рукой, создавая всплеск и смеясь, — Вода тёплая!        Мира поёжилась от порыва ветра и долетевших капель воды, хмуро глядя на Морозову, спина которой наполовину уже была скрыта за гладью. Вздохнула и, пересилив себя, начала медленно идти к подруге. Всё же лучше искупаться в прохладной утренней воде, чем вообще не купаться.        Невыносимый жар подкарауливал у полудня — едва ли сейчас перевалило за одиннадцать, а пекло уже так, что, казалось, за час купания вода вокруг вскипятилась. Движения никакого: ни в воздухе, ни на воде; песок под ногами казался раскалённым. От зноя спасали только мокрые тело и волосы. Венская смотрела на голубое безоблачное небо и щёлкала орехами, а Полина загорала, держа в руках очередной скучный роман.               — Мира, — книга была захлопнута резким движением, а её хозяйка как-то спешно перевернулась на спину, закрыв лицо рукой, — Тебе кто-то нравится из мальчиков?        Венская мигом вышла из своего транса и посмотрела на подругу. Момент — и умиротворения и удовольствия от тишины как не бывало.        — Ты это к чему?               — А мне нравится, — Морозова, казалось, полностью проигнорировала соскок подруги с щепетильного вопроса. Она робко придвинулась поближе и, оглядевшись, шёпотом произнесла, — Антон.        На губах Венской играет будто бы ленивая, но вместе с тем застенчивая усмешка. Знала бы Полина о споре с Ромой и то, что Мира прямо сейчас сорвала куш.        — Это тебя книга на откровенности вывела? — подначивает.        Полина перевернулась уже на бок, ткнув под рёбра подругу и явно оскорбившись. По щекам её разлился румянец, а тёмные глаза блестели неестественно ярко.               — Я тебе тут душу выкладываю, а ты… — она потянулась за мокрым полотенцем, чтобы накрыть им лицо.               — Полин, не первый год тебя знаю. Ты такие взгляды кидаешь на Петрова…        Хлопковый кусок ткани полетел прямиком в трясущуюся от смеха Венскую. Спустя время обе подруги успокоились и сели рядышком под ясным голубым кровом неба. Волнительным было молчание для Полины, а Мира просто погрузилась в свои мысли.               — Как мне ему сказать? И нужно ли?        Интонация Морозовой была более чем взволнованной и нервной, а Мира лишь вздохнула и закусила губу — слов для ответа в голове не находилось.               — Я здесь не советчик, Поль. Я же вообще не понимаю, как…               — Так а ты представь! — мягко перебила Полина, — Если бы ты была влюблена в кого-нибудь, ты бы призналась?        Тяжело вздохнув, Мира подвигала бровями и хмуро покосилась на развеселившуюся подругу. Восьмой класс, а инфантильности как на детский сад.              — Я не могу представить просто так…               — Мир, я прошу тебя просто пофантазировать. Ничего же сложного!        «Легко сказать…» — пронеслось в мыслях у Венской. С Полиной всегда так: если не ответишь ей, то она этот ответ из тебя выбьет, поэтому отступать — не вариант. Мира повалилась обратно на покрывало, закрывая лицо ладонями и задумываясь. Несколько минут она ворочала в голове этот вопрос, но мысли лишь сильнее запутывались. Девушка не могла дать право руля своему воображению. Это ребячество. Это не в стиле Венской. Поэтому она нарочно тянула время.               — Мм… Не получается, — лениво резюмировала она, взглядом утыкаясь в голубое небо.        Полина цокнула, обиженно пиная песок. Мира закусила губу, ощущая чужое недовольство и растущую обиду, но не могла ничего с собой поделать.               — Поль, тут представляй-не представляй — всё одна хрень, — откровенно пробормотала Венская. В голову аргумента поумнее не приходило, да и продолжать говорить на эту тему, в общем-то, не особо хотелось, — Никто мне не нравится, как я тебе вообще…               — Даже Рома? Мира подавилась воздухом. У неё, конечно, была слишком развитая интуиция, чтобы не предугадать подобный вопрос. Даже больше — эмоционально Венская уже была готова, что Морозова резко спросит про Пятифана, но… всё равно. Как будто окатили ледяной водой.               — Причём здесь вообще он? — как можно более сердито буркнула Мира, а подругу, кажется, реакция развеселила.               — Вы же часто вместе тусуетесь. Даже без нас с Антоном. Колись!               — Не тусуемся мы без вас, не было такого, — Венская бросила вызывающий взгляд. Так-то было, но признание в этом означало бы позорную капитуляцию, — И вообще. То, что мы ладим друг с другом, разве делает нас… — замолчала, покатывая слово на языке, — влюблёнными? Полина задумчиво подпёрла рукой подбородок, косясь на книгу.        — Это сближает вас. Ну, просто ответь: разве ты ничего к нему не чувствуешь? Мира молчала, понимая, что медленно начинает теряться, но… да к чёрту всё. Пятифан — нет, Рома — это какая-то вселенская загадка. Первое впечатление — мудак. Второе — просто дебил. Третье и последующие — неуверенное дурак со знаком вопроса и многоточием на конце. Мира не сразу его раскусила, но ей удалось. И далеко не большой неожиданностью было, что под тоннами скандальных обложек, конечно же, скрывался человек, слепленный из того же теста, что и все остальные. И это не могло не привлекать. «Сближает вас» Дружба с Ромой была свободна от обязательств. Общались, когда им обоим хотелось, вследствие чего отношения были лёгкими, плавными, лишённые скачков, неожиданных перерывов или чрезмерной близости. Виделись редко, и это никогда не было в тягость. И было так много ясной искренности, основанной на взаимном доверии и уважении. Это нравилось Мире, это как-то странно щекотало, казалось каким-то глотком воздуха на фоне противной школьной рутины. Рома оказался не таким, каким его представляла Венская в далёком прошлом. Но между ними явно не промелькнула никакая искра, они не бросали друг другу томные взгляды, и сердце не колотилось как бешеное — как пишут обычно во всяких романах. Просто удобная для обоих дружба, наверное. Это казалось Венской наиболее логичным.               — Да я понятия не имею… — рассеяно пробормотала Мира и заметила, что улыбка подруги стала ещё шире и ехиднее, — Чего ты на меня так смотришь?               — Раз не знаешь, то и отрицать не получится.               — Иди ты, — как-то поздновато буркнула девушка, смущённо пряча глаза, — Почему мы вообще сейчас говорим о Роме, если начали про тебя и Антона?               — Не знаю. Но ты вроде и не против.        Под аккомпанемент мстительных смешков Мира выдыхает и закатывает глаза. Не вестись на провокации Полины было, пожалуй, невозможно.               — Я тебя серьёзно щас в песок закопаю. Пусть твой Антон тебя потом выкапывает.               — Это ты так от меня хочешь избавиться, чтобы с Ромой наконец встретиться?        Переспорить Полину почему-то никогда не удаётся. Мира замечает, что происходит какой-то фокус с исчезновением смысла всего разговора. И едва Морозова открыла рот, чтобы продолжить цепочку ехидств, как вдруг сзади послышались тяжёлые шаги, глушимые песком, и похабный мальчишечий смешок.               — Опаньки.        Захотелось взвизгнуть; по спине поползли мурашки от такого низкого и — чёрт — знакомого голоса, и по лицу подруги было понятно, что Венская не ошибается в своих предположениях.               — Чего тебе, Семён? — с деланым равнодушием Полина заговорила первая.               — Да так, поздороваться хотел, — даже не оборачиваясь, Мира почувствовала устремленный на себя взгляд, — С кое-кем.        Всё тело напряглось, подавляя желание скривиться от отвращения и несвоевременного беспокойства. Настроение вмиг пробило очередное дно. Какого хрена.               — Раз уж встретились, то давай перетрём, Венская?        Кажется, запас удачи на это лето был исчерпан — целый месяц Мира не сталкивалась с Бабуриным, и жизнь за это время превратилась в райскую. Жаль, что всему когда-то приходит конец. Девушка тяжело вздохнула и, не обращая внимания на одеревенелые нижние конечности, рывком поднялась с покрывала.               — Ребят, не надо.               — Валяй, — гавкнула Венская, прерывая попытку подруги остановить назревающий конфликт, — Только без лишних глаз, — она повернулась, — Полин, я ненадолго.        Семён удовлетворённо кивнул, а Венская взглядом из-под чёлки сопроводила Полину до кустов. Морозова пыталась передать что-то с помощью языка жестов и других непонятных телодвижений, явно выдавая своё беспокойство, но Мира лишь нарочито цокнула и взмахом руки отреклась от любой помощи.        Воцарившуюся тишину рывками режет лишь тихий плеск воды. Венская вскользь прошлась взглядом по округе — бутылки, стекло и дерьмовый запах сигарет. Мысленно она добавляет плюс десять очков к отвратительности сложившихся обстоятельств и затем решает прервать гнетущее безмолвие:               — Ну? Так что?        — Да ничё, — Семён находится с тупым ответом очень быстро. Он фыркнул, пристально следя глазами за каждым движением девушки, — Больно смелая? Типо хватило духу не струсить?               — Смелость города берёт, — отчеканила Мира, хотя по лицу Бабурина он не особо понял цитату.        Последовала минута молчания; они сверлили друг друга взглядом, будто выжидая какой-нибудь выходки от оппонента и готовясь парировать. За полтора года отношения Венской и Бабурина скатились в самую бездну вражды и ненависти; Семён лез и лез, используя все приёмы, чтобы подговнить однокласснице жизнь, а Венская как могла давала отпор. Обычно словами, но за последний год конфликты всё больше накалялись и выходили за рамки обычных перепалок.        Первым не выдержал Бабурин:               — Знаешь, а я ведь вырос из всех этих детских игр, — он окинул взглядом девочку с ног до головы, издевательски косясь на полотенце на плече, закрывавшее тело, — Может, закончим враждовать?        Мира встрепенулась, напряжённо отводя плечи. Очень обнадёживающие слова Семёна, пройдя через быстрое обмозгование, в итоге казались нелепой и вздорной шуткой. Венская удивлённо вздёрнула бровь, что называется, опешила, но быстро оправилась:               — Просто так?               — Ага. Ну так что? Согласна?        Нет.        Предложение заманчивое, только у Миры почему-то оно вызывало огромные подозрения и заставляло неопределённо хмыкать и хмуриться. Огромная дыра, образовавшаяся вследствие постоянных конфликтов и ругани, может быть залатана обычным «может, закончим враждовать?». Бред.        Бабурин, обрывая кропотливый мыслительный процесс Миры, сделал резкий шаг навстречу.               — Не подходи.        Казалось, он даже не пытался вслушиваться в её слова, подходя ещё ближе.               — Что за хрень? Я отказываюсь, — раздражённо крикнула Мира, чтобы выражение его лица изменилось на что-то другое. Семён поджал губы, и его светлые брови раздраженно дернулись, а крепкие руки сжались в кулаки. Наитие подсказало Венской, что полотенце, висящее на плече, необходимо срочно скрутить и вспомнить парочку приёмов Яна.        Холод и опасность дали хлёсткую затрещину, а дрожь пробежала по всему позвоночнику. Бабурин вызывал тошнотворность и неприязнь, которые интуитивно заставляли хотеть держаться на расстоянии. Масла в огонь подливало то, что Семён за эти полтора года стал ещё крупнее и скалой возвышался перед девушкой.               — Че сразу напряглась?        Они снова встретились взглядами, и Мира поёжилась. Неконтролируемая хрипота и подростковая сиплость делали голос Бабурина какой-то бранью большой и недоброй собаки.               — Может, тебя расслабить?               — Что ты сказал? — и в голосе ее послышались непрошеные истерические нотки.        Венская полагала, что это типичные придурковатые доёбы, но что-то было не так. Семён казался совершенно неуравновешенным и слишком агрессивно настроенным и продолжал наступать. Брови её медленно приподнялись над расширенными ярко-синими глазами, а губы сжались и чуть-чуть скривились. Раздражение вытесняло холодное спокойствие с каждой секундой. Дерьмо.        Она вобрала в лёгкие как можно больше воздуха, проталкивая отвратительный ком в горле:               — Стой, блять, на месте, — Семён вдруг разразился тупым громким смехом на слова девушки и сделал ещё шаг, — Тебе пояснить за личные границы?               — Поясни-ка. Давай, — прогремел своим почти утробным голосом Бабурин, заставляя Венскую впервые отступить, — Что, Ромочки нет твоего здесь?        Плеск волн стал слышнее. Лицо Миры преобразилось; каким-то суровым и холодным синим блеском, вобравшим в себя сталь, заблестели большие глаза. Никогда в своей трепотне Бабурин не упоминал Пятифана.               — Причём здесь вообще он?        Колкость дошла слишком скоро: Семён скривился и начал зыркать маленькими глазёнками по песку, будто бы совершая мыслительные процессы. Будто бы. На самом деле через мгновенье тишину разрезал недовольный нарастающий ропот.               — Я всё, блять, знаю, — злобно процедил сквозь зубы, — Как вы по лесам шныряете вместе.              — Что ты несёшь? — она раздражённо оскалилась, уже отмечая, какую часть физиономии Семёна стоит подкорректировать в первую очередь, — С какого перепугу тебе это стало интересно?              — Сучка, только попробуй втянуть его в это, — пухлое, почти бесформенное лицо Бабурина вдруг крепко оформилось, и он взревел жутко.        Мира нахмурилась ещё сильнее, не пропуская мимо ушей оскорбление, но затем… Её будто осенило. Попытка наладить отношение — блеф. Картина сложилась: Бабурин боится. Трясётся как осиновый лист от мысли, что Пятифан, будучи в хороших отношениях с Венской, может легко с ним расправиться. Семён действительно трус. Тем временем он продолжал бурчать и изливаться гадостями:        — Уебка этого… Предатель сраный. Ненавижу, сука, гандона этого…        Венская покосилась на хулигана, который поливал желчью весь белый свет и плевался на песок. От мыслей о Роме на душе стало поспокойнее — ощущение какой-то защиты закрепилось в сознании, но Мира нахмурилась от очередного укола интуиции. Безошибочное ощущение чего-то страшного и непоправимого, как снежный ком, увеличивалось.               — Ты… Сука! Обоих вас ненавижу!               «Какая же ты мразь» — прошептала или просто машинально шевельнула губами Мира, тут же пожалев об этом. Венская поняла, что рано расслабилась, но осознание своей опрометчивости пришло слишком поздно. Не успела она сообразить, в чём дело, как внезапно была оглушена резкой, звонкой и весьма болезненной пощёчиной.               — Думаешь, я, блять, по губам не прочитаю? Вслух не сказала — отделалась?        След явно остался. Начиная от скулы и до шеи, боль разрасталась с каждой миллисекундой её осмысления. Прижав руку тыльной стороной ладони к щеке, Мира сделала шаг назад, но сдаваться не собиралась.               — Мразота, — выплюнула Венская.               — Чё, блять?        Боль хлестанула, проехалась зайцем по всем нейронам тела, а вместе с этой болью проснулись ошалелая бодрость и смелость. Злость подпитывала, вытесняла остальные эмоции и с этим ничего не поделаешь. Выход — выплеснуть.               — Гниль! — крик, словно раскат грома, разразил воздух. Глаза Миры оставались сухи и горели страшным огнем, — Услышал теперь?        Под давлением Семёна в сердцах накапливалась настоящая ненависть, раздражение и дикое стремление изрубить чужое паскудство, связывающее Венскую по рукам и ногам. Тварь. Мира окинула каждую черту его тупого выражения лица своими горящими глазами; зубы противно скрипели, а ногти до крови впивались в тонкую кожу на ладонях. Паскудник. Страшная ярость вдруг крепко вцепилась в тело сильными лапами, наседая на грудь и спину. После раската грома бьёт молния. Думаешь, на меня так просто можно напасть? С нихуя?        Трус. Лицо Семёна мгновенно вспыхнуло, и в ту же минуту раздался жёсткий удар и последующий собачий скулёж. Мира бьёт прицельно точно, как её учил Ян. Кулак летит прямо в мышцы рядом с кадыком, а вложенная в него сила прямо пропорциональна ярости. Семён откашливается, делая несколько шагов назад. Мира не проронила не слова. Молча скидала вещи в сумку, подцепила покрывало и дикой, неразмеренной походкой скрылась за кустами. Лихорадочный скачок вмиг осел, возвращая привычную невозмутимость, когда Венская увидела Полину. Подруга тут же заприметила красный след и открыла рот, но Мира оборвала её бескомпромиссным:               — Роме ни слова.              

***

              Рома тщетно старался сосредоточиться на работе. Даже рукава засучил. Но пословица, видно, не работала — дела садовые ни в какую не шли. Было стойкое ощущение, что телом Пятифан пытался учиться высаживать цветы, а мыслями витал где-то в облаках. Без Миры на практике было объективно скучно. Во-первых, теперь Рома чувствует себя единственным лохом, который торчит на школьных грядках, пока все хорошо проводят лето; во-вторых, он не знает, когда ему сбегать с практики. Может, прямо сейчас? Или он уже на сверхурочных, потому что тётка-захвост как-то подозрительно долго не повышает на горе-садовода голос. — Молодец, Пятифанов. Можешь же иногда делать работу как следует, — даже похвалила его. Ага, как будто он за эти две недели балду гонял — вообще-то ему любая клумба как родная стала. А ещё у него, кажется, развилась аллергия на всё, что связано с цветами: на пыльцу, на насекомых и даже на садовые инструменты. Маргаритки, астры, миралибис… Миралибис. Каким образом он вообще это запомнил? А, да. Рома же в первый день отработок случайно тяпкой выдернул этот миралибис вместо сорняка. Потом ему такое устроили, что он ещё долго матами будет этот цветочек покрывать… … Блять. Ну самому себе-то можно признаться, да? Просто в мыслях сказать. Ничего же не будет с этого. Ну о Мире он думал, поэтому и запомнил этот мира-либис. Рома тряхнул головой и провёл глазами по округе, в который раз отвлекаясь даже от ничегонеделанья. Нащупал в кармане штанов пачку. Последняя осталась — просто так нельзя тратить. Вокруг было лишь пару знакомых лиц, и даже сигаретку не у кого стрельнуть — все некурящие. Тоска.        И опять Пятифанов вернулся к тому, с чего начал. Самозащиты ради, о Венской тяжело не думать — не любой пацан осмелится обманывать Рому Пятифана, говоря, что осталось пятнадцать минут, а на самом деле до конца практики целых полчаса. А вот Венская вообще не парится — надула, как лоха. С другой стороны, разве Рома отказался бы, если бы Мира сказала правду? Как будто его заботят какие-то пятнадцать минут. Дайте только повод, и он вообще на эту практику не пойдёт. Да и похуй вообще — сбежали и сбежали. От захвоста, конечно, получили на следующий день, но зато весело было. Ещё и Антона с Полиной встретили. Мир тесен! Мир.        Да блять.        Рома вонзил тяпку в землю и вытер со лба пот. Желание стрельнуть у какого-нибудь незнакомого старшеклассника сигаретку не отпускало, но Пятифан стойко держался — в такую жару идти курить равняется добровольному походу на эшафот. Рывком парень поднялся с корточек и потянулся, ощущая всю тяжесть работы садоводом на своей шее и спине.        Откровенно говоря, Пятифан заебался. С него на сегодня точно хватит — дело итак в гору не идёт. Есть вещи и поважнее в планах. Точнее говоря, в голове почему-то резко щёлкает тумблер, и Рома просто не может игнорировать свой внезапный порыв прошвырнуться по лесу.        Просто так. Совершенно бесцельно ноги идут, руки в карманах, глаза направлены в дорогу. А мыслями он уже где-то далеко — там, где оказался бы спустя тридцать минут обычного шага, но сейчас, находясь в режиме «я что-то задумал», потребуется максимум пятнадцать. Сегодня для парня был сумасшедший и суматошный день, и ему необходимо было просто сесть где-нибудь и подумать в тишине. И он знает, где находится такое место. Рома довольно явно ощущал себя в том состоянии, как говорят местные дон жуаны, «когда тебя плавит». Далеко не от солнца и тридцатиградусной жары. В голове полный бардак, а в теле ощущение, как будто встал с электрического стула — уставший, полуживой, но заряженный. Удивительно, что двухчасовая нагрузка на цветочной поляне может так выматывать. Последняя сигарета автоматически оказывается зажатой между двумя пальцами.        Ну да, нагрузка. Физическая. И плавит его тоже из-за того, что идёт слишком спешно и слишком целенаправленно. Конечно. И самообманом в последнее время он точно не балуется. Появление кедров и сосен в поле зрения кажется каким-то неожиданным поворотом. Рома сразу оценивает, насколько баллов по шкале «абстрагирования от реальности» он сегодня тянет, и понимает, что тут все десять из десяти. Парень видит знакомую просеку, извивающуюся и чётко очерченную, но целью Пятифана является далеко не дом Петровых, поэтому он сворачивает и идёт по чаще, изредка поглядывая на засечки на коре.        Через несколько минут деревья начали редеть, будто зелёная дверь сама распахивалась перед гостем. Раскидистые ветви уходили высоко вверх, скрывая в своей тени домик на дереве. Рома остановился и запрокинул голову. Густой полог леса наверху — и память о последних днях мгновенно вернулась вместе с зудом от комариных укусов. Всё было ему здесь знакомо до мельчайшей подробности; и именно в этом месте парень чувствовал, как кто-то лёгкой рукой проходится по тонким струнам души, пробуждая ностальгию. Рома знал, зачем сюда пришёл и точно не чувствовал в своих действиях чего-то иррационального. Он не был здесь с прошлого лета, и сразу заметил, что, чтобы достать верёвочную лестницу с сука, ему достаточно просто встать на цыпочки. Усмехнулся. А ведь раньше Роме приходилось использовать подручные средства в виде палки, коряги или крепкого плеча Бяши. Руками начал цепляться за узкие перекладины, забираясь наверх. Внутри домика, естественно, ничего не изменилось. Не спеша Рома осмотрелся, с определённым интересом разглядывая каждый уголок и ища место, где бы приземлиться.        Три года прошло с момента, как впервые деревенские ребята нашли высоченную сосну с толстостенным стволом, по сколько ни запрокидывай головы — не увидишь вершины. И решили построить на ней самое настоящее убежище, берлогу, штаб-квартиру. Пятифан тогда пообещал собрать больше народу и сделать всё быстро и чётко. Но не собрал, и идея так и осталась нереализованной. В глазах товарищей по крайней мере.        Рома сделал всё сам. Бяша подсобил, но не обошлось без подписания договора о неразглашении местонахождения тайного пристанища. Пятифан, может быть, поступил не совсем по-пацански и совсем не по понятиям, но он жаждал иметь в собственности этот деревянный домишко и все права на него. Это что-то типо личного уголка, царских чертог, доступ в которые был закрыт абсолютно для всех. Абсолютно для всех, да не всех. К примеру, Бяша здесь легко прописался, да и Мира каким-то образом была принята в круг тех лиц, которым дозволялось находиться с Ромой под одной деревянной крышей. Каким-то образом.        Пятифанов делиться не любил. Но Венской каким-то чудом позволялось всё то, что не разрешалось никому другому. Журналы с выцветшими картинками, старые подушки и обёртки от конфет заставляли Рому тепло улыбнуться. Чувство ностальгии казалось осязаемым — сразу же всплыли воспоминания о тёплых летних вечерах около мангала с жареными сосисками; бородатые анекдоты Бяши, от которых Рома демонстративно закатывал глаза, но сам еле сдерживал смех; чтение новеньких комиксов про черепашек ниндзя. Чувство принадлежности к этому месту не отпускало, и парень просто развалился в куче подушек, расслабленно вытягивая длинные ноги. Какие-то смутные моменты из прошлого бродили в голове; перенесённые минуты, которые воображение выхватывало из памяти, оживали в виде веяний, прикосновений и звуков. В голове сразу складывается впечатление, что мы имеем здесь дело с необычайно сильным приступом ностальгии. Но восторга у Пятифанова это не вызывало — лишь больше тяготило.        Пришёл подумать, порассуждать, покопаться в себе, а мысли всё равно в куче. Роме было до сих пор как-то невесело; пламенное чувство в груди не давало покоя, но парень противился очередному безрассудному порыву. Как будто игра на два фронта — сидеть здесь и слушать шелест листвы за окном… или, может, сорваться с места и совершить ещё один необдуманный поступок?        Лес спустя минуту стал каким-то быстрым и мелькающим. Такой же прохладный, смолистый, густой. Ещё и изведанный вдоль и поперёк чисто из-за спортивного интереса. Хотя… почему же этот поступок необдуманный? Вполне себе обоснованный. Олимпийку же надо возвращать.              

***

              — А ты вырос.        У Ромы только один вопрос: кто эти сверхлюди, у которых развито чувство интуиции? Это долбанное шестое чувство, которое должно че-то там шептать, направлять, подсказывать. У Пятифана оно вообще хоть есть или это какая-то очередная природная привилегия?        Какого хрена?              — И тебе привет, — Рома говорит сквозь зубы, стараясь расшевелить закостенелые лицевые мышцы и выдать хоть что-то помимо разочарования, — Ян.        Венский нарочно ухмыляется и давит надменную лыбу, смотря свысока. Рома молит всех несуществующих богов, чтобы сейчас обошлось без всяких издёвок. Ему не до этого.               — Я, конечно, всё знаю, но ради приличия спрошу. Чё припёрся?        Когда-нибудь это должно было произойти, но почему-то случилось намного раньше и совершенно не в тех обстоятельствах. Они стоят на лестничной клетке. И выглядит Пятифан загнанным, словно лошадь, как будто на всех порах мчался именно к Венскому. Так-то оно так, только немного не так. И по недовольному лицу Яна видно, что он это тоже понимает.              — Мира дома? — слова дались тяжело. Роме было… неловко. Он бы с лёгкостью спросил у любого другого члена семьи Венских — он с ними просто не был знаком, — но рядом с Яном он ощущал себя действительно неуверенно. Как маленький шуганный пацан.               — Не-а.        Помолчали.               — Ну, я тогда пошёл.               — Ага, удачи.        Зараза.        Рома краем глаза воровато поглядывал в квартирный тамбур, а Ян, заметив, специально закрыл весь обзор своей широкоплечей фигурой. А вот это уже тянет на говнюка.              — Проводить не хочешь? — нарочно громко говоря, поинтересовался Рома.               — Отчаливай уже.        Стоило ли говорить, что об олимпийке стоит забыть?        Максимально недовольно Пятифан разворачивается на сто восемьдесят и спешно спускается на первый этаж. Как только подъездная дверь за ним закрывается, парень облокачивается о стену, пытаясь отдышаться и успокоить бешеное сердце.        Дерьмо. Идиот.        Пальцы зарываются в отросшие чёрные волосы, а челюсти сомкнуты до неприятного скрежета. Заряд энергии неожиданно кончился. В голове какая-то неразбериха и гул, мысли во что-то относительно адекватное и цельное собираться не хотят совсем. Среди всего этого балагана болтается благоразумие. Повесилось. И сигареты кончились. Дерьмище.        Пятифанов прошелся до площадки, мотая головой и выпуская напряжение. С закрытыми глазами он трет виски, не сразу замечая, что его кто-то зовёт.               — Рома!        Он жадно вдохнул горячий воздух, пытаясь совладать с картиной реальности. Разворачивается, чтобы затем облегчённо выдохнуть. Тёмно-русые волосы Миры рассыпаются по плечам и спине, когда она подбегает к нему. Губы её дергаются, по обыкновению, расплываются в полуулыбке, и только затем она начинает говорить:               — Привет. Ты прости Яна, он сегодня не в духе.        Её спокойный голос пронизывает до самого позвоночника, действуя лучше любого пустырника. Рома смотрит куда-то в сторону, не решаясь своими дикими глазами пугать подругу. Опять глубоко втягивает воздух и на выдохе собирается воедино, более-менее ровным тоном говоря:               — Ничего, бывает. Тёмно-серая спортивная кофта мельтешит перед глазами, будто собака, виляющая хвостом. Пятифан, осмелев, переводит взгляд на девушку, которая протягивала его олимпийку. Мира рассказывает что-то про стирку и сигаретный запах, но Рома не особо вдупляет в данный момент. Невольно она потёрла скулу, на которой лишь очень пристрастный взгляд мог обнаружить лёгкую припухлость после небрежной пощёчины. И Рома — боже — замечает.               — Это что?        Рома неотрывно смотрел перед собой. Сдвинул брови, отчего обозначились резче скулы и лицо приняло гневное выражение. Всё внимание фокусируется на крупной красной полосе продолжительностью от скулы до нижней челюсти. Он наклонился и, несмотря на возражения девушки, отдёрнул прядь волос, покрывавшую явный след от удара.               — Не надо, — спокойно сказала Мира и убрала чужую руку со своей щеки.        Пятифана будто выбивают из колеи её настойчивость и непоколебимость. Он смотрит донельзя выразительно, открыто и эмоционально, но встречает лишь бесстрастный взгляд синих глаз.        Вопросы так и крутятся в голове, но Рома зациклен лишь на одном:               — Кто?        Все попытки уложить целый ураган чувств в одно слово успехом не увенчались — Мира лишь повела плечами, продолжая мять в руках ткань олимпийки. Как будто ничего и не происходит.              — Ром, я справлюсь сама. Не волнуйся.        «Блять, я с этими Венскими окочурусь точно, » — пролетает в мыслях у Ромы и тут же сливается с тоннами всевозможных ругательств в сторону этого дебильного упрямства. В груди как-то тоскливо и неприятно сжимается. Очевидно, Роме совсем не нравился этот разговор, но больше цепляло то, что Венская упёрто молчит. Почему?        — Мира, какого хуя?               — Я дала сдачи.        Как будто бы это всё, блять, объясняет!        Она смотрит настолько искренно и без вины, что в её глазах Рома читает: «никакого сочувствия и пощады нервам Пятифана». Он никогда не выносил этих ясных синих глаз, ведь вся его злость моментально сходит на нет. Протяжно стонет, запрокидывая голову и раздумывая, как к Венской вообще подступиться.        Очевидно, что никак.              — Доверяешь мне? — его добивает Мира, ещё раз переворачивая всё внутри парня вверх дном.        Рома закусывает губу, смотря сверху вниз на девушку. Доверяет, но…        Но контраргументов, собственно, и не было. В самом деле, она имеет право требовать именно столько Роминого доверия, чтобы просто заткнуться и положиться на её благоразумность. Чтобы не слышать скепсиса и выяснения ненужных обстоятельств — Мира всё равно ничего не скажет. А это огромное количество доверия.               — Я хочу помочь, — звучит уверенно, его голос был уже ровен и абсолютно спокоен, и лишь пылающий взгляд глаз выдавал его крайнее возбуждение.               — Ты итак во многом мне помог, Ром, — улыбается. Под ребрами каждый раз что-то будто бы шевелится и разливается мягким теплом при виде этой светлой улыбки, и Пятифан даже с некоторой досадой чувствует, как привычная хандра и горячность медленно отпускают его. Наверное, это и была причина, почему Венской всё дозволяется. Рома закрывает глаза, будучи всё ещё ведомым какими-то своими желаниями, прислушивается к себе. Если удача-дура существует, то он чувствует, что сейчас ему повезёт.        Тёплые, прогретые солнцем волосы оказываются слишком близко. В нос ударяет запах речной воды и свежести, и Рома чувствует, что по его шее скользят ещё не совсем высохшие пряди. Широкие мозолистые ладони останавливаются на девичьих лопатках, бережно поглаживая и прижимая ещё ближе. Не увернуться, не вывернуться. Было бы сопротивление — Рома обязательно бы отпустил. Но сопротивления не было. Мира принимает эти цепкие объятия, приподнимая слегка голову и укладывая подбородок на чужое плечо. Глаза — чистые васильковые, и такие яркие, что с ними даже солнце не идёт ни в какое сравнение.        Дерьмо.        Рома не мог сказать, о чём он тогда думал и чем руководствовался, но, когда они оба отстранились, ему стало вдруг нестерпимо жалко, что момент близости оказался таким коротким.        Но признаться в этом он не решился бы даже самому себе. Как и в том, что он попросту не мог после этого ограничиваться в объятиях.        Не жди от меня больше уступок.